рок, а может быть, и шулер. И прогнала. При довольно драматических
обстоятельствах.
- Он будто бы хотел убить ее?
- Ах, ты знаешь? Я напрасно это тебе рассказываю.
- Нет, нет, я знаю только последний эпизод. Она его прогнала, и он
грозился убить ее. Мне это передала мама на вокзале, при очень короткой
встрече. Все остальное я слышу впервые. Мне все это очень интересно,
рассказывай, пожалуйста.
- Из этой истории Варя поняла: независимость не дается кем-то,
независимым человек становится сам, если всему вопреки способен творить
добро. Так она и живет теперь. И я тебе скажу: если бы не Варя, я бы не
смогла перенести все, что на меня обрушилось. Это Варя мне сказала: "Будут
предлагать тебе город для ссылки, называй Уфу: там Саша. Обязательно найди
его, оставь открытку до востребования, и он тут же откликнется".
Боже мой! Значит, Варя не забывает его...
- Почему же ты не бросила мне открытку?
- У тебя и так сложное положение, Саша, я не хотела быть тебе обузой.
31
Плевицкая ни в чем не признавалась, ломала комедию. Тем не менее факты,
да и само исчезновение Скоблина ее уличали. Процесс освещала вся пресса.
Газеты, ни одной из них Шарок не пропускал, обвиняли французское
правительство в покровительстве большевикам, полицию в том, что помогла
похитителям Миллера запутать следы. Но ни на кого из советских резидентов
ни следствие, ни суд не вышли, никто назван не был. Плевицкую приговорили
к двадцати годам каторжных работ, фактически к пожизненному заключению.
Эмигранты ликовали. Бурцев заявил: "Пусть гниет в каторжной тюрьме".
Но РОВС фактически был разрушен. Третьяков по-прежнему аккуратно
записывал разговоры в штабе, но они не представляли интереса. Штаб
неделями пустовал, нечем было платить жалованье даже охраннику.
Во время процесса Плевицкой Шарок решил, что сейчас самое время выйти
на Вику Марасевич. Вика была у Плевицкой в Озуар-ла-Ферьер, название этого
городка склоняют в газетах на все лады, Вика напугана и, если напугать еще
сильней, сдастся. Практического применения ей пока не видно, однако может
наступить момент, когда понадобится. Но к тому времени она придет в себя,
объявит, что ее шантажируют, характер Вики он знает. Сумела уйти от них в
Москве, здесь и подавно сумеет. А сейчас она деморализована, подавлена,
суд над Плевицкой продолжается - никуда не побежит.
Операцию с Викой Шарок поручил сотруднику по кличке "Сухов". Сам он
войдет в контакт, когда того потребует дело. При нем "Сухов" позвонил
Вике, сказал, что привез ей письмо от брата и лучше всего бы им
встретиться в каком-нибудь музее, скажем в Лувре. Единственный для него
возможный день встречи - завтра, желательно в первой половине дня, точный
час пусть назначит Вика. Он мог бы прислать письмо по почте, но, как
предупредил Вадим, письмо ничего существенного не содержит, главное - это
то, что он должен передать на словах.
После некоторого молчания Вика спросила:
- Простите, как вас зовут?
- Петр Александрович.
- Скажите, Петр Александрович, там что-нибудь случилось?
Тщательно проинструктированный Шароком "Сухов" ответил:
- Виктория Андреевна, вы меня ставите в затруднительное положение.
Извините за московский оборот речи, но это разговор не для телефона. В
числе других дел есть и наследственные. Кстати, приношу вам свои искренние
соболезнования по поводу кончины вашего батюшки.
О смерти Профессора Марасевича Шарок узнал из газет. "Наследственные
дела" - приманка, на которую Вика должна клюнуть.
Однако Вика молчала. Шарок подал "Сухову" знак, и тот сказал:
- У вас нет желания встретиться со мной, а у меня нет причин
настаивать. Наоборот, мне же спокойнее. Пусть Вадим ищет другие пути. Я с
вами прощаюсь.
- Нет, нет, - перебила его Вика, - подождите. Я обдумываю, когда нам
удобнее встретиться. В Лувре, в двенадцать часов возле касс, вас
устраивает?
- Устраивает.
- Как я вас узнаю?
- Я бывал на Староконюшенном, у Вадима, и я вас отлично помню.
Возможно, и вы меня вспомните. Я буду один, надеюсь, и вы тоже.
На следующий день к двенадцати часам Шарок и "Сухов" подъехали к Лувру.
Вика прохаживалась возле касс. Шарок показал ее "Сухову". Несколько минут
они рассматривали публику возле музея - не привела ли Вика кого-нибудь.
Впрочем, рассматривал "Сухов", Шарок любовался Викой, вспоминал барскую
квартиру Марасевичей на Староконюшенном, знаменитых людей, бывавших там,
баловней славы. Вика и в Москве здорово смотрелась, видная баба, ничего не
скажешь.
Убедившись, что "хвоста" нет, "Сухов" подошел к Вике. Поздоровались,
вошли в музей. Шарок последовал за ними, поднялся по широкой лестнице,
вошел в зал. Вика и "Сухов" уселись на скамейке. Шарок прохаживался вдоль
стен, делал вид, что рассматривает картины.
О смерти отца Вике сообщила Нелли Владимирова, Шарль принес ей газету
"Известия" с некрологом. От Вадима ни слова. И его жизнь не интересовала
Вику Наследственные дела?! Мамины драгоценности всегда принадлежали ей,
они и сейчас у нее. Вадим хочет поделиться тем, что осталось после отца?
Исключено. Скупердяй и жила. И вообще она никого не желает видеть из
советских. И все же согласилась на свидание. Черт его знает! Вдруг в
бумагах отца обнаружено нечто серьезное? Предки-то были в родстве с
гетманами. Возможно, есть богатые родственники в Европе, даже имущество,
на которое она имеет право. Может быть, у отца зарегистрированы на Западе
медицинские открытия, патенты, о которых не знают Советы? Возможно, Вадим
сам хочет навострить лыжи, приехать сюда корреспондентом и остаться, в
Советском Союзе ужас что творится! Вадим ей здесь никак не нужен, но если
есть патенты или имущество, то их без Вадима не получишь - тоже наследник.
Во всяком случае, у себя на шее она ему сидеть не позволит. В общем, надо
все узнать.
Петра Александровича она совершенно не помнила. Худощавый, даже худой
молодой человек. Скромно одет. Улыбается. Вытащил из кармана пиджака
конверт, вынул из него бумагу, не выпуская из рук, показал Вике.
- Вам знаком этот документ, Виктория Андреевна?
Она вгляделась и похолодела. Это было обязательство о сотрудничестве,
данное ею в свое время на Лубянке. Проклятое прошлое, проклятая страна!
Петр Александрович свернул обязательство, положил в карман, повторил свой
вопрос:
- Так как, Виктории Андреевна, припоминаете?
А что они ей сделают? Тут не Москва! Кликнет полицейского и передаст
ему этого советского шпиона! Посмел шантажировать ее какой-то фальшивой
бумажкой. Эта бумажка прежде всего уличит его самого.
- Нет, - ответила Вика, - я не знаю этого документа. Может быть, мы
пройдем в полицию и там разберемся?
- Не нужна нам полиция, Виктория Андреевна, - улыбнулся Петр
Александрович, - набегут корреспонденты, опубликуют документ в газетах,
вам будет трудно опровергнуть графологическую экспертизу, трудно будет
объяснить свои связи с госпожой Плевицкой и посещения Озуар-ла-Ферьер. Все
это очень заинтересует публику Госпожа Плевицкая изобличена, и связь с
вами, сотрудником НКВД, добавит новые обвинения в ее адрес, да и вас
изобличит. Перед тем как идти в полицию, надо хорошенько подумать.
Слова этого мерзавца, произнесенные с ласковой улыбкой, не пустая
угроза: поломают жизнь и ей, и Шарлю. За границей они так же безнаказанно
творят свои дела, как и в Москве на Лубянке! Среди бела дня похитили
генерала Миллера, а еще раньше генерала Кутепова, убили невозвращенца
Игнатия Райсса. Подумать только: Скоблим - генерал, Плевицкая - знаменитая
певица, и те на них работали!
- Я не намерен обременять вас, - добавил Петр Александрович. -
Возможно, мы попросим вас оказать нам кое-какие мелкие услуги, никак не
нарушающие законы Франции. Мы ни разу вас не беспокоили, не было
необходимости. Необходимость появилась в связи с делом Плевицкой. Вы у нее
бывали, мы хотели бы знать, о чем вы разговаривали.
- Ни о чем особенном! Надежда Васильевна рассказывала о своей жизни,
пела иногда, вспоминала Россию, она глубоко верующий человек, показывала
мне их церковь. Я поражена, потрясена всем, что произошло!
- Вот и прекрасно! Это и напишите. Принесите в следующий четверг, в это
же время, на это же место. Но предупреждаю вас, Виктория Андреевна, не
вздумайте делать глупостей. Первый же ваш нелояльный шаг, и немедленно во
всех газетах появятся ваши фотографии, ваше обязательство, даты ваших
встреч с Плевицкой. Надеюсь, вы будете благоразумны.
После этой встречи Шарок приказал "Сухову":
- Тяните потихоньку, что принесет, то и ладно. Держите на длинном
поводке. Встречи только в общественных местах: музеи, галереи, выставки.
Вскоре приехал Эйтингон. Операцию с Викой одобрил, но посоветовал
действовать осторожно. Люди богатые, в деньгах она не нуждается, идейных
побуждений нет. Значит, только страх, а это в _данном случае_ мотив
ненадежный. Вика сейчас его не интересовала, Шарока переориентировал на
испанцев; переправлял их в Мексику, сколачивал там мощную диверсионную
группу, дело вел широко, денег не жалел.
Эйтингон и в Париже держался столь же уверенно, как и в Москве. Даже
любовницу не прятал, Шарок позавидовал: чувствует себя хозяином, а он
робел, жил монахом. Связываться с проститутками побаивался - наваришь
какую-нибудь гадость, все деньги угрохаешь на врача или нарвешься на
сутенера, влипнешь в историю, и прощай карьера. Ему бы какую-нибудь
постоянную бабу найти, лучше всего было бы с Викой, но с Викой Эйтингон
оказался прав.
Как и было договорено, через неделю "Сухов" в сопровождении Шарока
подъехал к Лувру. Прошли в зал. Вика ждала на скамейке. Но "Сухов" к ней
не подходил, рассматривал с Шароком картины, прошли и в следующий зал, не
упуская Вику из виду. "Сухов" изменил внешность, приклеил усы, бороду.
Народу было немного, Шарок и "Сухов" заметили двух типов, которые целый
час не покидали зал, что за типы, догадаться было нетрудно. Потом типы
ушли, вслед за ними ушла и Вика.
Эйтингон высказал предположение, что Вика во всем призналась мужу, тот
связался с Сюрте, с контрразведкой, предложил через Вику выйти на
советских агентов, за это ей простят московские девичьи шалости.
- Не трогайте ее пока, - сказал Эйтингон, - надобности в ней нет.
Придет время, будете думать.
Много общаясь теперь с Эйтингоном, Морнаром, встречаясь с людьми из
Испании и направляя их в Мексику, Шарок получил представление об основных
участниках предстоящей операции. В Москве ею руководил Судоплатов, здесь -
Эйтингон. Бабенка эта - Эустасия Мария Каридад дель Рио - не только
любовница, но и помощница Эйтингона. Дочь богатого кубинца, была замужем
за живущим в Барселоне испанским аристократом Меркадером, имеет от него
пятерых детей, женщина экзальтированная, ушла от мужа, жила с детьми в
Париже, вернулась в Барселону, вступила в коммунистическую партию и была
завербована Эйтингоном. Дети находились под ее влиянием, один из них,
Рамон Меркадер, и назывался ныне Жаком Морнаром. Как и мать, завербованный
Эйтингоном, отправился в Москву, там, в разведшколе, Шарок его и видел. В
Москве Рамон пробыл год с чем-то, в Париж прибыл уже под именем Жака
Морнара, сошелся с Сильвией Агелофф, познакомился с Росмерами, и все с
одной целью - проникнуть в Кайоакан к Троцкому.
Пришло официальное сообщение: Ежов освобожден от должности наркома
внутренних дел. Итак, свершилось. Можно считать, что Ежов уже покойник Не
имеет значения, когда его посадят и расстреляют - через неделю, через
месяц или через два. На его место назначен Берия. Как пометет новая метла?
Хотелось, конечно, Шароку обсудить все это с Эйтингоном, но не решился:
незачем выказывать беспокойство. Эйтингон обронил как-то в разговоре, что
Кобулов, ближайший человек Берии, покровительствует Абакумову. Значит, и у
Шарока есть в верхах заручка. Поживем - увидим. Перетряска будет, но их
отдел вряд ли пострадает, для "хозяина" центральная задача - Мексика, кто
ее готовит, тех не тронут. Тронут, если не выполнят задачу. Хотя и
медленно, но все идет хорошо. Сильвия вернулась в Америку. Меркадер
остался пока в Париже, сославшись на коммерческие дела. На самом же деле
Эйтингон решил заменить его паспорт на более надежный. Таковым оказался
паспорт канадского гражданина югославского происхождения Тони Бабича (Tony
Babich), погибшего в Испании. "T" было переделано на "F", "o" на "a",
между "F" и "a" вписали "r", последнюю букву "y" изменили на "k".
Получился "Frank". То же самое проделали с фамилией, вместо "Babich"
получился "Jackson" - канадский гражданин Франк Джексон, родился в
Югославии 13 июля 1905 года, натурализовался в Канаде в 1929 году. Паспорт
подделывали в Москве опытнейшие мастера. Все было готово в августе. Рамон
Меркадер, он же Франк Джексон, он же Жак Морнар, получил наконец
возможность отправиться в Америку, где его ждала Сильвия.
32
Многочисленная немецкая делегация, сопровождаемая охраной и прислугой,
вылетела из Берлина на двух четырехмоторных самолетах "кондор". На одном
из них, личном самолете фюрера, летел Риббентроп. В Москве приземлились в
полдень 23 августа. Делегацию отвезли в здание бывшего австрийского
посольства, переданного теперь Германии. Наскоро пообедав, Риббентроп
поспешил в Кремль. Переговоры с Молотовым назначены на 15:30. Вечером
предстоит встреча со Сталиным. Однако, войдя в кабинет Молотова,
Риббентроп увидел там Сталина.
Это был ЕГО ход, ОН решил сразу же огорошить гитлеровского министра. Но
держался просто, радушно, благожелательно. ОН не дипломат, ОН здесь
_хозяин_, арбитр. Спор может решить одной фразой,
одним своим словом. Он
сидел в кресле, внимательно слушал Молотова, Риббентропа, переводчика
Павлова. Советский проект пакта был краток: в отношении друг друга СССР и
Германия обязуются воздерживаться от насилия, агрессии, нападения. Если
одна сторона окажется объектом военных действий со стороны третьей
державы, другая сторона эту державу поддерживать не будет. Споры стороны
будут разрешать исключительно мирным путем. Договор заключен сроком на
пять лет и вступает в силу после ратификации.
Риббентроп предложил поправку: договор заключен не на пять, а на десять
лет и вступает в силу немедленно после подписания. Торопятся, а потому
хотят задобрить. Ну что ж, можно согласиться, советский народ это
поддержит: если договор вступает в силу немедленно, значит, немедленно
вступает в силу и мир.
Перешли к секретному протоколу. Риббентроп вынул из кармана сложенный
вчетверо лист бумаги, передал переводчику Хильгеру. Хильгер зачитал его
пункт за пунктом. Риббентроп, не отрываясь, смотрел на Сталина. Но на лице
Сталина ничего нельзя было прочитать. Прикрыв глаза, он слушал Хильгера,
по-русски читавшего протокол о разграничении сфер интересов обеих сторон в
Восточной Европе... Гитлер открывает ЕМУ путь в Прибалтику и отдает
половину Польши, а вопрос о самом ее существовании они решат в дальнейшем.
ОН должен еще подумать, что ЕМУ выгоднее: иметь общую границу с Германией
или сохранить между ними какой-то обломок Польши.
- Это все, господин Сталин. - Хильгер положил листок на стол.
Сталин заговорил медленно, с паузами, давая возможность Павлову
переводить.
- Я думаю, протокол в основном приемлем. Будет полезным упомянуть об
интересах Советского Союза в Бессарабии. Всем известно, что Бессарабия
всегда входила в состав России и была оккупирована Румынией в 1919 году.
Выслушав перевод, Риббентроп сказал:
- Я вас понял, господин Сталин. Я немедленно запрошу согласия господина
Гитлера. Я надеюсь, что ответ будет скорым и положительным.
Ответ пришел через два часа:
"Да, согласен. Гитлер".
Подписание документов перенесли на полночь.
На церемонию подписания Сталин приказал пригласить начальника
Генерального штаба Шапошникова. Присутствие бывшего полковника царской
армии будет импонировать немецкому генералитету, в прошлом - кайзеровским
офицерам. Пусть знают, что ОН уничтожил только нескольких изменников, а
основная масса офицеров за НЕГО.
Молотов и Риббентроп подписали договор и протокол. Как положено,
обменялись папками и рукопожатиями. Риббентроп попросил соединить его по
телефону с Гитлером. Прямая связь была установлена накануне. Взволнованный
и довольный собой, Риббентроп радостно доложил фюреру о том, что все
документы подписаны, миссия увенчалась полным успехом. Разговаривая с
Гитлером, Риббентроп по ошибке опустился в кресло Молотова.
"Совсем ошалел от восторга", - подумал Сталин.
Перешли в комнату, где был накрыт стол с винами и закусками. Там их
ожидали корреспонденты и фоторепортеры. Все пили и закусывали стоя.
Сталин сел в кресло у стены, пригласил Риббентропа сесть рядом. Возле
Риббентропа встал немецкий переводчик Хильгер, возле Сталина - русский
переводчик Павлов.
- Интересно знать, как господин Риббентроп рассматривает
советско-японские отношения? - спросил Сталин.
Риббентроп выслушал перевод, в знак искренности приложил руку к сердцу:
- Господин Сталин, могу вас заверить, что германо-японская дружба _ни в
коем случае_ не направлена против Советского Союза. Более того, мы,
господин Сталин, в состоянии внести вклад в дело улаживания разногласий
между Советским Союзом и Японией. Я готов энергично действовать в этом
направлении.
Несколько часов назад ЕМУ вручили донесение с Дальнего Востока.
Наступление советских войск в районе Халхин-Гола успешно развивается,
основные силы японской армии полностью окружены. Риббентроп этого,
конечно, не знает.
- Советский Союз не боится войны и готов к ней, - сказал Сталин. - Если
Япония хочет мира, тем лучше. Конечно, помощь Германии может быть полезна.
Но мы ни у кого помощи не просим. Мы рассчитываем только на свои силы.
- Конечно, конечно, господин Сталин, вы абсолютно правы. Никакой новой
инициативы Германии не будет. Я просто продолжу с ними беседы, которые
веду уже несколько месяцев.
Понимает! Напрасно Геринг называл его некомпетентным.
Возле них возник человек с фотоаппаратом.
- Господин Сталин, - торжественно произнес Риббентроп, - позвольте
представить вам господина Гофмана, личного фотографа и друга господина
Гитлера.
Сталин пожал Гофману руку, улыбнулся, показав на стол.
- Когда мы с господином Риббентропом перейдем к столу, мы выпьем за
ваше здоровье.
Взволнованный фотограф ответил:
- Ваше превосходительство, для меня большая честь передать вам
сердечный привет и добрые пожелания от моего друга Адольфа Гитлера. Он был
бы рад лично познакомиться с великим вождем русского народа.
- Прошу вас, - ответил Сталин, - передать господину Гитлеру, что и я
был бы счастлив с ним познакомиться.
Затем Гофман сделал шаг назад, установил аппарат, сфотографировал
Сталина с Риббентропом, поблагодарил и отошел к столу.
- А что вы думаете о Турции? - спросил Сталин. Турция граничит с
Советским Союзом, Турция владеет проливами - Босфором, Дарданеллами, - это
выход советского Черноморского флота в Средиземное море, а следовательно,
в Мировой океан. Проливы - давняя и острая проблема русской политики.
- О господин Сталин! - воскликнул Риббентроп. - Я делаю все, чтобы
добиться дружеских отношений с Турцией. Но с турками очень трудно
договариваться, господин Сталин.
- Да, - подтвердил Сталин, - турки всегда колеблются.
- Это понятно, господин Сталин, - подхватил Риббентроп. - Англия
потратила пять миллионов фунтов стерлингов на антигерманскую пропаганду в
Турции.
Сталин усмехнулся.
- Английские плутократы уверены, что все покупается и продается. Вот,
приезжали к нам их военные представители, десять дней болтали. Мы так и не
поняли, чего же они в действительности хотят. Если бы можно было нас
купить, они бы, наверное, знали, что сказать. Но, как вы понимаете, нас
купить нельзя.
- Господин Сталин, - закивал головой Риббентроп, - простите, но я могу
вам сказать, что Англия слаба, уверяю вас, господин Сталин. Я был послом в
Англии и знаю, Англия слаба и хочет, чтобы другие страны поддерживали ее
высокомерные претензии на мировое господство.
Уходит от вопроса о проливах, перескочил на Англию. Ничего. Никуда
Гитлер от решения этой проблемы не уйдет - СССР должен господствовать на
Черном море. Пройдет время, ОН потребует и проливы, и еще многое, чего
Гитлер сейчас не желает отдавать.
- Я с вами согласен. - Сталин сделал паузу, чтобы Риббентроп оценил
такое признание. - Англия господствует в мире только благодаря глупости
других стран. Всего несколько сотен англичан правят Индией - это разве не
смешно? Но войну они будут вести упрямо, будут ловко играть на
противоречиях между странами. К тому же Франция, союзница Англии,
располагает армией, которую нельзя сбрасывать со счетов... Вот спросим у
Молотова.
Он сделал знак Молотову подойти.
Молотов поставил на стол тарелку и подошел.
- Мы с господином Риббентропом обсуждаем вопрос военной мощи Франции, -
сказал Сталин. - Что вы думаете?
- Я думаю, Франция располагает армией, достойной внимания.
- Вот видите! - сказал Сталин Риббентропу.
- Возможно, вы, господин Сталин, и вы, господин Молотов, располагаете
более достоверными данными, - ответил Риббентроп, - но учтите, господа,
что "Западный вал" в пять раз сильнее, чем "линия Мажино".
Сталин усмехнулся про себя. И Молотов усмехнулся. Они отлично знали,
что немецкий "Западный вал" - лишь разрозненные укрепления от Люксембурга
до швейцарской границы и как единая оборонительная линия существует только
на бумаге. И Риббентроп это, конечно, знал. И все же, чтоб придать
убедительность своим словам, высокомерно добавил:
- Если Франция попытается воевать с Германией, она определенно будет
побеждена. Германия имеет союзников...
- По антикоминтерновскому пакту? - иронически спросил Молотов.
Риббентроп встал, потом сел, волнуясь, заговорил:
- Господин Сталин, господин Молотов, господа. Я хочу внести полную
ясность в этот вопрос. Я хочу со всей определенностью и твердостью
заявить: антикоминтерновский пакт ни в коей мере не направлен против
Советского Союза, он направлен исключительно против западных демократий.
- Антикоминтерновский пакт напугал только мелких английских торговцев,
- сказал Сталин. - Больше никого этот пакт не мог запугать.
Пусть Гитлер поймет: названия своих союзов нужно выбирать поосторожнее.
Никакого антикоминтерновского пакта ОН не боится.
Риббентроп не понял или сделал вид, что не понял насмешки...
- Вот именно, господин Сталин, вот именно. Я тоже не думаю, что этот
пакт мог напугать советский народ, господин Сталин. Я догадывался об этом,
читая советскую печать. Немцы все это хорошо понимают. Знаете, господин
Сталин, среди берлинцев, известных своим остроумием, уже несколько месяцев
ходит такая шутка: "Сталин еще присоединится к антикоминтерновскому
пакту".
Сталин поморщился. Немчик лишен чувства юмора. В этом Геринг прав.
- Большие шутники берлинцы, - сказал Сталин. - А как немецкий народ
относится к урегулированию отношений между Германией и Советским Союзом?
- Все слои германского народа, господин Сталин, это приветствуют. Самые
простые люди понимают, что нам препятствуют только интриги Англии.
- Простые люди всегда желают мира, - сказал Сталин.
- Да, - подтвердил Риббентроп, - германский народ хочет мира, но, с
другой стороны, возмущение Польшей так сильно, что все до единого готовы
воевать. Германский народ не будет больше терпеть польских провокаций.
Сталин не собирался говорить о войне Германии с Польшей. Не дослушав
перевода, встал, движением руки пригласил Риббентропа к столу.
Официант разлил шампанское. Сталин поднял свой бокал. Все затихли.
- Я знаю, - сказал Сталин, - как сильно немецкий народ любит своего
вождя, поэтому мне хочется выпить за его здоровье.
Все выпили за Гитлера. В эту минуту уже знакомый Сталину немецкий
фотограф щелкнул аппаратом. Сталин подозвал его, кивнул на свободный
фужер, фотограф торопливо налил шампанского, чокнулся со Сталиным.
- Скажите ему, - Сталин повернулся к переводчику Павлову, - что такой
снимок не надо публиковать. Такой снимок может быть неправильно понят
советскими и немецкими людьми. Немецкие и советские люди могут подумать,
что мы здесь не обеспечиваем людям мир, а пьянствуем.
- Извините, господин Сталин, извините, - смутился фотограф, - вы
абсолютно правы, я сейчас открою камеру и отдам пленку.
Движением руки Сталин остановил фотографа.
- Не надо! Я ему верю. Скажите, что мне достаточно его слова.
Сталин зря поверил фотографу. Как и Гитлер, он тоже обманул его. Через
некоторое время снимок, изображающий Сталина пьющим за здоровье Гитлера,
появился в немецкой, а затем и в мировой печати.
Молотов поднял бокал в честь товарища Сталина.
- Именно товарищ Сталин своей речью в марте этого года, которую в
Германии правильно поняли, полностью изменил политические отношения между
нашими странами.
Молотов имел в виду доклад Сталина на XVIII съезде партии.
Затем Молотов предложил тосты за Риббентропа, за посла Германии
Шуленбурга и за германскую нацию.
Тост Риббентропа за господина Сталина, господина Молотова и советское
правительство вылился в длинную и витиеватую речь.
За окном уже рассветало, наступило утро 24 августа. Прием кончался.
Проводив Риббентропа до дверей, Сталин остановился и через переводчика
Павлова медленно, значительно и, как ему казалось, душевно сказал:
- Передайте господину Гитлеру, что советское правительство относится к
новому пакту очень серьезно. Я даю вам свое честное слово, что Советский
Союз никогда не предаст своего партнера.
- Господин Сталин, - ответил Риббентроп, - можете быть уверены, что это
будут первые слова, которые я передам господину Гитлеру.
31 августа вечером внеочередная сессия Верховного Совета СССР
ратифицировала Договор о ненападении между СССР и Германией.
1 сентября, на рассвете, в 4:45 утра, немецкая армия пересекла границы
Польши и двинулась к Варшаве с севера, юга и запада. Началась Вторая
мировая война, самая кровопролитная война в истории человечества.
33
Однако поначалу это была странная война. Англия и Франция не сделали ни
одного выстрела, спокойно наблюдая, как танковые армады Германии за две
недели разгромили польскую армию и, пройдя через всю страну, заняли Брест.
Не оставляет ли Запад ЕГО один на один с Гитлером? Не совершен ли за
ЕГО спиной новый "мюнхенский сговор"? Не жертвуют ли они Польшей, чтобы
направить удар Гитлера на Советский Союз? Не просчитался ли ОН? Не обманул
ли ЕГО Гитлер?
17 сентября советские войска вошли в Польшу и, не встречая
сопротивления, вышли на линию, согласованную с Риббентропом. Значит,
Гитлер ЕГО не обманул. Все прошло четко, организованно и корректно. При
передаче советским войскам Бреста и других городов были устроены
совместные военные парады, прошедшие в дружеской и теплой атмосфере; Рядом
с таким соседом можно жить.
27 сентября Риббентроп вновь прибыл в Москву. На этот раз его встречал
сам Молотов, был выстроен почетный караул, аэропорт украшен флагами со
свастикой - теперь их изготовили достаточно.
Переговоры начались в кабинете Сталина в десять часов вечера и
продолжались до рассвета. Заключили договор "О дружбе и границе". Поделили
Польшу. СССР получил всю Прибалтику. Провели на карте новую,
"окончательную" границу. Сталин подписал ее синим карандашом, Риббентроп -
красным. Польша как государство перестала существовать. На заседании
Верховного Совета Молотов заявил: "Оказалось достаточно короткого удара со
стороны германской армии, а затем Красной Армии, чтобы ничего не осталось
от этого уродливого детища Версальского договора".
На следующий день Сталин устроил в
честь Риббентропа торжественный
обед. Вечером в Большом театре смотрели балет "Лебединое озеро".
Впоследствии Риббентроп писал об этой встрече со Сталиным: "Порой мне
казалось, что я нахожусь в кругу старых партийных товарищей".
После отъезда Риббентропа Советский Союз разместил в Эстонии, Литве и
Латвии войска, военно-морские базы и аэродромы. 12 октября начались
переговоры и с Финляндией. В их исходе Сталин не сомневался: не собирается
же ничтожная Финляндия воевать с великим и могучим Советским Союзом!
Перед лицом таких всемирно-исторических успехов чего стоит карканье
Троцкого! Не унимается, брызжет ядовитой слюной:
"Теперь открылось, что Кремль давно искал военного соглашения с
Гитлером. Сталин боится Гитлера. И боится не случайно. Фашизм идет от
победы к победе. Германо-советский пакт есть капитуляция Сталина перед
фашистским империализмом в целях самосохранения советской олигархии...
Гитлер ведет военные действия, Сталин выступает в роли интенданта...
Страшные военные угрозы стучатся в двери Советской страны... Через два
года Германия нападет на Советский Союз. Единственной гарантией является
подпись Риббентропа под клочком бумаги".
Сталин отшвырнул от себя статью Троцкого. Скотина! Кончен как политик,
никого уже за ним нет, даже собственных детей нет, а смотри, не унимается!
Забился в щель и пророчествует: через два года Гитлер нападет на Советский
Союз! Откуда такие точные прогнозы? Почему именно в сорок первом году
нападет? В сорок первом году мир будет совсем иным, забудут и Троцкого, и
его идиотские прогнозы. Дни этого человека на земле сочтены. Пусть посмеют
Судоплатов и Эйтингон не выполнить ЕГО распоряжения!
И старый дуралей Литвинов тоже витийствует. На людях молчит, но дома
перед женой разглагольствует, однако знает, что квартира его
прослушивается, и потому ни разу и не назвал ЕГО, критикует только
Молотова. Но ОН хорошо понимает, в чей огород камешки.
Записи перепечатали, положили перед НИМ.
"Гитлер занял позиции непосредственно у западных границ СССР Для
Советского Союза возник Западный фронт... (Кашляет). Соглашение втягивает
СССР в беспринципное сотрудничество с гитлеровской Германией. Молотов
надеется, что ему удастся установить с Германией стабильные
взаимоотношения. Это опасная иллюзия!.. (Чихает... Простужен, что ли,
болван?!) Германия - извечный противник России. Пакт и соглашение открыли
дорогу Второй мировой войне".
Литвинова следовало бы расстрелять. Чем он отличается от Троцкого? Но
трогать его пока не надо. Союз с Гитлером укрепляется, и рано или поздно
какие-то шаги с евреями придется предпринять. Безусловно, от своей
интернациональной сущности Советский Союз не откажется, такой козырь он не
отдаст, потом, в последний, решающий момент этот козырь он противопоставит
гитлеровскому национальному чванству. Это дело отдаленного будущего.
Однако не исключено, что на пути к этому будущему придется пойти на
некоторые идеологические уступки, возможно, придется _осадить_ евреев,
кинуть Гитлеру эту кость. Литвинов в компании с другими еврейскими
крикунами и станет этой костью. Понадобится, выйдет на процесс. И болтовня
с женой будет ему тогда предъявлена.
Возвращая донесение Берии, Сталин сказал:
- Добавьте Литвинову такие слова: "Дипломатия Молотова отражает его
собственную тупость и ограниченность", - а потом донесение покажите
Молотову.
Пусть эти доносы немного пощекочут нервы товарищу Молотову, а то уж
чересчур спокойный, чересчур невозмутимый.
Берия передал бумагу Молотову. Однако никакой реакции с его стороны не
последовало. Все так же спокойно и невозмутимо докладывал Сталину
очередные дела. Среди них было сообщение из советского посольства в
Берлине. Приходила жена Тельмана, Роза Тельман. Просит Москву попытаться
вырвать из фашистских застенков ее мужа, Эрнста Тельмана, руководителя
германской компартии, верного друга Советского Союза. Попутно заметила,
что не имеет никаких средств к существованию, голодает, но просит помочь
не ей, а Тсльману, вождю немецкого пролетариата, она убеждена, что
Германия не посмеет отказать Советскому Союзу в такой просьбе.
Жена Тельмана на свободе? Разгуливает по Берлину, заходит в
посольства?.. Подослана. И ясно зачем. Первое - Гитлер хочет показать, что
в отличие от НЕГО он не репрессирует семьи своих врагов, мол, достаточно
силен, чтобы не, бояться каких-то там жен и детей. Второе - Гитлер
проверяет его лояльность. ОН показал свою лояльность, выдав Гитлеру
несколько сотен немецких антифашистов. Но если взамен попросит освободить
Тельмана, то это не лояльность, а _сделка_.
- Что ей ответили в посольстве? - спросил Сталин.
- "Мы ничем не можем вам помочь". Тогда она заплакала: "Неужели вся
работа Тельмана в пользу коммунизма прошла даром? Дайте мне хотя бы совет:
могу я обратиться к Герингу?" Ей ответили: "Это ваше личное дело".
- Ну что ж, - сказал Сталин, - правильно ответили.
_По такому поводу_ ОН не желает вступать в переговоры с Гитлером. В
Германии коммунистическое движение разбито, и что будет с Тельманом, уже
не имеет значения. А репрессирует или не репрессирует Гитлер семьи своих
врагов, ЕГО не интересует. Еще в тридцать седьмом году ОН лично
продиктовал и подписал решение Политбюро: "Установить впредь такой
порядок, по которому все жены изобличенных изменников родины,
правотроцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее как на 5-8
лет". И тогда же высказал свое кредо: "Мы будем уничтожать каждого врага,
хотя бы был он и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его
семью. Каждого, кто своими действиями и мыслями, да, и мыслями, покушается
на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать".
А пока надо вернуть Россию в ее давние границы. Остались только
Финляндия и Бессарабия. Молотов доложил, что финны упрямятся. Финны
упрямятся?! Прибалты не пикнули, а эти упрямятся. Сколько их, финнов?
Три-четыре миллиона... И не хотят уступить Советскому Союзу? Забыли, что
именно Советская власть дала им независимость. Она им ее дала, она и
отберет. Сталин приказал Молотову вызвать в Москву ответственного
представителя финского правительства.
Прибыл опытный дипломат Паасикиви. Наш посол сообщил из Хельсинки, что
вся Финляндия провожала его пением национального гимна. Какие,
оказывается, чувствительные! А он-то думал, что финны - флегматичный
народ.
Сталин прошел в кабинет Молотова. При его появлении Паасикиви поднялся
- высокий костлявый финн. Сталин кивком предложил ему сесть, через
переводчика попросил объяснить, в чем затруднение. Ведь СССР предлагает
такие хорошие условия: финны отодвигают свою границу от Ленинграда, взамен
получают гораздо большую территорию в Карелии. Чем плохо?
Переводчик перевел ответ Паасикиви.
- Видите ли, господин Сталин, - сказал Паасикиви, - согласно нашей
конституции территориальные вопросы решает только сейм. И для
положительного решения нужно не менее двух третей голосов. Я опасаюсь...
- Можете ничего не опасаться, - грубо перебил его Сталин, - вы получите
больше, чем две трети, а плюс к этому _еще наши голоса учтите_.
Угроза была недвусмысленной. Но на финнов не подействовала.
- Что же, - сказал Сталин на военном совете, - тогда подействует
артиллерия. При первом же залпе финны поднимут руки вверх.
И Ворошилов, и Тимошенко с ним полностью согласились.
30 ноября Советский Союз начал войну с Финляндией.
Однако финны не подняли руки вверх. Не зря, видимо, пели свой
национальный гимн в день отъезда Паасикиви. Война с маленьким народом
Финляндии продолжалась не девять дней, как планировалось, а сто четыре
дня. СССР потерял в ней 76 тысяч человек убитыми, 176 тысяч человек
ранеными и обмороженными. И, не добившись полной победы, тринадцатого
марта закончил войну. Перед всем миром Советский Союз обнаружил свою
военную слабость.
34
Со станции Иркутск Варя отправила Лене в Уфу до востребования
телеграмму: "Отпуск кончился еду домой". Телеграмму не подписала -
догадается, а в графе "отправитель" обозначила: "Сидорова - проездом".
Приехав в Москву, застала на почте письма от Лены, короткие, деловые:
нашла работу и общежитие, как дела у тебя? Про Ваню ни слова, так они и
договаривались. Варя тут же телеграфировала: "Письма получила, все
здоровы, настроение бодрое, подробности письмом". В письме написала, что
отпуск провела замечательно, отдохнула, поправилась, загорела,
родственники приняли ее сердечно. Лена поймет, что все это относится к
Ване. В таком виде письмо казалось ей достаточно законспирированным.
Игорь Владимирович знал, что она ездила на Дальний Восток, достал ей
билет в купированном вагоне, что Варю огорчило - доехали бы и в
плацкартном.
- Позвольте сделать вам этот небольшой подарок, - сказал Игорь
Владимирович. - Я хотел, чтобы вы ехали хоть с какими-то удобствами.
- Теперь подарки женщинам делаются железнодорожными билетами?
Он засмеялся.
- Полагается цветами. Но цветы вы вернули.
На такой шутливой ноте они тогда расстались. И встретил он ее по
приезде радостно, ни о чем не расспрашивал, только сказал:
- Я договорился относительно работы для вашей знакомой. Но, как я
понимаю, необходимость в этом уже отпала.
- Почему вы так решили?
- Не позвонила.
- Она выслана из Москвы, - коротко ответила Варя, желая оборвать
разговор.
Конечно, Игорь Владимирович о многом догадывается. Когда он доставал
билет, Варя дала ему свой пропуск с ребенком, достаточно умен, чтобы
кое-что сообразить. А вводить его в подробности - значит сделать
соучастником. Не надо.
Но оборвать разговор не удалось. Подбирая слова, медленно и внушительно
Игорь Владимирович проговорил:
- Я хотел сказать, Варя, чисто по-дружески: будьте осторожней.
- Что я такого сделала?
- Вы иногда чересчур откровенно высказываете свои мысли, не слишком
своевременные, так бы я сказал. Это может быть истолковано не в вашу
пользу.
- Я не понимаю, о чем вы говорите.
Он все так же тщательно подбирал слова.
- У меня ощущение, что ваше имя стало вызывать нездоровый интерес,
кое-кто начинает приглядываться к вашему поведению. Выражаясь техническим
языком, повысился уровень опасности, значит, надо повысить степень
осторожности.
- Все же, - настаивала Варя, - ведь не на ровном месте возник вдруг
интерес к моей персоне? Ваши опасения связаны с Леной Будягиной?
- Не знаю. Но с некоторого времени со стороны парткома я почувствовал,
как бы это сказать, холодноватость, что ли, в ваш адрес. Вряд ли я
ошибаюсь.
- Может быть, мне перейти в другое место?
- Ни в коем случае. Там вы будете еще незащищеннее. Спокойнее и
безопаснее вам, Варя, будет у меня. И, - голос его дрогнул, - рядом со
мной. Но я призываю вас к осторожности, Варенька, умоляю вас.
Что стоит за его предупреждением? Оно не случайно. Не способ
расположить ее к себе. Игорь Владимирович не скрывает, что влюблен в нее,
но пугать мнимыми опасностями не станет. Что-то есть. Какой-нибудь бабский
треп в мастерской? Оказалось, не бабский треп.
Вышел в свет "Краткий курс истории ВКП(б)", во всех учреждениях,
предприятиях и учебных заведениях началось его изучение, обязательное для
всех сотрудников. Раз в неделю по два часа после работы. Каждый покупал
учебник, за неделю надо было прочитать главу, на занятиях она обсуждалась,
руководитель задавал вопросы, цель которых была выяснить, прочитал ли
сотрудник заданную главу, понял ли ее так, как следует понимать.
Варя, как и все, купила "Краткий курс", их привезли в мастерскую, стоит
рубль с чем-то. По дороге домой в метро перелистала, ее чуть не стошнило
от этой белиберды - сначала через строчку Ленин, потом каждую строчку
Сталин. На первое занятие она, конечно, не явилась, объявила, что "Краткий
курс" проходят у них в институте - обычный ее прием.
Однако на этот раз прием не сработал. У нее потребовали официальную
справку из института об изучении "Краткого курса" именно там. А в
институте объявили, что "Краткий курс" все должны проходить по месту
работы и в эти вечера студенты освобождаются от занятий. Такое
исключительное государственное значение придавалось изучению гражданами
страны "Краткого курса истории ВКП(б)".
Как выразился Левочка: "Варя попала в переплет". Рина помалкивала.
В тот же день Варю вызвали к председателю месткома Ираиде Тихоновне,
толстой, медоречивой, хлопотливой женщине - инженеру отдела водоснабжения
и канализации. Как инженер была бездарна и потому активно и старательно
занималась профсоюзной деятельностью. Но не вредная, при возможности даже
услужливая. Именно она в свое время сказала, защищая Варю: "Учится
человек, повышает квалификацию молодой товарищ". Ираида Тихоновна
доставала сотрудникам путевки в дома отдыха и санатории, их детям - в
пионерские лагеря, в том числе и в знаменитый "Артек" на берегу Черного
моря. В общем, была удобна всем: и сотрудникам, и администрации, и
партийному бюро, членом которого неизменно состояла. По своей должности
Ираида Тихоновна мало что делала, но подпись ее стояла на проектах и
чертежах, и премии получала, и продвигалась по службе.
Комната месткома была обставлена ее стараниями как положено. Стол
покрыт зеленым сукном, в углу переходящее красное знамя, на стенах
портреты Ленина и Сталина, обязательства коллектива по социалистическому
соревнованию, портреты ударников, почетные грамоты. В общем, все, как
должно быть в солидном учреждении. Для уюта Ираида Тихоновна принесла из
дома горшочки с геранью - алеют цветочки на подоконнике, рядом леечка с
отстоявшейся водой.
- Варя, - сказала Ираида Тихоновна, - ты знаешь мое к тебе отношение.
Мы все тебя здесь ценим как растущего молодого специалиста. Но, Варя, ты
нас обманула, сказала, что "Краткий курс" проходишь в институте, это
оказалось неправдой. Ты очень нас всех подвела, Варя.
- Кого я подвела?
- Во всех учреждениях сто процентов охвата. А у нас в коллективе всего
сорок человек, и каждый отсутствующий резко снижает показатели.
- Из-за этих
показателей я буду пропускать институт?
- В вечерних институтах разрешено в эти дни пропускать занятия.
- Я беспартийная, мне не обязательно изучать историю партии.
Ираида Тихоновна оцепенела: такая дерзость! Не обязательно изучать
историю партии!
- Товарищ Иванова! - Голос Ираиды стал официальным. - Вы читали приказ
администрации, он объявлен всем сотрудникам и висит на стене.
- Не помню, на стене много чего висит.
- Я вам напомню: "Все сотрудники обязаны посещать занятия по изучению
"Краткого курса истории ВКП(б)". Вы нарушили приказ.
- Возможно, - спокойно ответила Варя. - Значит, получу выговор.
- И ваше заявление о том, что беспартийные не должны изучать историю
нашей партии, это противопоставление коммунистов беспартийным.
- Да? - удивилась Варя.
- Да, да! В нашей стране блок коммунистов и беспартийных, а вы его
стремитесь расколоть.
- Я могу расколоть такой могучий блок?!
- Иванова! Не стройте из меня дурочку! Я вас защищала, теперь жалею об
этом. За вами много чего есть, Иванова, очень много. Вы нас давно
обманываете, прикрываясь институтом. Не участвовали ни в одной
первомайской и ноябрьской демонстрации, сбегали со всех собраний и
митингов. Вы единственная в мастерской подписались на заем на
трехнедельную зарплату, в то время как остальные сотрудники на месячную, а
я, например, на двухмесячную.
- Вы богаче меня, - сказала Варя. - Я рядовой техник, а вы старший
инженер, и муж ваш вроде вас, тоже где-то старший инженер.
Щеки Ираиды Тихоновны налились краской, глаза сузились.
- Да, мой муж инженер, - прошипела она, - а ваш муж осужден за
мошенничество и расхищение социалистической собственности.
- Это неправда. У меня нет и не было мужа. А с кем я сплю, до этого
никому нет никакого дела. Я не интересуюсь, с кем вы спите и спит ли
кто-нибудь с вами.
Ираида Тихоновна молча, с ненавистью смотрела Варе в лицо, потом,
задыхаясь, проговорила:
- Вам дорого обойдется, Иванова, сегодняшний разговор, многое вам
припомнится - и осужденный муженек, и исключенная из партии сестра, и
ссыльный троцкист, с которым вы переписываетесь. Мы все про вас знаем.
Выведем на чистую воду. Мы сильнее вас, запомните это.
- Я запомню ваши угрозы, за них-то вы наверняка ответите.
Варя встала и вышла из кабинета. Почему обещала запомнить угрозы
Ираиды, почему пригрозила ответственностью за них, Варя сама не знала.
Хотелось оставить за собой последнее слово, не выходить из этого паршивого
кабинета униженной.
Но откуда они все насобирали? Долго, видно, собирали, намек Игоря
Владимировича не случаен. Слава Богу, хоть о Лене Будягиной ничего,
видимо, не знают.
Пока не пришили политического дела, надо уходить, уйдет - о ней
забудут. А техники-конструкторы всюду нужны. Игорь Владимирович даст ей
хорошую характеристику. Жаль, конечно, четыре года здесь проработала,
привыкла, вроде бы друзьями всех считала, но другого выхода нет.
Игорь Владимирович прочитал ее заявление. Оно было коротким: "Прошу
уволить по собственному желанию". Перечитал, положил на стол, спросил:
- Это терпит до завтра?
- А что изменится завтра?
- Вы свободны сегодня вечером?
- Мне в институт.
- Отмените институт. Я хочу поговорить с вами. Это очень важно. Посидим
в кафе "Националь". Помните, где мы когда-то познакомились?
35
И вот они сидят в кафе "Националь" за маленьким столиком у окна,
выходящего на Моховую. Перед ними красно-кирпичное здание Исторического
музея и подъем на Красную площадь, слева гостиница "Москва", где когда-то
помещалась их проектная мастерская. Гостиница построена, мастерскую
перевели на Ордынку. Справа Александровский сад, где бродили они с Игорем
Владимировичем в день их первого знакомства четыре года назад. Но сидели
они тогда не здесь, а на втором этаже, в ресторане. И была Вика со шведом
Эриком, красотка Ноэми с японцем, Нина Шереметева с итальянцем. Вика в
Париже, Ноэми замужем за известным писателем, Нина Шереметева тоже
замужем, чуть ли не за каким-то королем или принцем, Варя знает это со
слов Левочки и Рины. Давно все было, будто сто лет прошло, никакой
ностальгии по той жизни она не испытывает, наоборот, отвращение - пир во
время чумы. Единственное хорошее воспоминание - встреча с Игорем
Владимировичем, она понравилась ему, потом это перешло у него в любовь,
хотя и неразделенную, но стойкую и терпеливую. Если бы она тогда ответила
на его любовь, ее жизнь сложилась бы по-иному, не было бы гадкой истории с
Костей. Правда, не было бы и Саши, но Саши все равно нет и не будет.
Сейчас, сидя здесь, она вспомнила, как танцевали они с Игорем
Владимировичем на маленькой площадке перед оркестром и на его вопрос,
какую музыку она любит, она ответила: громкую. И все смеялись, а уже
потом, в Александровском саду, они убегали от сторожа, и она порвала
чулок, и Игорь Владимирович сочувствовал ей. Все ушло, не состоялось. Ушло
радостное удивление жизнью, ожидание счастья в мире, который казался таким
заманчивым и прекрасным. Теперь она знает, что мир несправедлив, жесток и
беспощаден.
Игорь Владимирович заказал себе вина, Варе - кофе с пирожным, от еды
она отказалась - пообедала на работе. Варя видела волнение Игоря
Владимировича, история с "Кратким курсом" его обеспокоила. _Не боец_.
Впрочем, кто теперь боец? Он порядочный человек, это много в наших
условиях, очень редко сейчас.
Все было подано, официант отошел, Игорь Владимирович чуть наклонился к
Варе, не хотел, чтобы их слышали за соседними столиками.
- Варенька, нам предстоит важный разговор, самый важный в моей жизни.
Он отпил вина из бокала, закурил, долго, глядя в пепельницу, тушил
спичку.
- И прошу вас, Варя, серьезно отнестись к тому, что я скажу. И с полным
доверием. Я хочу, чтобы вы видели во мне надежного друга.
- Я всегда видела в вас надежного друга, - ответила Варя, растроганная
его волнением. - И я тоже ваш верный друг.
- Прекрасно. Так вот, вы подали заявление об уходе, надеетесь таким
образом прекратить отвратительную возню, затеянную вокруг вас. Вы должны,
Варя, твердо уяснить: этим вы ничего не достигнете. Они найдут вас всюду,
они уже давно наблюдают за вами. Все мы на учете. На каждого сотрудника
есть личное дело, в нем - родные, знакомые, служба, характеристики и весь
компромат. Мы обложены со всех сторон. С "Кратким курсом" вы дали повод им
начать раздувать угли. Ираида Тихоновна в ярости, я говорил с ней, видимо,
вы задели ее лично.
Варя пожала плечами.
- Был бабский разговор, она оскорбила меня, я ей ответила. Что такого?
- Понятно. Но она придает всему политическую окраску: "Беспартийные не
обязаны изучать историю партии, пусть этим занимаются коммунисты" (так
якобы вы ей сказали), ваша сестра исключена из партии - вы это скрыли, вы
переписываетесь с ссыльным троцкистом и будете переписываться впредь.
- Этого я не говорила.
- Она может выдумать что угодно. Ее доброта только для вида: так больше
шансов продержаться в месткоме, так она "пользуется авторитетом в
коллективе", а в сущности своей это такое же злобное существо, как и все
ей подобные. И признайтесь самой себе, Варя, вы позволяли себе многое,
чего в нашем обществе не позволяется никому. И состряпать против вас дело
той же Ираиде Тихоновне очень легко. Вы перед ними бессильны. Вы можете
все бросить и уехать к сестре, однако на вызов, на пропуск уйдет время, я
не уверен, успеете ли вы. Но если даже успеете, что вас там ждет? Работа?
Придется заполнять анкету, они запросят последнее место службы, то есть
наш Моспроект, все обнаружится, раскроется, и они доберутся до вас. Что же
остается? Выйти замуж за какого-нибудь лейтенанта, сменить фамилию и стать
домашней хозяйкой, чтобы не заполнять анкет.
Варя покачала головой. Нинка устроилась на работу в школу без всяких
запросов из Москвы. Дальний Восток отпадает по другой причине: там
маленький Ваня, придумана история о ее вербовке на север, показываться ей
там нельзя.
Игорь Владимирович истолковал этот жест по-своему.
- Да. И я так думаю: для вас ли такая жизнь? И кем окажется этот ваш
будущий неизвестный муж?
Он замолчал, поглаживал тонкими пальцами ножку бокала, думал.
- Когда-то вы сказали, что любите другого человека и ждете его. У меня
нет оснований вам не верить. Но где этот человек?! Вы тогда сказали: "Он
вернется через год". Прошло уже три года. Если он есть, то способен ли вас
выручить, забрать к себе, обезопасить? Если да, я прикажу оформить ваши
документы, и уезжайте к нему немедленно. Но, Варя, если ничего этого нет,
если все это вы сказали, чтобы вежливо отказать мне, то у вас есть только
один выход. - Он сделал небольшую паузу и, глядя Варе в глаза, твердым
голосом добавил: - Выйти за меня замуж.
Варя молчала. Когда Игорь Владимирович сказал: "...нам предстоит важный
разговор, самый важный в моей жизни", - Варя поняла, что он сделает ей
предложение.
Почему она не может произнести "да"? Она прекрасно относится к Игорю
Владимировичу, доверяет ему, ценит, но что-то такое мешает, не позволяет.
Саша? С Сашей все кончено, это ясно. И все же Саша, несостоявшийся в ее
судьбе Саша, до сих пор часть ее жизни, а милый, хороший Игорь
Владимирович остается как бы вне ее. Не любит она его. И потому не имеет
права сказать "да".
Голос Игоря Владимировича вывел ее из задумчивости.
- Я понимаю, Варя, вам трудно решить это сразу. Но хочу добавить вам
материал для размышления. Прежде всего - практическая сторона. Если вы
принимаете мое предложение, то завтра же мы регистрируемся.
- Разве можно сразу зарегистрироваться?
- Нас зарегистрируют. И завтра же вы увольняетесь. Через месяц-два,
когда у нас все поуспокоятся, я вас устрою, если вы, конечно, захотите, в
другую мастерскую, куда я перейду после Нового года. Я начинаю новый
большой проект. Или, это было бы предпочтительнее, вы переводитесь на
дневное отделение, будете свободны вечерами, ведь помимо работы существуют
еще и театры, концерты, консерватория, выставки, чего вы сейчас
практически лишены. Но это вам решать самой. События же в мастерской
рисуются мне так. Вы моя жена и у нас больше не работаете. Начать против
вас склоку? Значит, она затеяна против меня.
- Но ведь не ваша сестра, а моя исключена из партии.
Он рассмеялся.
- Это в некоторой степени станет фактом и моей биографии. Но против
меня они не пойдут - достаточно умны, знают, на _какой уровень_ могу
выйти. Так что эта сторона дела утрясется. Но есть, Варя, и еще одна
сторона.
Он допил свой бокал, снова закурил, опять смотрел, как догорает спичка,
бросил ее в пепельницу.
- Больше всего, Варя, я боялся, что вы подумаете, будто я решил
воспользоваться вашим безвыходным положением. Это не так. Вы всегда
держали меня на расстоянии, я привык к этому, вероятно, терпел бы и
дальше. Но вашей гибели, Варя, я не могу допустить. Не только потому, что
высоко ценю вас как личность, а потому, что люблю вас. Вы - человек
мужественный и ради других пренебрегаете опасностями. Но все гораздо
серьезнее, чем вы думаете, поверьте мне. Мое предложение решает все
проблемы, со мной вы будете в безопасности. И вот теперь то главное, что я
хотел сказать. Я вам предлагаю не фиктивный брак, это унизительно для меня
и оскорбительно для вас. Я предлагаю вам свою любовь и преданность в
надежде на то, что и вы меня полюбите. И вы можете принять мое предложение
только при желании ответить любовью на мою любовь. Вы сами никогда не
пойдете на сделку, вы слишком благородны для этого, но в этом вопросе
должна быть полная ясность. Если вы примете мое предложение, то вы будете
моей женой, я вашим мужем, дай Бог, у нас будут дети, которых мы будем
любить, и наконец, у нас будет общее дело. Есть вещи, Варя, которые стоят
выше времени, - это то, что мы с вами создаем. Это не избавляет нас от
горестей и бед человеческих, но это дает нам возможность своей работой,
своим искусством приносить людям хоть малую радость и утешение. Вы очень
одарены, Варя, и на этом пути вас ждет большое будущее. Я знаю, вы сейчас
думаете, что помощь, которую вы оказываете гонимым и обездоленным, выше
всех произведений искусства. И я с вами согласен. Но в том положении,
которого вы можете достичь, эту помощь, это милосердие вы сумеете
оказывать в гораздо более широких масштабах.
Он откинулся на спинку стула, с грустной улыбкой посмотрел на нее.
- Уф... Никогда не произносил таких длинных речей, утомил вас. Теперь
слово за вами. Варя.
Она тоже улыбнулась в ответ.
- Сегодня на работе вы меня спросили: "Это терпит до завтра?" Теперь
этот вопрос я обращаю к вам.
Он вздохнул.
- Ну что ж, до завтра, значит, до завтра.
Они вышли на улицу Горького.
- Не надо меня провожать, -
сказала 