дипломатии понимал
совсем по-другому.
После Мюнхенского соглашения все увидели слабость Англии и Франции, их
страх перед Гитлером. И это подтолкнет Гитлера к нападению на "вечного
врага" - Францию, на ненавистную Англию. В этом Литвинов прав. Но Гитлер
нападет на них, _только_ имея в тылу _дружественный_ или по меньшей мере
_нейтральный_ Советский Союз. Этого Литвинов не понимает и сближение СССР
с Германией осуществлять не будет. За него это делают другие. А Литвинов
пусть ведет переговоры с Францией и Англией, усыпляет их бдительность.
Безусловно, Гитлер хорошо бы воспринял отставку еврея Литвинова. ОН это
сделает, когда отношения ЕГО с Гитлером достигнут нужного уровня. Но не
уничтожит. Неизвестно, как повернется, Литвинов еще может пригодиться. В
Англии и США у него хорошая репутация, пусть продолжает их убеждать.
Истинную политику, ЕГО политику проводят другие. Тайные переговоры ведет
торгпред в Германии Канделаки. И обращается не к Литвинову, а к НЕМУ
лично. В курс тайных переговоров надо теперь ввести и Молотова.



22

Позвонила Лена.
- Варенька, если можешь, срочно приезжай, как можно быстрее.
- Сейчас приеду...
Варя положила трубку, пошла к Игорю Владимировичу.
- Игорь Владимирович, мне надо отлучиться.
Он недоуменно смотрел на нее. Через час они должны быть в Моссовете,
Варя готовила ему материал для доклада и, как всегда в таких случаях,
сопровождала его.
- У меня дома неотложное дело, - сказала Варя, - схемы я передам
Левочке, все объясню, он с вами поедет. Хорошо?
- Да, пусть в таком случае поедет Лева, - согласился Игорь
Владимирович.
Оказалось, Лене и всем жильцам их квартиры вручили предписание в
трехдневный срок покинуть Москву. Спросили: "Куда хотите ехать?" Лена
назвала Мичуринск, как советовала Варя. "В Мичуринск нельзя". Тогда она
назвала Уфу, другой город не пришел на ум. Ей и выписали Уфу, выдали
железнодорожный литер. "У меня ребенок". - "Сколько лет?" - "Полтора
года". - "Отдельного билета не требуется". И вот послезавтра вечером она
должна выехать в Уфу и там явиться в местное управление НКВД. Такие вот
дела. Домработница Маша сегодня увольняется с работы, переходит в
Метрострой, там ей дают общежитие. Надо попробовать заверить у нотариуса
доверенность на Машу, мол, я, Будягина Елена Ивановна, доверяю ей узнать,
в какой детский дом перевели моего брата. Но оформят ли такую
доверенность, неизвестно.
- Хочешь, я поеду в этот детприемник и сама узнаю все о Владлене?
- Варенька, посторонним людям никаких справок не дают. Это у них
правило. А Маша, в крайнем случае, покажет свой паспорт, она была
прописана у нас и на Грановского, и здесь. Может быть, это поможет.
- Ладно, пусть узнает Маша, - сказала Варя, - но давай присядем на
минутку, я хочу с тобой поговорить.
Они сели.
- Хорошо, что Уфа, найдешь там Сашу, он тебе поможет.
- Нет. Сашу я искать не буду, не хочу ставить его в затруднительное
положение. К тому же они не случайно дают выбирать город, не такие уж они
гуманисты. Я думаю, таким образом хотят выяснить, где у кого есть
родственники, и там пойти по новому кругу арестов и ссылок.
- Дело твое. Но Ваню ты не имеешь права брать с собой. Если тебя там
посадят, он пропадет, если не посадят, вы пропадете оба.
Лена исподлобья взглянула на нее.
- Что ты предлагаешь?
- Скажи, ты не задумывалась, за кого вышла замуж Нина и куда она
уехала?
- Нетрудно догадаться, Варенька. Вышла за Макса и уехала к Максу.
- Так вот. За бои на озере Хасан Максу присвоено звание Героя
Советского Союза.
- Да? - оживилась Лена. - Я рада за него. Макс был прекрасный парень.
Простой, скромный, его Саша очень любил. Слава Богу, хоть он уцелел.
- Я предлагаю, - сказала Варя внушительно, - оставить Ваню мне, а я
отвезу его к Нине и Максу. Они его усыновят, у них он будет в
безопасности. Спасем ребенка, ты будешь знать, что он жив, и будешь знать,
где он. И если твои обстоятельства изменятся к лучшему, то вы разберетесь.
Потребуется, я съезжу за ним и привезу его тебе.
Опустив голову, Лена долго думала, потом спросила:
- А они его возьмут?
- Не сомневайся ни минуты. Я все беру на себя и за все отвечаю. Я уже
дала телеграмму, чтобы они прислали мне и ребенку вызов для получения
пропуска. У меня на работе очередной отпуск. Побуду с Ваней, пока придет
вызов, мне поможет Софья Александровна. Ты только собери его вещи.
Лена по-прежнему сидела, опустив голову. Расстреляли отца и мать, брат
в детприемнике НКВД, теперь она расстается с сыном, наверно, навсегда, ее
ждет судьба родителей. Пусть будет спасен хотя бы он.
Господи, откуда явилась к ней эта мужественная и самоотверженная
девочка? Как сохранилась в этом злобном и кровавом мире?
- Я тебе дам адрес Нины, - сказала Варя, - но не записывай и не пиши
туда. Заучи наизусть. Там армия, пострадают они, пострадает и твой сын.
Будете переписываться через меня. Мне пиши до востребования. Так спокойней
и надежней.
- Договорились, буду писать тебе до востребования.
Она помолчала, грустно улыбаясь, посмотрела на Варю.
- Какая ты хорошая, Варя! Ты хоть сама об этом знаешь?



23

13 января 1939 года корреспонденты, аккредитованные в Берлине, передали
сообщение о состоявшемся накануне открытии нового здания имперской
канцелярии. Расписывали ее размеры, в десятки раз превышавшие размеры
прежней имперской канцелярии, сообщали о громадных колоннах из мрамора и
таких же плитах, которыми был вымощен внутренний двор, о массивных,
высотой в пять метров, дверях, о ведущей в главный зал галерее, которая
согласно указанию Гитлера вдвое больше галереи Версальского дворца.
Колоссальный кабинет украшала бронзовая скульптура в человеческий рост,
изображавшая наполовину вынутый из ножен меч. Этот меч, сказал якобы
Гитлер, будет внушать дипломатам страх. Новая имперская канцелярия
открылась большим приемом для дипломатического корпуса.
Но главным на газетных страницах было то, что во время приема Гитлер
_подчеркнуто_ долго разговаривал с советским послом Мерекаловым. После
Гитлера к Мерекалову подошли Риббентроп и генерал Кейтель. Советский посол
оказался в центре внимания.
В своем донесении в Москву Мерекалов был осторожен: "Гитлер
поздоровался, спросил о жизни в Берлине, о моей поездке в Москву, сказал,
что ему известно о моей встрече в Москве с немецким послом Шуленбургом, и
пожелал успеха". Осторожность Мерекалова не удивила Сталина: он не в курсе
тайных контактов, к тому же плохо знает немецкий язык, а Гитлер говорил
без переводчика. Но значение этого факта понятно. Гитлер подает ЕМУ
сигнал: он в курсе тайных переговоров, одобряет их и готов изменить к
лучшему отношения между СССР и Германией.
Подтверждением тому стало прекращение в немецкой прессе нападок на
руководителей Советского Союза.
Но еще более важное подтверждение содержалось в положенном на стол
Сталину донесении антифашистской группы Шульце - Бойзена, действовавшей в
германском министерстве авиации: утром восьмого марта Гитлер в речи,
произнесенной перед генералами и адмиралами, приказал не позднее
пятнадцатого марта оккупировать всю остальную часть Чехословакии; до
осени, пока не развезло дороги, оккупировать Польшу; в сороковом - сорок
первом годах стереть с лица земли "извечного врага" Францию и установить
господство над Англией, захватить ее богатства и владения во всем мире.
Сталин мог поздравить себя. ЕГО прогноз оказался правильным: Гитлер
нацелился на Францию. Теперь слово за НИМ. Этим ответным словом был доклад
Сталина на Восемнадцатом съезде партии, сделанный им через два дня, 10
марта 1939 года.
Готовясь к Восемнадцатому съезду, Сталин главное внимание уделил
составу Центрального Комитета партии, который предстояло вновь избрать.
Взял за основу список членов ЦК, избранных на Семнадцатом съезде,
вычеркнул расстрелянных, их было большинство, против обреченных на
расстрел поставил жирные кресты, некоторые фамилии обвел карандашом,
словно нарисовал петлю на виселице, и опустил их вниз, в кандидаты, других
также висельной петлей поднял из кандидатов в члены и, сообразуясь со
своими расчетами, добавил новые фамилии.
А в доклад на Восемнадцатом съезде партии Сталин продиктовал
добавление. Отметив, что Англия и Франция не дали отпора Германии, Сталин
сказал:
"Главная причина... желание не мешать Германии впутаться в войну с
Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть в тине
войны, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они
достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами и продиктовать
ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!.. Необходимо,
однако, заметить, что эта большая и опасная политическая игра может
окончиться для них серьезным провалом". В Берлине ответ Сталина поняли.
15 марта немецкие войска вошли в Прагу. Чехия была включена в
Германскую империю под названием: "Протекторат Богемия и Моравия". Вслед
за этим немецкие войска захватили литовский порт Клайпеду (Мемель). 23
марта пал Мадрид, республиканская Испания потерпела поражение. Открытое
военное противостояние СССР и Германии на испанской земле прекратилось.
Итак, дорога к союзу с Гитлером открыта. Но союз с фашистской
Германией?! Надо сделать минимальными политические издержки этого шага.
Народ? Народ не есть политическая сила. Политической силой он
становится только в руках политического руководителя. Сопротивление
крутому повороту возможно только при наличии в стране политической
оппозиции. Ее нет. Она уничтожена, искоренена навсегда. ОН руководит
народом, народ привык к ЕГО неожиданным поворотам и маневрам. В ЕГО руках
партия - невиданной силы и послушности рычаг, способный мгновенно
повернуть в нужную сторону государство. Народ, люди - всего лишь
_подданные_ государства.
Запад? На Западе реакция будет неоднозначна. Буржуазия впадет в
истерику, социал-демократы тоже. Коммунисты? Коммунистические партии в его
руках, живут на советское золото. Противники его курса окажутся среди
западной интеллигенции. Конечно, им понадобится лидер. Такой лидер есть.
Троцкий. У него имя, ореол героя Октябрьской революции, он олицетворяет
социализм, к которому так тянется западная интеллигенция. И главное, изо
дня в день _предсказывает_ союз Сталина с Гитлером и в глазах западных
рабочих и интеллигентов, не искушенных в большой политике, окажется прав.
В своих последних статьях Троцкий пишет:
"Крушение Чехословакии - это крушение политики Сталина... Теперь
советская дипломатия попытается пойти на сближение с Гитлером - ценой
новых отступлений и капитуляций... Сближение Сталина и Гитлера весьма
вероятно... Разрушив партию и обезглавив армию, Сталин открыто ставит ныне
свою кандидатуру на роль главного агента Гитлера".
Каков негодяй! Хорошо понимает необходимость политических маневров, а
на него льет помои. Нетрудно предвидеть, как завопит от радости, когда ЕГО
союз с Гитлером состоится и этот ничтожный IV Интернационал превратится в
большую силу. В политическом чутье ему не откажешь, свои будущие шансы
Троцкий отлично предчувствует.
Уничтожение Троцкого из задачи возмездия и отмщения становится задачей
ликвидации опасного противника. Этим вместо Слуцкого и Шпигельгласа
занимаются теперь в НКВД Судоплатов и Эйтингон. Берия уверяет, что они
тщательно готовят операцию. Медленно готовят! Надо поговорить с этими
людьми.
Эйтингон был в отъезде. Берия явился с Судоплатовым. Сталин знал его:
два года назад тот приходил к нему по украинским делам. Робел. Теперь
выглядит более уверенным.
Движением руки Сталин предложил ему и Берии сесть. Они уселись по обе
стороны длинного стола. Сталин расхаживал по кабинету, негромко говорил:
- Вы, конечно, хорошо знаете, сколько зла принес Троцкий нашему народу.
Его сообщники понесли заслуженное наказание. А их главарь? Жив и здоров. -
Сталин замолчал, ходил из угла в угол. Судоплатов взглянул на Берию, Берия
едва заметно качнул головой: нет, пауза не означает, что товарищ Сталин
кончил говорить, он продолжит свою мысль. - Десять лет Троцкий за
границей. Неужели за десять лет не могли обезвредить его? Безусловно,
могли. Не захотели. Саботировали. Виновные за это строго ответят. Но
больше ждать нельзя. В нынешней международной обстановке мы этого больше
терпеть не можем. Война надвигается. Троцкий стал пособником фашизма.
Троцкисты проникают в левое движение, дезорганизуют его и тем ослабляют
помощь, которую прогрессивные силы могли бы оказать Советскому Союзу.
Нужно нанести удар по IV Интернационалу. Как? Обезглавить его.
Сталин остановился перед Судоплатовым, вперил в него свой тяжелый
взгляд, резко произнес:
- Троцкий должен быть ликвидирован в течение одного года. Надеюсь, вы с
этим справитесь. Выезжайте в Мексику. Вам будут созданы все условия и
оказана необходимая помощь.
Судоплатов поднялся для ответа.
- Сидите! - приказал Сталин.
Судоплатов опустился на стул, но и сидя говорил, будто стоит навытяжку.
- Товарищ Сталин! Мы сделаем все для выполнения вашего указания. Однако
мне выезжать в Мексику не следует: я не владею испанским языком и привлеку
к себе нежелательное внимание.
- А Эйтингон?
- Так нами и решено, товарищ Сталин. На месте операцию возглавит
товарищ Эйтингон.
- Что он за человек?
- Сорок лет. Опытный разведчик, надежный, находчивый, твердый. Член
партии с 1919 года. Учился в военной академии, работал с товарищем
Дзержинским. Очень хорошо проявил себя в Испании. Свободно владеет
английским, немецким, французским и испанским языками.
- Каков план операции?
- Спланировано несколько вариантов. Конкретно - решится на месте. Общее
между ними то, что ее осуществят коммунисты, прошедшие подготовку в
Советском Союзе и воевавшие в Испании.
- Ну что ж, - сказал Сталин, - действуйте! Средств не жалейте. Учтите,
- он снова тяжело посмотрел на Судоплатова, - ликвидация Троцкого -
поручение Центрального Комитета нашей партии. - Протянул руку. - Желаю
успеха, до свидания!
Сталин и Берия остались одни.
- Что у вас? - спросил Сталин. Берия положил перед ним лист бумаги. Это
был донос работника Наркоминдела о том, что в частном разговоре Литвинов
неодобрительно отозвался о внешнеполитических действиях руководства партии
и правительства.
Зная характер Литвинова, Сталин допускал, что тот мог себе такое
позволить. И вообще пора переходить к более широким переговорам с немцами.
Литвинов для этого не годится.
Конечно, ОН не забыл, как тогда в Лондоне Литвинов защитил ЕГО от
пьяных докеров. Конечно, ОН ценит, что за прошедшие тридцать лет Литвинов
никому об этом не рассказал. Но у всякой благодарности есть предел. У
руководителя государства нет и не бывает личных друзей, у него есть только
великое дело, которое ОН делает. И люди делятся на тех, кто помогает ЕМУ
это дело делать, и на тех, кто мешает. Жаль, что товарищ Литвинов этого не
понимает. Многим такое непонимание стоило жизни. Однако жизнь Литвинову
надо сохранить, Литвинов еще может понадобиться.
На углу доноса Сталин написал: "В дело". Возвратив бумажку Берии,
сказал:
- Литвинова пока не трогать. Но о каждом его слове я должен знать. Где
бы это слово ни было произнесено.
3 мая Литвинов был смещен с поста наркома иностранных дел и заменен на
этом посту Молотовым, который оставался также председателем Совнаркома.
Ночью на процедуре смещения Литвинова и вступления в должность Молотова
присутствовали Маленков и Берия. Присутствие Берии было не случайным. К
лету 1939 года были репрессированы пять заместителей Литвинова, 48 послов,
140 сотрудников Наркомата иностранных дел, большинство работников
советских посольств за границей. Некоторые посольства были истреблены
полностью. Новую сталинскую внешнюю политику были призваны делать новые
люди.



24

До занятий оставалось два часа, Саша и Глеб зашли на почту, там
получали письма до востребования. Глебу тетушка писала редко, а Саше
пришло письмо от мамы, письмо спокойное. Саша уже несколько раз посылал ей
деньги, она ему выговаривала за них, боялась - от себя отрывает, но
понемногу укреплялась в мысли, которую Саша ей внушал: все у него в
порядке, в Уфе остался потому, что квартира лучше, заработок больше.
Стоя у окна, Саша читал мамино письмо. Глеб болтал с девушками,
сидевшими за барьером, все знакомые: в прошлом году занимались в их
группе, хорошая была группа, веселая. Саша опустил письмо в карман, поднял
глаза. И в эту минуту к окошку, где выдавали почту до востребования,
подошла высокая женщина в черном пальто и темно-сером берете, протянула
паспорт. Что-то знакомое показалось Саше в промелькнувшем лице, он не
отрывал от нее взгляда. Она стояла, наклонившись, девушка за барьером,
держа в одной руке паспорт, другой перебирала письма в ящике, захлопнула
паспорт, вернула - писем нет.
Женщина выпрямилась, повернулась. Бог мой, Лена Будягина!
- Лена!
По-прежнему красивая, матовое удлиненное лицо, чуть вывернутые губы -
"левантийский профиль", как говорила про нее Нина Иванова. Но глаза
усталые, и в них что-то новое, суровое.
Она посмотрела на него чуть исподлобья. Этот с детства знакомый взгляд
напомнил ему их класс, их школу, их дружную компанию, пахнуло Арбатом.
- Здравствуй, Саша, рада тебя видеть.
Сказала спокойно. Не было удивления от того, что они так неожиданно
встретились. А ведь не виделись пять лет. Может быть, знает, что он в Уфе?
Подошел Глеб. Улыбнулся Лене, сверкнув белыми зубами. И Лена наконец
улыбнулась. Улыбка вежливая, не застенчивая, как прежде. Саша их
познакомил: Лена - соученица по школе, друг детства и юности. Глеб -
ближайший товарищ.
Они пошли по улице втроем. Саша расспрашивал ее о Москве, о друзьях,
давно ли в Уфе. Она отвечала односложно: в Уфе уже полгода. Друзья? Макс в
армии, Нина вышла замуж, куда-то уехала, Вадим как будто в Москве. Была
сдержанна, ни одной фамилии, только имена, ни слова о Шароке, а ведь он
отец ее ребенка, ни слова о том, куда уехала Нина, а уехала она на Дальний
Восток к Максу, Саша знал это от мамы. И Макс ныне Герой Советского Союза,
это напечатано в газетах, однако Лена на уточняет, о каком именно Максе
идет речь, ни слова о своих родителях и о том, почему оказалась в Уфе.
Они подошли к автобусной остановке.
- На какой тебе? - спросил Саша.
Она взглянула на табличку, там было обозначено три маршрута...
Помедлив, ответила:
- Безразлично, любой годится.
Любой ей никак не мог годиться, они шли в разные стороны.
- Может быть, дашь свой адрес, я заеду к тебе, - сказал Саша.
- Нет, я живу очень далеко. Могу заехать к тебе, или мы можем
где-нибудь встретиться, видишь, уже весна, тепло.
- Хорошо. Запиши мой адрес.
- Я запомню.
Он назвал адрес, договорились о дне и часе. Лена села в подошедший
автобус.


- Красивая, - проговорил Глеб задумчиво, - осторожная.
- В школе была красотка номер один, - сказал Саша. - Осторожная? Кто
теперь не осторожный? Она знает, что пять лет назад меня арестовали,
выслали, теперь вдруг увидела в Уфе. В каком положении я сейчас - ей
неизвестно.
Он доверял Глебу во всем, но доверял свое, а тут чужое. Может быть,
Лена живет под другой фамилией, могла ведь и выйти замуж. Не будет пока
ничего о ней рассказывать.
- Дорогуша, она ведь из-за меня осторожничала. И правильно: кто я
такой, может быть, мы с тобой оба сбежали из Сибири? Смылась от нас на
первом попавшемся автобусе. Говорю не в осуждение, а, наоборот, в
одобрение. Видно, не все в вашей школе выросли такими лопухами, как ты.
- Вот и прекрасно, - сказал Саша, - давай газетку посмотрим.
- Чего смотреть, съезд да съезд.
Но остановился с Сашей у стенда с газетами.
Уже который день все газеты были заполнены отчетами о XVIII съезде
партии. Одно и то же, одно и то же... Доклады, выступления, приветствия,
здравицы в честь товарища Сталина, бурные аплодисменты.
Но вот речь писателя Шолохова. Саша ее прочитал. Сказал Глебу:
- А ну-ка, посмотри...
И Глеб стал читать:
- "...Советская литература, избавившись от врагов, стала и здоровее и
крепче... Мы избавились от шпионов, фашистских разведчиков, врагов всех
мастей и расцветок, но вся эта мразь, все они, по существу, не были
людьми... Это были паразиты, присосавшиеся к живому, полнокровному
организму советской литературы... Очистившись, наша писательская среда
только выиграла..." Нет, - сказал Глеб, - не могу читать. Тошнит. Пошли!
- Читай, страна должна знать своих героев!
- "...Так повелось, так будет и впредь, товарищи, что и в радости и в
горе мы всегда мысленно обращаемся к нему, творцу нашей жизни. При всей
глубочайшей человеческой скромности товарища Сталина придется ему терпеть
излияния нашей любви и преданности ему (аплодисменты), так как не только у
нас, живущих и работающих под его руководством, но и у всего трудящегося
народа все надежды на светлое будущее человечества связаны с его именем.
(Аплодисменты)". Слушай, зачем мне все это читать? Пошли! - повторил Глеб.
- Ладно, пойдем. Что скажешь?
- Холоп!
- Но ведь написал "Тихий Дон", великий роман.
- В двадцатых годах его авторство ставилось под сомнение, даже была
создана специальная комиссия.
- Я что-то об этом слышал.
- Мне Акимов рассказывал. Автором был какой-то белый офицер. Но разве
могли такое признать?! Что ты, дорогуша?! А тут свой, станичник, из
народа. Но если "Тихий Дон" - гениальный роман, то его автором не может
быть холоп. Как сказал твой любимый Пушкин, дорогуша, гений и злодейство -
две вещи несовместные.
- Не всякий гений может преодолеть страх. И Шолохов все-таки не гений.
- Топчет расстрелянных товарищей, это что - страх?
- Да, страх.
- Нет, дорогуша, это наше российское холопство. Холоп перед барином
пресмыкается, а другого холопа по барскому приказу забивает кнутом
насмерть. Все холопы, сверху донизу, весь "великий советский народ", о
котором вы, интеллигенты, говорите с придыханием.
- Интеллигент - плохо, народ - плохо, кто же ты сам?
- Я, дорогуша, тоже холоп, стою на ушах, как и все. Расскажу тебе то,
что видел своими глазами. Хочешь?



25

Саша засмеялся.
- Давай. У тебя на любой случай есть какая-нибудь история.
- Ты послушай, послушай. Году, наверно, в двадцать девятом или в
тридцатом была у меня пассия, хорошая девчонка, сельская учительница. Я к
ней наезжал, она меня за брата выдавала, отчества у нас одинаковые: я
Васильевич, она тоже Васильевна. Ночью мы, конечно, по кровати катались,
это мы умели, а днем я уходил в лес, в поля с этюдничком. Такая была
сельская идиллия. Пейзане ко мне относились вроде бы неплохо,
снисходительно, знаешь, как работающий мужик к горожанину с мольбертом,
мол, "дурит барин", но, в общем, ничего, добродушно. Однажды спим мы еще с
моей Клавочкой, наработались за ночку, слышу, шум на улице. Что такое? Она
встала, подошла к окошку, чуть отодвинула занавеску и говорит:
"Голодухиных раскулачивают". А там, между прочим, дорогуша, все
Голодухины, и деревня раньше называлась Голодухино, потом ее, конечно,
переименовали на современный манер: "Гроза империализма".
- Не заливай, не заливай!
- Слово даю. Нищий колхозик, а назывался именно так: "Гроза
империализма", такое вот устрашающее название.
- Анекдот!
- Не в этом суть. Суть в том, что у всей деревни фамилии одинаковые -
Голодухины, выходит, все они в родстве, в дальнем, в ближнем, но в
родстве. И вот каких-то Голодухиных раскулачивают. Я, конечно, быстренько
натягиваю портки: на такое зрелище надо посмотреть. А Клавка мне: "Не
ходи, там милиция, уполномоченные всякие, а ты не местный, придерутся,
документы потребуют, кто такой, а наши скажут: к учительнице, Клавдии
Васильевне, приезжает, ночует, не хочу я этого. Смотри отсюда, все видно,
встань вот сюда".
Встал я, как она посоветовала, и вижу: возле избы две телеги,
милиционеры вытаскивают из дома женщин, детей, стариков, хозяева не
сопротивляются, знают, за сопротивление пришьют статью, бабы кидают на
телеги узлы, нищее свое барахло, бабка совсем дряхлая, не ходит, ее
мильтоны с печи стянули, на руках вынесли и на телегу бросили, один
ребенок грудной и остальные детишки малые, орут, плач, крик, стон,
картина, в общем, жуткая и отвратительная, ни за что ни про что срывают с
родного места, разоряют обжитое гнездо, отправляют в Сибирь, фактически на
смерть.
Глеб замолчал, долго шел молча.
- Но главное, дорогуша, другое. Рядом стоят мужики, бабы, молча стоят,
детишки и те замерли, и все - Голодухины, как и эти несчастные
раскулаченные, родственники, кумовья, сватья, вместе жизнь прожили. И вот
на их глазах творится такое злодейство, и совершают его какой-то
задрипанный уполномоченный в пиджачке и два хлипких мильтона. И по тому,
как стоят сильные, здоровые, хмурые мужики и тоже сильные, здоровые бабы,
и по тому, дорогуша, какая _готовность_ написана на их лицах, я думаю:
сейчас обрушатся на тех хлюпиков, обезоружат, бросят на телеги, стеганут
по коням и выгонят из деревни. И я жду этого момента. Однако нет...
Мильтоны уже всю семью выволокли из избы, посажали на телеги, бабы ревут
ревом, и детишки плачут навзрыд, а мильтоны - хлоп кнутом по лошадям и
поехали... И вот тут, дорогуша, вот тут толпа бросилась, но не вдогонку,
не выручать своих, не вызволять из беды - в избу бросились: растаскивать
оставленное, что не могли увезти с собой те несчастные. И идут, понимаешь,
домой наши добрые, жалостливые бабы радостные, довольные, и ребятишки
рядом, кто с горшком, кто с тарелкой, кто с печной заслонкой, прямо из
печи с проволокой выдрали, торопились, пока председатель сельсовета эту
разграбленную и опозоренную избу не опечатал. Было мне тогда лет
девятнадцать-двадцать. И в тот момент понял я, что народ наш - холоп, от
мужика до вот этого холопского писателя Шолохова, от простой бабы до члена
Политбюро, который по команде признает себя шпионом и диверсантом. И все,
что пишут там всякие Достоевские и прочие философы об особой душе, особой
миссии, особом предназначении, - все это чепуха! И тютчевское: "Умом
Россию не понять... У ней особенная стать" - все это, дорогуша,
поэтическое словоблудие, поэтические фантазии.
- Вся деревня в этом участвовала? - спросил Саша.
- Не вся, конечно, но что это меняет?
- Многое. Кучка мародеров - это еще не народ. Всюду есть свои бандиты.
- Почему же "хорошие люди" не пришли защищать своего соседа?
- А ты пришел? Ты защитил?
- Дорогуша, я такой же холоп.
- Тогда и от других не требуй! Особенно от мужика, которым всегда
помыкали, обирали, вертели им, как хотели, и помещик, и староста с кнутом,
и урядник с шашкой, и свой брат-мироед, и казак с нагайкой, и
продразверстщик с винтовкой, и агитатор, за которым стоял комиссар с
маузером, и те, кто приказал "раскулачивать", и те, кто это выполнял. Но с
них мы не спросим - опасно, а мы жить хотим, плясать, выпивать и
закусывать.
- Кстати, о закуске, - подхватил Глеб, они проходили мимо ресторана, -
зайдем.
- Час назад пообедали. Скажи прямо: хочу сто граммов принять.
Глеб рассмеялся.
- Да, дорогуша, хочу перед занятиями сто граммов принять.
Саша взглянул на часы.
- Не успеем. Отзанимаемся, тогда зайдем, выпьем.
- Пусть так, - согласился Глеб, - перенесем на вечер. Только я тебе вот
что скажу. Меня ты обругал, а сам?
- Я такой же, как и ты. Но каков бы я ни был, на затюканных,
замордованных, обманутых людей валить не буду. Я не их, я _себя_ презираю.
Некоторое время Глеб шел молча, потом сказал:
- Я о народе нашем так говорю не потому, что я из немцев или еще из
каких-нибудь инородцев. Нет, дорогуша, я чистокровный русский человек,
сейчас этим разрешено гордиться, сейчас патриотизм в моде. "Александр
Невский", "Минин и Пожарский", "Петр Первый" - к чему эти картины снимают?
Для воспитания патриотизма, и заметь, дорогуша, русского патриотизма. Я
тебе больше скажу, только тебе: я - потомственный русский дворянин из
старинного рода, мои предки при Грозном Казань брали и Астрахань, с
Суворовым через Альпы ходили, отличились, были среди них градоначальники и
декабристы, помещики и народовольцы, всякие бывали, но ни одного немца.
Правда, захудел наш род, породнился с купцами, перешел в интеллигенцию,
университеты кончали, были и профессора, и художники, так что о моем
дворянстве, слава Богу, никто до сих пор не пронюхал. Только дворянство
свое я, дорогуша, ни во что не ставлю. Сохранился документ шестнадцатого
или семнадцатого века, мне один родственник показывал, предок наш боярин
челобитную царю подал и подписался: "Верный холопишка твой Ивашка, сын
такой-то". Французский или немецкий дворянин так о себе не написал бы
холопишка... Это наше, российское. И тогда уже все холопы были, и бояре,
вельможи, вон откуда это повелось.
- О французах, о немцах сказки не рассказывай, тоже много чего
наворотили. Какие немцы были свободные после войны, какие демократы! И
сами себе Гитлера на шею посадили, заметь, всеобщим голосованием. От
кайзера к свободе кинулись, а как ее понюхали, обратно под кнут
запросились. Так что не надо других в пример ставить. И не надо весь наш
народ стричь под одну гребенку.
Они дошли до Дворца труда. Глеб положил ладонь на ручку, но дверь не
открыл, неожиданно сказал:
- А эта школьная подруга твоя, Лена, интересная...
- В таких случаях ты говоришь: мадонна, колоссаль, - усмехнулся Саша.
- Нет, - задумчиво ответил Глеб, - тут что-то позначительнее.



26

Молотов - тугодум, может промедлить, а медлить нельзя. Гитлер намерен
оккупировать Польшу до осеннего бездорожья, значит, должен урегулировать
свои отношения с Советским Союзом. Теперь не ОН, а Гитлер будет искать
пути к соглашению и пойдет на уступки. ОН не заставит Гитлера унижаться,
унижения человек не забывает и при первой возможности мстит. Но ОН покажет
Гитлеру, что отлично понимает его ходы. Это будут переговоры между
руководителями двух сильнейших держав, между людьми, интересы которых
совпадают.
СССР и Германии противостоят Англия и Франция. Эту концепцию ОН
высказал десять лет назад, теперь она полностью подтвердилась. Гитлер
сокрушит Польшу за месяц-два. А вот если Франция и Англия ввяжутся в войну
с Гитлером, это надолго. Первая мировая война продолжалась четыре года,
эта продлится еще дольше. Они истощат себя в борьбе, а за это время СССР
станет самой грозной военной силой, и ОН будет диктовать изнуренной войной
Европе свои условия.
По ЕГО указанию советник советского полпредства в Берлине Астахов
посетил Мининдел Германии и имел беседу, смысл которой сводился к тому,
что в вопросах внешней политики у Германии и Советского Союза нет
противоречий.
Через неделю германский посол Шуленбург заявил Молотову: "Пора
оздоровить отношения между Германией и СССР. При решении польского вопроса
русские интересы будут учтены. Англия не может и не хочет оказать помощь
СССР, она заставит СССР таскать каштаны из огня". Заявление хорошее. Но в
Берлине Астахову сказали: "Если СССР хочет встать на сторону противников
Германии, то германское правительство готово к тому, чтобы стать
противником".
Это звучит _угрожающе_. Такого тона ОН не потерпит. Гитлер нервничает,
до нападения на Польшу осталось три месяца, но нужно владеть своими
нервами. Гитлер истерик. После того как Гинденбург привел его к присяге
как канцлера Германии, заплакал. Чувствительный немчик. И в "Майн Кампф"
пишет, что, узнав о ноябрьской революции 1918 года в Германии, тоже
заплакал. Заплакал, приехав в Вену после присоединения Австрии к Германии,
растроганный возвращением на родину. Крокодиловы слезы, конечно. Не пьет,
не курит, вегетарианец. И спокойно пускает под нож тысячи людей. Натура
неуравновешенная. Но с НИМ ему придется взвешивать слова.
Сталин приказал Молотову прекратить политические переговоры с
Германией, требовать прежде всего подписания торгового соглашения. На
такую тактику Молотов мастер. Волынить, затягивать - его стихия, его
натура. В июне и июле все попытки немцев продолжить политические
переговоры наталкивались на холодную сдержанность Молотова, требовавшего
подписания торгового соглашения. И только 22 июля советская пресса
опубликовала наконец сообщение: "Возобновились переговоры о торговле и
кредите между германской и советской сторонами".
И наконец, через пять дней, Астахов прислал отчет о беседе с ведущим
немецким дипломатом Шнуре, которая состоялась 25 июля в Берлине, в
отдельном кабинете фешенебельного ресторана "Эвест". Надо думать, хорошо
поели, дипломаты любят изысканную пищу, большие гурманы, тем более пьют и
едят за государственный счет.
Шнуре от имени фюрера заявил: "Германская политика направлена против
Англии. Это решающий фактор. С нашей стороны не может быть и речи об
угрозе Советскому Союзу. Несмотря на все различия в мировоззрении, есть
один общий момент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза:
противостояние капиталистической демократии. Что может Англия предложить
России? Ни одной устраивающей Россию цели. Что можем предложить мы?
Понимание взаимных интересов, отчего обе стороны получат взаимную выгоду".
ЕГО тактика оказалась правильной. Главная забота Гитлера, чтобы ОН не
договорился с Англией. Но что _конкретно_ он предлагает?
Сталин продиктовал телеграмму Астахову:
"Если немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить
отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они конкретно
представляют это улучшение. Дело зависит здесь целиком от немцев".
Телеграмму подпишет Молотов. Но это телеграмма не дипломата. ЕГО текст.
Гитлер это поймет.
Гитлер понял, и Гитлер торопился. Ответ был таков:
"От Балтийского до Черного моря не будет проблем. На Балтике хватит
места обоим государствам. Вопрос с Польшей немцы урегулируют в течение
недели. Если русские пожелают, то Германия заключит с ними соглашение о
судьбе Польши".
Седьмого августа на ЕГО стол легло донесение разведки: "Начиная с 20
августа следует считаться с началом военной акции против Польши".
На следующий день явился Ворошилов со срочным докладом: в Монголии, в
районе реки Халхин-Гол, японцы сосредоточили для генерального наступления
войска под командованием генерала Камацубары.
Угроза войны на два фронта, то, чего ОН опасался больше всего,
становилась реальной.
- О Халхин-Голе будешь докладывать по мере развития событий, - сказал
Сталин. - Как переговоры с английскими и французскими военными
представителями?
- Переговоры начнутся завтра. Главная трудность: Польша отказывается
пропустить через свою территорию наши войска. Не можем же мы на коленях
умолять Польшу, чтобы она приняла нашу помощь.
- Англия и Франция, - сказал Сталин, - рассчитывают на то, что,
оккупировав Польшу, Германия выйдет к нашим границам и эта близость
подтолкнет Гитлера к агрессии против СССР. Они не задумываются над тем,
что Гитлер может броситься не на нас, а на них. Ну что ж, попробуем еще
раз их в этом убедить. Посмотрим, что дадут твои переговоры с их военными
представителями. Вряд ли они образумятся.
Он говорил с сильным грузинским акцентом, ударяя ребром ладони по
столу.
Ворошилов сидел тихо, боялся каким-нибудь неловким движением вызвать
гнев товарища Сталина.
- Начинай переговоры, держись твердо, а там посмотрим, - заключил
Сталин.



27

Вскоре пришел вызов. Пропуск в милиции Варе выдали без задержки:
действовало звание Макса - Герой Советского Союза.
Небольшие осложнения возникли в Хабаровске. Молоденький лейтенант,
проверявший пропуска, спросил:
- Почему ребенок не вписан в ваш паспорт?
- Он вписан в паспорт отца.
- У вас нет отметки о регистрации брака.
- Мы не зарегистрированы.
- А где свидетельство о рождении ребенка?
- Неужели метрику ребенка возить, когда в гости едешь?! Товарищ
лейтенант! Все документы у меня проверили вдоль и поперек, когда пропуск
выдавали, что же вы Москве не доверяете?
- Порядок одинаков для всех граждан, не нарушайте его в следующий раз!
- И, обходя Варю взглядом, поставил штамп на пропуске.
Хоть Макс был известен теперь всей стране как Герой Советского Союза,
повышен в звании и должности, ни праздничности, ни спокойствия в их доме
не чувствовалось. У Нины появилась седая прядка в волосах, рановато.
- Папа тоже рано поседел, наверное, это у меня наследственное.
- Ничего, - сказала Варя, - тебе даже идет.
В разговорах Макс и Нина были сдержанны, и все же Варя поняла, что на
Дальнем Востоке, несмотря на победные реляции, происходит то же самое, что
и в Москве. В газетах та же злобная истерика, почти весь командный состав
пересажали в тридцать седьмом году, а в этом году пересажали вновь
назначенных.
Нина не хотела обсуждать эту тему, и Варя помалкивала - ни к чему
обострять отношения, надо устроить Ваню. Однако Нина первой и не
выдержала. Накануне Макс допоздна задержался на партийном собрании,
пришел, когда Варя уже спала, и ушел, когда она еще не встала. За
завтраком Нина пожаловалась:
- С этих собраний Максим приходит раздавленный. Вербуют в осведомители
красноармейцев, заставляют доносить на командиров. Сделал замечание
рядовому, а он бежит к особисту, несет какую-нибудь чепуху, а за эту
чепуху - трибунал.
И вышла из-за стола и больше об этом не заговаривала. Жалко, конечно,
ее, живет в страхе. А кто теперь живет не в страхе.
Рассказ о Лене Будягиной Макс и Нина выслушали молча.
Но, оставшись с Варей наедине, Нина сказала:
- Получив твою телеграмму, я решила, что это ребенок твой и Саши, вам
обоим или тебе одной грозит опасность, тебя надо выручать. Мы с Максимом
не исключали, что Саша снова арестован, могут прийти и за тобой, даже
подумывали, не придется ли тебя здесь выдавать замуж. Мы не колебались ни
минуты: ты - моя сестра и ты знаешь, что Саша значит для Максима. Кстати,
что с Сашей?
- Ездит из города в город, работает шофером, где устроится, - ответила
Варя сдержанно. Нина убеждена, что у них с Сашей все в порядке. Пусть и
дальше так думает, хотя и резало по сердцу каждый раз, когда та пускалась
в рассуждения об их с Сашей жизни.
- Бедный Саша, - вздохнула Нина, - досталось ему, но, с другой стороны,
может быть, и посчастливилось. Если бы его забрали сейчас, а сейчас его,
безусловно бы, забрали, он слишком самостоятельный и принципиальный, то
расстреляли бы.
- По-видимому, это так.
- В общем, мы предполагали, что вы с Сашей решили оставить ребенка у
нас. И, повторяю, никаких колебаний не было, но сын Лены и Шарока, внук
Будягина...
- Я думаю, Шарок к делу не относится, - заметила Варя.
- Это я так, к слову, - поправилась Нина, - но внук Будягина! Если
узнают, то Максиму пришьют помощь врагам народа, навалят еще черт знает
что, до меня докопаются, в общем, катастрофа.
- Ты боишься?
- Боюсь. Да. Все как снег на голову. Надо привыкнуть к этой мысли, надо
все обдумать. Есть ли гарантия, что сюда не дойдет правда об этом
мальчике?
- Исключено! Лена и под пыткой не признается, где он, понимает, если
погибнете вы, то погибнет и Ваня. У нее версия - оставила сына на вокзале,
теперь это делают сплошь и рядом.
- А Софья Александровна знает?
- Я ей сказала, что это сын моей подруги, у нее арестовали мужа, сама
боится ареста, смылась из Москвы и попросила отвезти ребенка к ее
родителям на Дальний Восток.
Именно так она и сказала Софье Александровне, хотя по глазам Софьи
Александровны видела, что та ей не верит, до этого она ей во всех
подробностях рассказывала о Лене Будягиной, даже советовалась, как
поступить с Ваней. Тем не менее Софья Александровна сделала вид, что
приняла эту версию. Надежный человек.
- Хорошо, - не слишком уверенно согласилась Нина. - Теперь второй
вопрос. При мальчике никаких документов.
- Твои соседи знают, что к тебе приехала сестра с сыном. Все меня
видели - я каждый день гуляю с Ваней. Здесь у вас каждый чих известен.
- Да уж, все наши мужики на тебя заглядываются.
- А в один прекрасный день я исчезну. Вы с Максом...
- Варенька, называй его Максимом. Макс - это со школы пошло. Звучит не
по-русски. А тут малейший иностранный звук воспринимается с подозрением.
- Ладно. Вы с Максимом разведете руками: ну и сестрица, бросила ребенка
и укатила. Можешь наворотить на меня: беспутная, развратная, шляется
где-то.
- Это уж чересчур, такие слова! - поморщилась Нина.
- Ничего, ваши полковые дамы будут руки потирать от удовольствия, еще
от себя добавят: ходила тут финтифлюшка, вертихвостка, строила глазки,
сразу видно, что за тварь. Бедная Нина Сергеевна, теперь ей с этим
подкидышем мучиться.
- Фантазии у тебя, - улыбнулась Нина. Но улыбка получилась вымученная.
- Это не фантазии, а реальность. Будут обо мне языки чесать, а о
"бедном подкидыше" забудут. Запишите его Костиным, мол, даже не знаем
имени и фамилии его отца, думаем, наша милая сестричка тоже не знает, от
кого родила.
- Хватит упражняться на эту тему!
- Подбрасываю тебе аргументы. Ну а насчет воспитания советского
человека, будущего защитника родины, я думаю, ты сама найдешь слова.
- Не иронизируй, - нахмурилась Нина, - ты уже выросла из этого
возраста. И я, между прочим, подросла.
- Если вы сочтете все же, что Ваня осложнит положение Макса, прости,
Максима, я увезу его обратно.
- И что будешь с ним делать?
- Буду воспитывать как мать-одиночка.
- Ладно, не пугай меня. Подождем. Обдумаем. Все решит Максим.
На следующее утро Нина встала чуть свет, ждала, когда проснется Варя.
Сразу начала разговор, с места в карьер:
- Не нравится мне твоя версия: "Бросила ребенка... Укатила... Не знаем,
где теперь ее искать..." Несерьезно это.
Значит, обсудили ночью с Максимом Варины аргументы. Варя-то думала,
Макс у Нинки по-прежнему под башмаком. Изменилась ситуация. Распоряжалась
всем вроде бы Нина, но с оглядкой на Максима, и, хотя он был
немногословен, свое мнение высказывал деликатно, Нинка с его решениями тут
же соглашалась.
- Может, сказать иначе хотела здесь устроиться, но ничего не вышло, и
вот объявила, что завербуется на север, поедет туда счастья искать. И тут
уж мы сами настояли, чтобы оставила у нас Ваню. Двух лет нет мальчишке,
что ему-то мучиться в бараках и общежитиях. А устроит свою судьбу, выйдет
замуж за приличного человека, тогда и заберет его к себе. Как ты
думаешь?..
- Ради Бога, - засмеялась Варя, - хоть на север, хоть на юг! Правильно!
Это действительно будет звучать убедительней. - И не удержалась, поддела
Нинку: - Скажи Максиму, что я эту идею одобряю.
Выслушав по приезде Вари историю мальчика, Максим больше разговоров ни
о нем, ни о Лене Будягиной не затевал. Домой приходил поздно,
новоиспеченный командир полка, рачительный, дотошный и требовательный. В
свободные минуты беседовал с Варей ни о чем, о пустяках, играл с Ваней,
мальчишка ему нравился, и мальчик встречал его радостно.
А однажды, в последних числах августа, сказал, что сумел договориться:
Ваню с 1 сентября возьмут в ясли.
- Отслужит в яслях год, а как стукнет три, повысим в звании, переведем
в детский сад, - добавил Максим добродушно.
На следующий день Варя уехала в Москву.
Приютить у себя внука врага народа - Максим хорошо сознавал
рискованность такого шага. Но отослать мальчишку не мог. Лена - ближайшая
подруга его жены, и он с ней дружил с детства, не раз и не два сиживал в
их доме на Грановского, любил этот дом и Ивана Григорьевича Будягина
любил, и в то, что тот "враг народа", не верил, как не верил в то, что
"враги народа" - его верные боевые товарищи. И Варе доверял: все сделала
правильно, вряд ли кто докопается. А если и докопаются, то он чем виноват:
подсунули мальчишку.
Максим не любил врать, но если уж приходилось, делал это с той лукавой
крестьянской простотой, которая убеждала любого. Советуясь с комиссаром
полка и секретарем партийной организации, развел руками:
- Давайте, братцы, думать. Родила девка безотцовщину, прискакала - буду
выходить здесь замуж. Вышла бы, конечно, красивая, образованная, с
невестами у нас дефицит, и с ребенком возьмут. Но я свою свояченицу знаю:
останься она здесь, такое начнется, все бабы со своими мужьями
передерутся. И из-за кого? Из-за родственницы командира полка. Пришлось ей
отказать. Поищи, говорю, миленькая, себе муженька в другом месте. А она:
ах, не хотите мне помочь ребенка воспитать, завербуюсь на Север! Тут уж
моя жена не выдержала: езжай куда хочешь, говорит, но мальчишку зачем в
полярную ночь тащить?! Он у тебя и так - кожа да кости! Не пустим! Оставим
у себя! Она отвечает: пожалуйста. И укатила. Когда теперь объявится и
объявится ли вообще, неизвестно. Ну что ж, думаю, раз так уж случилось,
воспитаем и без тебя сына полка. И нужная моральная обстановка в полку
сохранится. Такое вот решение я намечаю. Ваше мнение, товарищи?
Товарищи с ним согласились. Высокая моральная обстановка в полку -
самая важная задача на данном этапе, ибо моральная обстановка -
неотделимая часть обстановки политической.



28

После ухода Ворошилова Сталин позвонил Молотову:
- Сообщи в Берлин: мы заинтересованы в переговорах. Но немцы торопятся,
надо дать им понять, что мы не торопимся, у нас нет причин торопиться.
Найди формулировку: постепенно, поэтапно... Это заставит их выложить
карты. Если их предложения устроят нас, тогда и мы поторопимся.
Через три дня, 15 августа, Молотов явился с ответом Риббентропа. Из
текста было ясно, что ответ продиктован Гитлером и предназначен ЕМУ.
Сталин, обдумывая каждое слово, начал медленно читать послание вслух.
Молотов внимательно слушал, хотя уже слышал и перечитывал это послание.
- "Дорога в будущее открыта обеим странам. У Германии нет агрессивных
намерений в отношении СССР. Германо-советские отношения пришли к
поворотному пункту своей истории. Решения, которые будут приняты, будут в
течение поколений иметь решающее значение для германского и советского
народов..."
Сталин прервал чтение, посмотрел на Молотова.
- До чего любит цветисто говорить этот австрияк.
- Оратор! - отозвался Молотов, знавший, что в слово "оратор" Сталин
всегда вкладывает иронический смысл.
Сталин снова начал медленно читать:
- "Интересы Германии и СССР нигде не сталкиваются. Между Балтийским и
Черным морями не существует вопросов, которые не могли бы быть
урегулированы к полному удовлетворению обоих государств (Балтийское море,
Прибалтика, Юго-Восточная Европа и т.д.). Немецкая и советская экономики
могли бы дополнять друг друга... Имперский министр иностранных дел готов
прибыть в Москву с кратким визитом, чтобы изложить взгляды фюрера
господину Сталину".
Сталин опустил бумагу на стол, откинулся на спинку кресла.
- Предложения понятные. Кроме польских территорий Гитлер согласен
повести разговор о Прибалтике, Финляндии, Бессарабии... Однако союз с
_агрессором_ наш народ не поймет и не одобрит. Мы можем заключить договор
о ненападении. Такой договор наш народ поймет и одобрит. Такой договор
означает, что СССР не будет воевать, что советскому народу обеспечены мир
и спокойствие. Значит ли это, что мы отказываемся от своих интересов в
Польше, Прибалтике, Бессарабии и других районах Европы? Нет, не значит. Но
это должно быть оговорено отдельным, _секретным_ протоколом.
Он помолчал, потом продолжил:
- Конечно, когда-нибудь наши потомки узнают об этом секретном протоколе
и спросят: почему Сталин и Молотов заключили секретный протокол? Ведь
большевики всегда были против секретных договоров, большевики опубликовали
секретные договоры, заключенные царем и его министрами. Да, такой вопрос
смогут задать. На такой вопрос есть ответ: одно дело - договора,
заключенные царским правительством против интересов народа, другое дело -
секретные договора, заключенные рабоче-крестьянским правительством в
интересах народа. Это разные вещи. И будущие поколения нас поймут. Как
подвигаются торговые переговоры?
- Успешно. В этом месяце, я думаю, закончат.
- Надо так поставить вопрос: сначала торговое соглашение, потом договор
о ненападении. Тогда немцы пойдут на все наши условия. Для немцев пакт о
ненападении означает, что СССР не будет вмешиваться, когда Германия
нападет на Польшу.
- Англия и Франция дали гарантии Польше, - заметил Молотов.
- Они боятся Гитлера. Ну а если они решатся на войну с Германией, тем
лучше. Все они увязнут в такой войне, истощат себя, и кончится тем, чем
кончилась предыдущая война, - революцией. И наконец, японские провокации
пора прекратить. Это должна взять на себя Германия, она союзница Японии.
Значит, - он поднял палец, - на послание Риббентропа ответишь так: готова
ли Германия заключить с СССР договор о ненападении? Что касается
секретного протокола, то разговор о нем только устный. Посмотрим, что они
предложат.
На другой день, 16 августа, Молотов передал эти вопросы германскому
послу Шуленбургу.
А 17 августа Шуленбург зачитал Молотову ответ Риббентропа: "Германия
готова заключить с СССР пакт о ненападении и употребить свое влияние на
улучшение японо-советских отношений. Риббентроп готов завтра, 18 августа,
прилететь в Москву, имея от фюрера полномочия подписать соответствующие
соглашения".
Молотов замялся. Ни он, ни Сталин не смогут завтра принять Риббентропа
- документы не подготовлены. И потому Молотов сказал, что в данный момент
невозможно даже приблизительно определить время приезда.
Этим ответом Сталин остался недоволен:
- Такой ответ Гитлер может расценить как нежелание принять его
министра: даже приблизительно не могу назвать. Почему не можешь? Можешь.
Подпишут торговое соглашение, тут же примем Риббентропа. Немедленно разыщи
немецкого посла и передай ему такой ответ. И вручи проект пакта о
ненападении. Они сейчас любой пакт подпишут, времени у них нет.
Молотов поднял на ноги свой аппарат, приказал разыскать Шуленбурга и
снова пригласить его в Кремль. Шуленбург явился. Молотов передал ему
проект пакта о ненападении и заявил, что Риббентроп мог бы приехать в
Москву сразу после подписания торгового соглашения.
20 августа соглашение было подписано. А 21 августа в 15 часов Сталину
было вручено послание самого Гитлера.

"Господину Сталину. Москва.
1. Я искренне приветствую подписание нового германо-советского
торгового соглашения как первую ступень перестройки германо-советских
отношений.
2. Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня
определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет
политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение
прошлых столетий.
3. Я принимаю проект пакта о ненападении, который передал мне господин
Молотов, и считаю необходимым как можно более скорое выяснение связанных с
этим вопросов.
4. Дополнительный протокол, желаемый советским правительством, может
быть выработан в возможно короткое время, если ответственный
государственный деятель Германии сможет лично прибыть в Москву для
переговоров.
5. Поведение Польши таково, что кризис может разразиться в любой день.
6. Я еще раз предлагаю принять моего министра иностранных дел во
вторник, 22 августа, самое позднее - в среду, 23 августа. Имперский
министр иностранных дел имеет полномочия на составление и подписание как
пакта в ненападении, так и протокола. Я буду рад получить ваш скорый
ответ.
Адольф Гитлер".

Больше тянуть нельзя. Гитлер взял переговоры в свои руки, всякая
проволочка может обернуться непредсказуемыми последствиями.
В тот же день, в 19 часов 30 минут, Сталин отправил Гитлеру ответ.

"21 августа 1939 года.
Канцлеру германского государства господину Гитлеру.
Я благодарен за письмо.
Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим,
поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими
странами.
Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом. Согласие
германского правительства на заключение пакта о ненападении создает
фундамент для ликвидации политической напряженности и для установления
мира и сотрудничества между нашими странами.
Советское правительство уполномочило меня информировать Вас, что оно
согласно на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа.
И.Сталин".

Вечером того же дня, во время заседания военных представителей СССР,
Англии и Франции, адъютант Ворошилова передал ему записку: "Клим, Коба
сказал, чтобы ты сворачивал шарманку". Записка без подписи, и почерк
неразборчив. Вроде бы Молотова.
Переговоры были прекращены как зашедшие в тупик.
Весь день 22 августа и ночь на 23-е были заняты подготовкой к приезду
Риббентропа. Готовили документы, помещение, охрану, встречу в аэропорту.
Не могли найти германских государственных флагов - красных полотнищ с
черной свастикой в белом круге, наконец нашли на "Мосфильме", их
использовали на съемках антифашистских фильмов и хранили на случай
последующих съемок.
Сталин не уехал на дачу, ночевал в городе, утверждал документы,
готовился к разговору. Прочитал справку о Риббентропе - надо знать, с кем
предстоит иметь дело. В молодости Риббентроп был коммивояжером по продаже
вин, примкнул к нацистам, стал послом в Англии, теперь министр иностранных
дел. ЕГО внимание привлек отзыв Геринга, второго после Гитлера человека в
государстве: "Ленивый и некомпетентный, тщеславный, как павлин,
высокомерный и лишенный чувства юмора. Когда я стал критиковать
кандидатуру Риббентропа, заявляя, что он не справится с английскими
делами,