арать грязную банду убийц и шпионов"... "Уничтожить!",
"Добить!" и тому подобные заезженные штампы. Он исследует психологию
политического преступления, протянет нить от доклада Бухарина на 1-м
съезде писателей в 1934 году до нынешнего процесса. Доклад о поэзии... о
_поэзии_ делал шпион и убийца. Где же грань, отделяющая интеллигента от
преступника? Плетнев, Левин, Казаков - врачи, призванные исцелять и
спасать, стали пособниками, подручными Смерти. Где же грань, отделяющая
гуманиста от преступника? На эти вопросы он даст ясный, четкий и достойный
ответ: истинная интеллигентность, истинная гуманность возможны только в
верном служении партии Ленина - Сталина. Вот в таком духе следует начать,
а там уж рука сама пойдет писать.
Как и все в зале, Вадим, затаив дыхание, следил за происходящим на
сцене. Господи! Бухарин и Рыков - бывшие руководители партии и
государства, Ягода - всесильный глава НКВД само его имя внушало ужас,
народные комиссары, секретари ЦК партии, вершившие судьбы миллионов людей,
теперь, жалкие, раздавленные, сидят на скамье подсудимых, послушно встают,
послушно садятся, охотно признаются в самых страшных преступлениях. Вадим
не знал и не хотел знать, какой ценой добились от них признаний. Он мог об
этом только догадываться, вспоминая парикмахера Сергея Алексеевича с его
выбитыми зубами, со страшными кровоподтеками на лице. Но не ощущал к этим
людям ни капли жалости. Разве не они создали систему, при которой все
обязаны быть "Вацлавами"?! И хватит глупых угрызений совести!
Вадим сидел в задних рядах, но Октябрьский зал невелик, все видно.
Бухарина и Рыкова он узнал сразу, их все знали по портретам, узнал он и
профессора Плетнева Дмитрия Дмитриевича - учитель его отца, часто бывал у
них дома, отец называл его великим талантом, даже гением, одним из
величайших врачей мира. В прошлом году в июньской "Правде" появилась
статья: "Профессор - насильник, садист". Во время осмотра какой-то
пациентки профессор Плетнев якобы укусил ее за грудь, и в результате этой
травмы и тяжелого душевного потрясения женщина осталась инвалидом.
Приводилось и ее письмо, которое газета назвала "потрясающим человеческим
документом". На следующий же день началась газетная кампания. Профессора,
видные врачи, медицинские коллективы клеймили позором
шестидесятипятилетнего "насильника и садиста". Но имени своего отца Вадим
в том списке не увидел, не выступил Андрей Андреевич и на экстренных
заседаниях Всероссийского и Московского терапевтических обществ. Положение
Вадима было щекотливое: отец не хочет выступать, его молчание может дорого
обойтись и Вадиму. Но сказать об этом отцу не решился; боялся вызвать его
гнев, боялся ответных упреков, даже разоблачений - ему казалось, что отец
догадывается о "Вацлаве", а может быть, и знает. Неужели он по
рассеянности оставил какое-то донесение на столе у себя в комнате, а отец
это донесение прочитал? Ужасно, если это так. Возможно, потому он и не
поздравил его с орденом и вообще перестал интересоваться его делами. Но
тогда, в июне тридцать седьмого года, Вадим вполне миролюбиво спросил
отца:
- Что это за история с Дмитрием Дмитриевичем?
- Ты ведь читаешь газеты, знаешь, наверное.
- Да, конечно, читаю. И отзывы его коллег читаю. Осуждают его коллеги.
- Не все! - оборвал его отец. - Далеко не все! Егоров, Сокольников,
Гуревич, Каннабих, Фромгольц, Мясников отказались поддержать эту
гнусность. И твой отец, между прочим, тоже отказался.
- Каждый имеет право на собственное мнение, - примирительно сказал
Вадим.
Ничего другого он сказать не мог. Признался тогда Плетнев или нет,
никто не знал, получил два года условно и вскоре опять был арестован, но
уже по делу, которое сейчас рассматривается в Октябрьском зале и где
Плетнев сознается в более тяжких преступлениях, чем попытка изнасиловать
какую-то истеричку.
Допрос Плетнева Вадим слушал с особым вниманием. Что там ни говори, а
есть нечто особенное в советской власти, сокрушающей самые великие
авторитеты и репутации. Грозная, непобедимая сила, горе тому, кто
становится на ее пути.
Что _теперь_ скажет отец? Плетнев сам сознался в своих преступлениях! И
каких! Теперь Плетневу грозит расстрел. И каждому, кто попытается слово
сказать в его защиту, тоже грозит расстрел. Теперь уже отцу не
отвертеться! Придется высказать свое отношение. Плетнев - его учитель, его
друг. Ничего! Отрекаются от отцов и матерей, от братьев и сестер, от
сыновей и дочерей, а уж от _коллег_ по работе, от учителей и от учеников
сам Бог велел отрекаться.
В зале не полагалось вести записи. Но мысли надо будет записать сегодня
же, под свежим впечатлением от процесса. Это Вадим и сделал, вернувшись
домой. Работал с упоением.
Вскоре пришел с работы отец, снял пиджак, надел домашнюю куртку, как
всегда, остался при галстуке, глядел хмуро, устало. Вадим понимал, что
разговор о Плетневе будет ему неприятен, но удержаться не мог. И не
следует откладывать. Отец не посмеет возражать, да ему и нечего возразить.
И он добьется от отца увольнения Фени и прекращения всяких контактов с
Викой, отец их поддерживает через эту дамочку Нелли Владимирову. К тому же
трудно отказать себе в удовольствии рассчитаться с отцом за предыдущий
разговор о Плетневе. Теперь-то уж отец не посмеет говорить, как в прошлый
раз: галиматья, гнусность, подлость, бред, провокация. Придется ему
подыскивать другие слова, другие выражения.
Грызя куриную ножку (Вадим любил поужинать холодным цыпленком, а Феня,
уходя вечером, всегда оставляла холодный ужин), Вадим сказал:
- Был я в Доме союзов на процессе, жуткое зрелище, доложу тебе.
Отец молча ел.
- Бухарин, Рыков, Ягода - прожженные политиканы, с ними все понятно. Но
врачи - Левин, Казаков и, главное, Плетнев Дмитрий Дмитриевич. Я не верил
собственным ушам, он во всем признавался.
Отец, пригнувшись к тарелке, продолжал есть.
- Я смотрел только на него, может быть, думаю, подставное лицо, актер.
Нет, он, Дмитрий Дмитриевич, я ведь много раз видел его здесь, у нас, в
этой комнате, это он, его речь, его манера держаться.
Отец продолжал молча есть, не поднимая глаз на Вадима.
- Не понимаю, что заставило его?! Убить Куйбышева, Максима Горького...
Андрей Андреевич положил вилку и нож на тарелку, вытер салфеткой губы,
откинулся на спинку стула и, глядя мимо Вадима, спокойно сказал:
- Дмитрий Дмитриевич не лечил Куйбышева.
- Но...
- Повторяю. - Андрей Андреевич повысил голос, смотрел по-прежнему мимо
Вадима. - Дмитрий Дмитриевич не лечил Куйбышева. Куйбышев скоропостижно
скончался от паралича сердца после напряженного рабочего дня. Было
вскрытие, причина смерти - закупорка тромбом правой коронарной артерии
сердца. Но что бы там ни было. Дмитрий Дмитриевич не лечил Куйбышева.
Он перевел дыхание...
- Что касается Горького, то он много лет страдал тяжелым легочным
заболеванием - хронический гнойный бронхит с бронхоэктазами,
пневмосклероз, эмфизема легких и сердечно-легочная недостаточность. Он
всегда кашлял и непрерывно курил, хотя врачи требовали, чтобы он прекратил
курение. У него даже возникали легочные кровотечения. На Капри, в Крыму
ему становилось лучше, но каждое возвращение в Москву вызывало пневмонию.
То же самое произошло в июне 36-го года. Его лечили Кончаловский, Ланг и
Левин. В их присутствии Дмитрий Дмитриевич несколько раз его
консультировал. Лечение было абсолютно правильным, но спасти Горького было
невозможно. Медицинское заключение о его смерти подписали нарком
здравоохранения, все лечащие врачи, кроме них еще профессор Сперанский и
профессор Давыдовский, производивший вскрытие. Ни одного из этих врачей не
вызвали в суд хотя бы в качестве свидетеля. Ни одного! Не нужны были! Все
свалили на Плетнева и на несчастного Левина. "Шайка безжалостных злодеев"!
- Андрей Андреевич ударил вдруг кулаком по столу. - Не они безжалостные
злодеи, а те, кто их судит, вот они-то и есть "безжалостные злодеи"!
- Отец! - воскликнул Вадим. - Опомнись! Что ты говоришь?! Суду было
предъявлено заключение медицинской экспертизы.
- Экспертизы?! - Андрей Андреевич наконец взглянул Вадиму в лицо, но
столько презрения и ненависти было в его взгляде, что Вадиму стало не по
себе. - Этих подонков ты называешь экспертами?! Бурмин - руководитель
экспертизы - бездарность, холуй и трус! Десять лет занимается кисловодским
нарзаном, давно забыл то немногое, что знал по терапии. Кого он подобрал в
свою комиссию? Шерешевский и Российский... Они не терапевты, они
эндокринологи, они не могут быть экспертами по делу Плетнева! - Он снова с
ненавистью и презрением взглянул на Вадима. - Какой позор! Шерешевский -
друг Плетнева, был вхож в его дом и вот предал. Предатели, предатели,
кругом, всюду, на каждом шагу предатели.
Вадим поежился. В словах отца, в его ненавидящем взгляде опять был
намек.
Андрей Андреевич вроде бы отдышался, справился с собой и, стараясь
говорить спокойнее, продолжал:
- Единственный, кто имел _профессиональное_ право участвовать в
экспертизе, это Виноградов - терапевт, звезд с неба не хватает, но практик
приличный, ученик Плетнева. И вот ученик предает учителя. Испугался!
Он опять тяжело задышал, затравленно посмотрел на Вадима, поднял палец,
прерывающимся голосом сказал:
- Бог им этого не простит. И неправедным судьям. И лжесвидетелям.
Того, что наговорил отец, с лихвой хватило бы на то, чтобы его
расстрелять. Если он то же самое говорит в кругу своих сотрудников и
друзей, то его арестуют завтра же. В каком свете тогда предстанет он,
Вадим?! Отец - осужденный враг народа, сестра - в Париже, замужем за
антисоветчиком. Тут уж никакие ордена и никакие "Вацлавы" не помогут.
Подумаешь, "Вацлав"! Половина подсудимых на этих процессах - "Вацлавы"!
- Отец, не волнуйся! Ты же знаешь, тебе вредно волноваться, - заговорил
Вадим, - но подумай сам. Плетнев - крупнейший наш терапевт, ты даже
называл его "гордостью нашей медицины". Какой же смысл правительству его
уничтожать? Тем более, если, как ты говоришь, он ни в чем не виноват.
- Виноват, виноват! - закричал Андрей Андреевич, расстегивая воротник
рубашки и мотая головой. - Он виноват не в том, в чем его обвиняют, а в
том, что слишком много знает... Да-да! Когда убили Орджоникидзе...
Вадим привстал.
- Отец, одумайся, что ты говоришь?!
- Сиди! Я знаю, что говорю. Орджоникидзе убили, или он сам застрелился,
там была огнестрельная рана. А в медицинском заключении написали: "Паралич
сердца". Дмитрий Дмитриевич отказался это заключение подписать. Он мне сам
рассказывал. Он - нежелательный свидетель, вот и расправляются с ним.
Сначала оклеветали как насильника, а теперь представили убийцей.
- Но ведь он во всем признался.
- Пытали, вот и признался. Ведь они все признаются на ваших процессах.
Вадим сделал протестующее движение.
- Да, да! Не дергайся! Именно на ваших процессах. Выколачиваете
признание пытками в подвалах Лубянки. Ваша преступная власть...
- Отец, отец, перестань! - закричал Вадим.
Мотая головой и теребя спущенный галстук, будто он душил его, Андрей
Андреевич повторил:
- Преступная власть... Преступная власть." Все вы преступники,
разбойники... И ты... Ты тоже преступник... Твои статьи подлые, мерзкие,
ты преследуешь, уничтожаешь порядочных людей... Эта преступная власть тебя
купила... Я знаю...
Боже мой, он сейчас скажет насчет "Вацлава". Нет, нет, этого нельзя
допустить!
Вадим закричал:
- А тебя они не купили?!
Старик ошеломленно смотрел на него.
- Кто... Что ты говоришь?!
- Ты же ходишь к ним, лечишь их, - кричал Вадим, - они тебя ласкают,
людям нечего есть, а тебя продуктами заваливают. - Он оттолкнул от себя
тарелку. - Откуда эти цыплята?! От них! Да, я служу, но я служу идее, а вы
служите за цыплят. - Он снова толкнул тарелку. - Сидите на шее у народа и
его же Обливаете грязью. Горький для вас все делал, выручал вас, спасал.
Кто тебе отхлопотал эту квартиру? Горький! А вы чем ему отплатили?
Отравили Горького...
Андрей Андреевич, не в силах вымолвить слово, хватал ртом воздух и
обеими руками махал на Вадима.
- Да, да, своими ушами слышал. Здесь, в этой комнате вы смеялись:
"Именем Горького назвали театр, улицу, город, теперь и советскую власть
надо переименовать в Горькую власть". Слышал, слышал, сам слышал? Меня
наградили орденом, ты даже не поздравил, а когда тебе дали звание
заслуженного деятеля науки, устроил банкет, праздновал, свою награду
принял с удовольствием, а я, оказывается, подлец и ничтожество. Все,
хватит! Я знаю твое отношение ко мне. Ты ради Вики продолжаешь якшаться с
этой дамочкой Нелли Владимировой, а Вика замужем за иностранным шпионом, и
ты это, по-видимому, одобряешь. Ты в этом году собираешься за границу,
встретишься с Викой, и она вручит тебе какое-нибудь шпионское задание от
своего муженька, а ты по своей глупости его с удовольствием выполнишь. И я
должен жить под угрозой, что ночью придут и заберут меня и тебя как
иностранных шпионов. Н-нет! Под такой угрозой я жить не желаю! Я не желаю
слушать антисоветчину даже от своего отца. Не желаю! Мне это надоело!
На-до-ело! Я тебе давно предлагал разменять квартиру, ты отказывался. Ну
что ж, я это сделаю сам, я имею на это право, закон на моей стороне. И я
тебе не советую возражать против размена! Да, да! Не советую! Не вынуждай
меня говорить на суде правду о том, почему мы не можем жить вместе.
Во время этого монолога Андрей Андреевич теребил галстук, мотал
головой, пытался произнести какие-то слова, но кроме "ты...", "ты..."
ничего выговорить не мог и наконец замолчал, закрыв глаза. Голова его
свесилась набок... Вадим вскочил, подхватил отца. Старик снова начал
хватать ртом воздух, чуть приоткрыл один глаз, взгляд был бессмысленный,
снова закрыл. Вадим с трудом дотащил его до дивана, уложил, положил под
голову подушку, снял ботинки, укрыл пледом.
Андрей Андреевич лежал, закрыв глаза, то с трудом хватая ртом воздух,
то затихал совершенно, будто не дышал.
Нужно вызвать "скорую помощь".
Но с отцом такое уже бывало, сердце неважное, однако всегда обходился
без "скорой", не разрешал вызывать. Полежит, выпьет валерьянку или еще
что-то, есть у него какие-то капли. И сейчас, конечно, пройдет... Приедет
"скорая помощь", а отец к тому времени встанет. Неудобно, зря людей
беспокоили, зря машину гоняли.
Отец лежал с закрытыми глазами. Вадим наклонился к нему, прислушался:
как будто бы дышит! Взял руку, долго искал пульс, наконец вроде бы нашел.
Слава Богу, выживет. Бедняга отец. Что ждет его? Не вписывается в
современную жизнь, обречен на арест, на тюрьму, на муки, страдания, позор.
И Вадим не может жить в ожидании катастрофы, которая его постигнет в
случае ареста отца, он не перенесет, если отец вдруг назовет его
"Вацлавом". Вадим подошел к телефону, снял трубку, услышал гудок, положил
ее обратно на рычаг. Мысли путались в голове.
О Боже, что делать, что делать? Как жить, ежечасно, ежедневно, еженощно
ожидая катастрофы? Отец сам нарывается на арест, не понимает, что в
нынешних условиях нет места таким понятиям, как порядочность и совесть.
А что, если приступ не пройдет, что, если это совсем не то, что бывало
раньше?!
Вадим снял трубку, набрал "03", занято.
Ну почему старики так эгоистичны? Стоят одной ногой в могиле, не боятся
смерти, и не бойтесь, но не тащите за собой в гроб других! Сына пожалей,
отец! Ведь сын еще и жить не начал! Разве 28 лет - это возраст?.. Нет, он
не даст себя погубить, извини, отец, не даст, не даст! О Боже, но что же
делать, что делать?
Вадим посмотрел на часы - половина девятого. Феня, когда уходит вечером
к Феоктистовым, возвращается обычно в десять.
Вадим прошел в ванную. В домашней аптечке, висящем на стене небольшом
шкафике с инкрустированной на дверце змеей, нашел эфирно-валериановые
капли, рассмотрел дату выпуска. Прошлогодние. Все равно надо выбрасывать.
Он положил пузырек в карман, вернулся в столовую, подошел к дивану,
наклонился к отцу.
- Папа!
Отец не ответил. Вадим вглядывался в его лицо, даже веки не
вздрагивали. Он взял руку, рука была холодная, он отпустил ее - рука
безжизненно упала, коснувшись пола. Может быть, отец уснул? Ну что ж, так
лучше, отоспится, все пройдет. Вадим открыл форточку - будет побольше
воздуха в комнате. Конечно, все обойдется. А то, что промелькнуло в
мыслях, все это так, глупости, не надо об этом думать, что будет, то и
будет. А он пока сходит в аптеку за лекарством. Старое лекарство не
годится, вот он и идет за новым.
По дороге в аптеку Вадим нащупал в кармане пузырек с валериановыми
каплями, не вынимая его из кармана, отвинтил крышку и, зажав пузырек в
кулаке, вылил жидкость на грязный весенний снег. Валерианка старая,
прошлогодняя, все равно не годится, но не надо, чтобы видели, как он ее
выливает, могут подумать какую-нибудь глупость. Навстречу попадались люди,
озабоченные, усталые, спешили домой с работы. Как много появилось на
Арбате незнакомых лиц. Все проходит. И все уходят. Ходила когда-то здесь
его мама, давно нет мамы, ходила Вика, слава Богу, не появится больше в
Москве, ходил парикмахер Сергей Алексеевич, и он пропал навсегда, и Саша
Панкратов сгинул в Сибири, и Юрку Шарока не видно - перевели в другой
город, а может быть, и расстреляли - с их братом тоже не церемонятся, Лену
Будягину выслали, Нина Иванова тоже исчезла, всех разметало, никого нет. И
отец уйдет. И он, Вадим, уйдет в свое время. Все условно, все быстротечно,
годом раньше, годом позже, в истории жизнь человеческая всего лишь миг. На
углу Арбата он незаметно опустил пустой пузырек в урну.
В аптеке Вадим терпеливо выстоял в очереди. И кассир, и продавец были
ему знакомы. "Что-нибудь для сердца, - попросил Вадим, - отец на сердце
жалуется". Дали ему и валерьянки, и капли Вотчела, Вадим поблагодарил и
вдруг подумал: хорошо, что зашел сюда, хорошо, что его видели, почему так
подумал, сам не знал, но подумал. Сейчас он вернется домой. Будем
надеяться, отцу стало легче, он покажет купленные в аптеке лекарства.
Смотрел в ванной, не нашел, побежал в аптеку, на, принимай и, главное, не
волнуйся, видишь, чем это кончается.
Андрей Андреевич по-прежнему лежал в той же позе. Вадим окликнул его,
отец не ответил. Вадим наклонился к нему, но дыхания не услышал, взял
руку, отпустил, рука так же безжизненно упала на пол.
Вадим набрал "03", потребовал немедленно прислать "скорую помощь" к
профессору Марасевичу. Что с ним? Сильный сердечный приступ. Адрес? Он
назвал адрес.
Минут через двадцать в квартиру, сопровождаемый двумя санитарами с
носилками, вошел молодой врач в белом халате, накинутом на пальто. У
санитаров халаты тоже были надеты на пальто.
Почти тут же явилась Феня, заметалась, запричитала, Вадим прикрикнул на
нее.
Врач присел на диван возле Андрея Андреевича, щупал пульс, слушал
сердце, открывал веки. Потом встал.
- Мертвых не возим.



16

Вдоль стен - железные кровати, на спинках полотенца, стол без скатерти,
четыре стула, кухонная тумбочка с посудой. Одежда висит на вбитых в стену
гвоздях. Если бы не детская кроватка, тесная комната напоминала бы
студенческое общежитие.
- С нами живет Маша, наша бывшая домработница, - объяснила Лена, -
теперь уборщица на фабрике, в выходной сидит с ребенком, а я хожу по
учреждениям.
Такой безысходной нищеты Варя еще не встречала. Все кругом бедные, но
то бедность многолетняя, привычная, люди к ней приспособились. На Лену
нищета обрушилась внезапно - выбросили из квартиры, выгнали с работы,
ограбили, обворовали, лишили всяких средств к существованию.
Лена одевала Ваню, собиралась в магазин; Варя предложила пойти вместо
нее.
- Там очередь, - предупредила Лена.
- С ребенком пускают без очереди?
- Кого теперь пускают без очереди?
- Постою.
- Ну, хорошо, спасибо, вот деньги, купи две бутылки кефира.
- Может быть, еще что-нибудь?
- Ни в коем случае, больше ничего не надо.
Кроме кефира Варя купила сметану, плавленые сырки, десяток яиц и триста
граммов мармелада.
- Хочешь закатить нам пир? - Лена с укоризной покачала головой. - В
другой раз этого не делай. Я чувствую себя неловко.
- В другой раз посмотрим, - улыбнулась Варя.
К ней, смешно переваливаясь на чуть кривеньких ножках, подошел Ваня,
уцепился за подол юбки. Хорошенький, беленький (в Шарока, подумала Варя),
пучил на нее голубые глазки. Лена подхватила его на руки, села к столу.
- У нас было три обыска. - Она налила в чашку кефир, вложила в руку
сына кусок хлеба, поцеловала его в макушку. - Один обыск - на Грановского,
когда брали папу, другой - на даче, третий - здесь, когда брали маму.
Забрали все - деньги, драгоценности, облигации, книги, мои платья, папины
костюмы, ведь все заграничное, как можно оставить? Две комнаты сразу
опечатали, все, что там было, тут же пропало - папины и мамины документы,
патефон, даже велосипед Владлена. Я написала заявление, просила вернуть
самое необходимое, никто не ответил. После обыска заставили расписаться,
что никаких претензий к НКВД нет, пригрозили: "Не подпишете, ничего не
оставим". Тащили прямо на наших глазах, взламывали замки у чемоданов. Все
унесли, даже шкаф, по-видимому, и бедный шкаф оказался антисоветским.
Она снова поцеловала сына в макушку, исподлобья взглянула на Варю.
- С работы выгнали сразу, как арестовали папу, сократили мою должность,
через неделю должность восстановили, взяли другого человека.
- А кем ты работала? - Варя тоже решила говорить ей "ты".
- Переводчик с английского. И французский знаю. А вот не берут.
Позвоните через неделю, потом еще через неделю, а один тип сказал:
"Смените фамилию". Представляешь, это когда я хотела устроиться ночной
уборщицей, мыть полы и туалеты. Увидела объявление: нужны почтальоны. Меня
устраивает, письма и газеты можно разнести, пока Владлен не ушел в школу,
все же Ванечка под присмотром. Зашла. Говорят: "Пишите заявление и завтра
приходите к шести утра". Прихожу назавтра, они опускают глаза. "Извините,
место занято". Через несколько дней смотрю - объявление по-прежнему висит.
И все равно хожу, хожу... И в НКВД и на Кузнецкий, 24, и в прокуратуру, и
в военную прокуратуру, папу искала по тюрьмам, маму... Никого не нашла,
осудили "без права переписки", значит, нет их уже... Так бы и сказали,
нет, надо гонять из тюрьмы в тюрьму, от окна к окну, мучают людей!
- Мне это знакомо.
- Да? У тебя кто-нибудь арестован?
- Я носила передачи Саше Панкратову.
Лена потемнела лицом.
- Мы все виноваты перед Сашей, не помогли ему тогда...
- А что вы могли сделать?
- Не знаю, что именно, но должны были делать. Писать письма, заявления,
ходить в НКВД, к прокурорам, отстаивать своего товарища. Тогда только
начиналось. А мы молчали. Теперь расплачиваемся за это. И я, и мой отец, и
Сашин дядя, тысячи, миллионы людей расплачиваются.
- Началось раньше: с коллективизации и раскулачивания.
- Да, конечно. - Лена спустила мальчика с рук, он пошел к своим
кубикам, уселся возле них на полу. - Но я тогда жила за границей, ничего
этого не видела. А Саша - это на моих глазах. Не знали мы, что это нас
коснется. И сейчас, когда я вижу людей, которые отворачиваются от меня, я
думаю: и к вам это придет, и тогда вы вспомните про тех, кого избегали.
Ведь за эти три, вернее, четыре года я ни разу не была у Сашиной матери.
Не хотела прикасаться к чужому страданию, берегла собственное спокойствие
и наказана за это. Такие мысли приходят, Варенька, в голову. Стыдно,
стыдно.
- У каждого человека есть такое, о чем стыдно вспоминать, - сказала
Варя.
Лена вздохнула, посмотрела на часы, потом на Варю.
- Сейчас из школы придет Владлен. Я хочу тебя предупредить. Ему
тринадцать лет, он целиком под влиянием пропаганды, прочитал в газетах все
отчеты о процессе Бухарина - Рыкова, верит каждому слову, проклинает
подсудимых, говорит, что их надо посадить в клетки, держать там, как
зверей, и пусть люди плюют в них. Папу и маму тоже проклинает, говорит;
"Они такие же, как Бухарин и Рыков". Мечтал стать летчиком, понимает, что
летчиком ему теперь не быть, хотя он и авиамоделист, способный в этой
области мальчик, но его уже не послали на соревнования авиамоделистов, он
чувствует себя изгоем и во всем винит отца и мать. Он даже в школе
выступил с осуждением своих родителей.
- Не он первый.
- Да, но я знаю других детей. Наши родители боролись за свои идеи. Кто
знал, что потом все захлебнется в крови... Но втолковать это Владлену в
голову я не могу. Ни капли жалости ни к отцу, ни к матери. Впрочем, и
родители были далеки от нас, детей, не хватало на нас времени, занимались
своими партийными, государственными делами. - Она показала на игравшего в
кубики Ваню. - Ты догадываешься, чей это сын?
- Юры Шарока.
- Ужасная, недостойная связь, моя тяжелая ошибка, - спокойно
проговорила Лена, глядя Варе в глаза, - однако знаешь, чем он меня
привлек, помимо всего прочего? Как это ни странно, своей семьей.
- Да? - пожала плечами Варя. - Гаже людей я не видела...
- Теперь и я понимаю. Но тогда по контрасту с моим домом мне показалось
- вот _настоящая_ семья, дружная, спаянная. А у нас... Я не помню случая,
чтобы мы вчетвером сидели за столом, все ели в разное время. Так мы
росли... Не спрашивай у Владлена про отца и мать, не говори с ним о
политике, как всякий подросток, он жесток в своих убеждениях.
Варя кивнула головой.
- Ладно, учту.
Со двора донесся шум. Лена подошла к окну, поманила пальцем Варю.
- Такое в этом доме происходит каждый день.
Возле их подъезда разгружались четыре грузовика - въезжала новая семья:
толстый энкаведешник в форме, с пистолетом на боку, шумная, крикливая
жена, две белобрысые девочки лет семи-восьми. Энкаведешник грубо
командовал грузчиками, их было девять или десять человек, распаковывали
вещи.
- У нас шкафы, столы, диваны, - сказала Лена, - все было казенное, на
всем висели бирки. Люди были равнодушны к барахлу. А у этих старинная
павловская мебель, зеркала, столы, буфеты, кресла, рояль!
- Все наворовано, награблено, - проговорила Варя. - Будь у меня сейчас
пулемет, всех бы до одного перестреляла к чертовой матери!
- Варя, никогда не говори таких вещей, никогда и никому, даже самому
близкому человеку.
- А что такого? - усмехнулась Варя. - Я это про грузчиков сказала.
Двигаются, как мухи! Не могут обслужить работника наших доблестных
органов?!
- Даже насчет грузчиков так не говори.
- Ладно, помолчим.
Пришел из школы Владлен, угрюмо поздоровался с Варей, кинул на кровать
истрепанный брезентовый портфель. Лена подала ему обед: щи без мяса и
пшенную кашу. Он поел, не поблагодарил, ушел, не сказав, когда вернется.
- Надо что-то решать с Владленом, - вздохнула Лена. - На прошлой неделе
восемьдесят пять семей из нашего дома выслали из Москвы. Что творилось!
Погром! Разве что пух из подушек не выпускали. Энкаведешников полон двор,
швыряли в машину людей, чемоданы. Ходят слухи, уже есть список еще на
шестьдесят семей, вероятно, и я в их числе. Что я буду делать с Владленом
на новом месте? Я и здесь не могу его прокормить, а мальчик растет,
организм требует пищи. Порвались башмаки, на что купить новые? Продавать
больше нечего. Все, что у меня есть, все на мне. Тяжело об этом думать,
но, видимо, придется отдать Владлена в детдом, я ходила в райисполком,
меня послали на Данилевский вал, в детский распределитель НКВД, но там
ужас, детская тюрьма.
- Оттуда распределяют в детские дома, а там более сносно.
Лена опять вздохнула.
- Другие тоже так говорят. Из нашего дома многие матери сдали туда
своих детей, успели перед высылкой. Придется, видно, отдать Владлена, он
сам этого хочет. Один раз нечего было есть, он закапризничал, вывел меня
из терпения, я ему сказала: "Сдам в детский дом, там тебя накормят". Он
ответил: "Очень хорошо. Хоть избавлюсь от этой проклятой фамилии".
- Если тебя вышлют, что будет с Ваней? - спросила Варя.
- Будет со мной. Устроюсь на работу, не уморят же они нас голодной
смертью.
- Ты будешь работать, а сын с кем?
- Не знаю... Не могу же я бросить своего ребенка! Ну, вдвоем умрем.
Некоторым семьям разрешили выбирать город ссылки, но я не знаю, что
выбрать. Есть какие-то дальние родственники в Мотовилихе, в Баку, я с ними
незнакома, даже адресов не знаю. Да и боятся сейчас люди всего... Иногда
хочется уснуть и не просыпаться, не возвращаться в этот кошмар.
- Если тебе все же дадут возможность выбрать город, назови Мичуринск,
там живет моя тетка, старенькая, правда, но еще бодрая и очень добрая
женщина, живет одна, сможешь у нее остановиться. Если не дадут Мичуринск,
проси Уфу.
- Почему Уфу?
- Почему Уфу? - повторила Варя. - Знаешь, ведь Саша на свободе.
- Да?
- Отбыл срок, но не имеет права жить в больших городах. Работает
шофером в Уфе, Софья Александровна пишет ему до востребования, и ты, как
приедешь, брось ему открытку до востребования.
Лена подумала, отрицательно помотала головой.
- Это не годится. Саша - судимый, я - "дочь врага народа", еще больше
осложню его положение. Не имею на это права. Если мне позволят выбирать,
то Мичуринск лучше - есть хоть к кому явиться с вокзала, переночевать
первую ночь. Но, вероятнее всего, меня не спросят, куда я хочу, вышлют, и
все.
- Но все же, если спросят, - настаивала Варя.
- Тогда назову Мичуринск, но примет ли меня с ребенком твоя тетя?
- Примет обязательно. Я ей напишу.
- Спасибо тебе. Мне это очень поможет.



17

Саша и Глеб ужинали обычно в ресторане, цены не намного выше, чем в
столовой, зато сиди хоть до двенадцати часов. Выпивали иногда по-крепкому.
Глеб к этому привык, Саша втягивался. Неизвестно, что будет завтра,
поживем сегодня.
Как-то Глеб сказал:
- Сегодня в ресторане увидишь наше начальство.
- Марию Константиновну?
- Тетка важная из Москвы приехала в командировку, Машкина знакомая. Вот
она ей прием устраивает, за счет Семена, конечно. И Нонка с ним.
- А мы чего туда попремся?
- Они сами по себе, мы, дорогуша, сами по себе. Они по котлетам
"де-воляй" ударят, мы с тобой водяру под селедочку хлебанем.
В ресторане Саша с Глебом сидели, как всегда, в углу, Семен со своими
спутницами - в середине зала, возле них хлопотали официанты во главе с
женщиной-администратором, значит, рассматривают как высоких персон.
Со своего места Саша хорошо видел всю компанию: Семен, Нонна и две
женщины. Брюнетка, как сказал Глеб, и есть Мария Константиновна, вторая -
пышная, рыжеволосая - крупный чин из Москвы. Красивые, ухоженные, хорошо
одетые дамы, лет тридцати пяти или около того, обращали на себя внимание.
Оркестр играл мелодии из кинофильмов, певица цыганских романсов не пела.
- Из-за этой мадамы только Дунаевского с Блантером и наяривают, -
заметил Глеб, - идеологию выдерживают. Но бабцы - дай Бог на пасху!
Семен Григорьевич обернулся, посмотрел в сторону Саши и Глеба. Они его
взгляд перехватили, но не подали вида. Вслед за Семеном обернулись и дамы.
- Семен показывает свою команду. - Глеб подмигнул Саше. - Машка тут -
сила, мужиков к себе подпускает с большим выбором, я к ней подкатывался,
отшила. Вот Семен свой товар, то есть тебя, и расхваливает: какой у меня
интеллигентный ассистент, с высшим образованием, из Москвы. Обхаживает
этих бабенок Москвичка, между прочим, инструктор ЦК по театрам, большая
шишка. А с Машкой училась вместе. Машка потому и смелая такая, что в
Москве рука есть, в случае чего выручит. Хорошо иметь в Москве такую руку,
а?
- Наверно, неплохо...
- Большая сила. Захотела бы мне помочь, все бы моментально устроила.
Конечно, по-ихнему, по-цековски, по телефону. - В голосе Глеба зазвучали
начальственные нотки: - "Смотрели мы тут работы художника Дубинина.
Интересные работы". Чувствуешь, дорогуша, оценки нет: интересные, и все.
"Есть мнение". Понял? Не решение, а всего лишь мнение. "Надо помочь
товарищу" - это по-ихнему значит не официально, а по-человечески. В общем,
"направляем к вам Дубинина Глеба Васильевича на должность главного
художника театра". И возьмут, не пикнут.
- Тебе актером быть!
- Я все могу, дорогуша!
На следующий день обе дамы, сопровождаемые Семеном Григорьевичем,
явились во Дворец труда. Уселись в кресла, положили рядом пальто, не
оставили в раздевалке, значит, ненадолго пришли.
В зале много прежних Сашиных учеников, помогали ему Когда Саша хлопал в
ладоши и провозглашал: "Так, внимание", - или: "Так, приготовились", - все
смотрели, что он показывает. Сегодня разучивали первую фигуру
вальса-бостон, самый сложный урок, надо кружиться, как в вальсе, только
первый шаг длинный. Тем, кто не умел вальсировать, было трудно осваивать
поворот.
Саша видел, что Семен и его спутницы смотрят на него, даже
поворачиваясь к ним спиной, чувствовал их взгляды. И когда очутился рядом
с ними, Семен поманил его пальцем. Саша хлопнул в ладоши:
- Стоп! Попрактикуйтесь сами. - Обернулся к своим бывшим ученикам. -
Ребята, девочки, помогите разучить поворот.
И подошел к Семену Григорьевичу. Тот познакомил его с дамами:
- Ульяна Захаровна, Мария Константиновна, Александр Павлович.
- Вот вы какой, оказывается, - сказала Мария Константиновна. - Приехали
и сразу стали знаменитостью.
Что-то бурятское проскальзывало в ее широких скулах, в темно-карих
узких глазах, она была благожелательна, но добрым лицо не назовешь.
Саша показал на зал:
- Вот вся моя знаменитость.
Ульяна Захаровна, улыбаясь, смотрела на него.
Красивая, статная, рыжие волосы заплетены в косу и уложены на затылке
короной, в больших, широко открытых зеленовато-серых глазах улыбка,
мягкая, но что-то еще проскальзывает. Саша не мог понять что -
любопытство?
Семен Григорьевич встал, сказал с наигранной простоватостью мэтра:
- Ну что ж, Саша, поболтайте немного с нашими гостьями, а я позанимаюсь
с вашими подопечными.
- Нет-нет. - Мария Константиновна тоже встала. - Проводите меня к
директору. - Она посмотрела на часы. - У нас есть еще двадцать минут. Мы
наверх, в театр идем, - пояснила она Саше, - к вам зашли по дороге.
Цель этого маневра была ясна: оставить его наедине с Ульяной
Захаровной.
- Присаживайтесь. - Она, по-прежнему улыбаясь, подняла на Сашу свои
большие глаза, чуть прищурилась, не спешила отводить их и показала на
кресло рядом с собой.
- Спасибо. - Саша сел.
Она повернулась к нему, пахнуло хорошими духами, облокотилась на ручку
кресла, почти касаясь его грудью.
- Мне сказали, вы из Москвы.
- Да, из Москвы, с Арбата.
Она широко раскрыла глаза, опять в них замелькало что-то непонятное
Саше.
- Мы соседи, я живу на улице Грановского.
- Не в Пятом ли доме Советов?
Черт! Сорвалось с языка, сейчас начнет расспрашивать, откуда он знает
этот дом, поинтересуется фамилиями знакомых. Кого он назовет?
Расстрелянного Будягина? Судя по фамилиям врагов народа, мелькавших в
газетах, там всех уже пересажали. А вместо них живут эти, новая элита.
- Угадали. - Она еще ближе наклонилась к нему. - У вас там знакомые?
- Некоторые ребята из этого дома учились в нашей школе: Петя Ворошилов,
дочки Ивана Ивановича Михайлова - Вера и Тамара. Это было давно, лет
десять назад, я уж всех позабыл.
Она положила свою руку на его, ладонь была пухлая, теплая, с
доверительной улыбкой проговорила:
- Может быть, мы и учились вместе? Где вы учились?
- В транспортном институте.
- В транспортном? - удивилась она. - Какое отношение к танцам имеет
транспортный институт?
- Инженер из меня получился неважный, тянуло к музыке, танцам. Я не
один такой.
Ему стал утомителен этот разговор. Как бы разминаясь, Саша повел
плечами, освободил свою руку, откинулся на спинку кресла.
- Дайте вашу руку. - Она опять взяла его ладонь в свою. - Я вас так
быстро не отпущу. Может быть, я тоже хочу учиться танцам. Будете меня
учить?
- Пожалуйста, хоть сейчас.
- Сейчас мы с Марией идем в театр, так что потом. Вы правы, Саша. - Она
произнесла его имя с ударением, как бы подчеркивая их взаимную приязнь и
доверие. - Вы правы, многие артисты имеют образование, далекое от их
нынешних профессий, и я могла бы что-нибудь для вас сделать. Я знаю
руководителей всех ансамблей - и Александрова, и Игоря Моисеева. Конечно,
там большой конкурс, и все же товарищи постараются вам помочь. Но вот уже
идет Мария, мы еще продолжим наш разговор. Когда вы заканчиваете занятия?
- В десять.
- Спектакль кончается в четверть одиннадцатого. Подождите нас, посидим
у Маши, поговорим.
И, не дожидаясь Сашиного ответа, встала. Саша подал ей пальто.
- Упала она на тебя, - сказал Глеб.
- Вроде бы.
- Там работы много.
- Уж больно сановная.
- Зато опытная, на этом карьеру сделала.
- Просила подождать. Да черт его знает! Настроения нет. Не пойду.
- Ты что, дорогуша, спятил? Все у них обговорено, весь план разработан,
зря, думаешь, пришли? Она на тебя еще вчера глаз положила. Там уже и
выпивон, и закусон - все приготовлено. Тебя в гости приглашают, а ты
отказываешься. И не думай! Мария Константиновна тебе этого ввек не
простит. Не забывай, ты ей многим обязан. И через месяц-два твоя прописка
кончится, опять к ней придешь: "Выручайте, Мария Константиновна". А она
тебе: "Извините, Александр Павлович, вы нашим обществом пренебрегаете, так
что на нас больше не рассчитывайте". И права будет.
Саша колебался. Конечно, заманчиво. Но что-то сдерживало. Из ЦК партии,
о чем он будет с ней разговаривать? Зачем ему это нужно?!
- Такая красотка! - продолжал Глеб. - Только дурак откажется. Венера,
Афродита! Будь она местная, сам бы ее обхаживал. А поскольку она из
Москвы, важная персона, в тебе твое чистоплюйство заговорило: ах, что обо
мне подумают, скажут, ищу выгоду, делаю карьеру, а я не Растиньяк, не
Потемкин, не граф Орлов, а высокоморальная личность...
- Смотри, - усмехнулся Саша, - до Растиньяка добрался!
- Дорогуша! - Глеб в улыбке обнажил свои белые зубы. - Никакой ты не
Растиньяк и не Потемкин. Что она тебе, минус твой отменит? Твой минус
никто не может отменить, да ты об этом и не заикнешься. А если что
случится, так мало что случается в приятной компании, когда рядом такая
женщина.



18

Небольшой одноэтажный домик в тихом переулке неподалеку от театра.
Палисадник, деревянное резное крылечко, на тротуаре следы метлы. В
коридоре дорожка на полу, длинная вешалка на стене, на другой стене
зеркало. Повесив шубу, Ульяна опустилась на стул рядом с зеркалом, Мария
подала ей тапочки. Ульяна встала, потянулась, будто что-то ей мешает.
- Надо бы скинуть сбрую. У тебя в столовой тепло?
- Натоплено. Я тебе халат дам.
Ульяна подняла глаза на Сашу.
- Саша, не возражаете, если я надену халат?
- Ради Бога!
Они прошли в столовую.
- Посидите здесь, - сказала Мария, - мы сейчас вернемся. Идем, Ульяша.
Женщины вышли.
Саша огляделся. Настенные часы с маятником, миниатюры, развешенные не
без вкуса, пианино, на нем узкая кружевная дорожка, уставленная фигурками,
телефон на круглом столике на толстой завитой ножке. Мебель красного
дерева, Саша в этом плохо разбирался, но понимал, что вещи старинные и
дорогие. Голландская печь выложена изразцами в русском стиле. Тепло и
уютно.
Вернулась Мария, одетая по-домашнему - в юбке, кофточке, шлепанцах,
откинула с одной половины стола край плотной узорчатой скатерти, постелила
вместо нее белую, поставила три прибора, рюмки, бокалы.
- Ну как, Сашенька, нравится вам здесь?
- Роскошно, даже шикарнее, чем у меня.
Она укоризненно покачала головой.
- Сашенька, вашу квартиру я держу для тех, кому нужна прописка. Ведь вы
не живете в ней.
- Конечно.
- А если бы сразу по приезде пришли ко мне, устроила бы в центре
города. Но у вас была просрочка, пришлось направить туда.
- И я вам очень благодарен, - искренне сказал Саша. - Я легкомысленно к
этому отнесся, и вы меня выручили.
Она покосилась на него, хотела этим сказать: я знаю, голубчик, почему
ты не прописывался, но сейчас не время об этом говорить.
Вошла Ульяна в халате, с распущенными по плечам рыжими волосами:
расплела косу. Халат длинный, махровый, почти не запахнутый, виднелись
белые сильные ноги, округлые коленки. Все откровенно, и стало понятно, что
мелькало в ее зеленовато-серых глазах: деловая цековская дама ломаться не
будет, ляжет в постельку, а там как сумеешь, будем надеяться, что сумеешь.
В ЦК приходится изображать высокую нравственность, а здесь, вдали от
начальства и подчиненных, можно отхватить свое. Мария ей, конечно, не
сказала, кто он такой.
- Ну, соколики мои дорогие, - говорила между тем Мария, ставя на стол
тарелки с закусками, - проголодались небось. Чего пить-то будете? Саша,
вам, наверное, водочки, а тебе, Ульяша?
- И мне немного водки.
Ульяна придвинула к столу кресло, села, положила ногу на ногу, полы
халата распахнулись, ноги совсем оголились.
- Двигайся ближе, - сказала Мария, усмехаясь, - Саша уже насмотрелся на
твои распрекрасные ножки. Как, Саша, насмотрелся?
- Что ему мои ножки? - отозвалась Ульяна. - Он на своих танцах сколько
ножек перевидал. И беленьких, и черненьких, и в крапинку.
- В крапинку не попадались, - засмеялся Саша.
- Ладно, ребятушки. - Мария налила рюмку - Выпьем со встречей.
Ульяна тоже подняла рюмку. В ее взгляде вдруг появилась серьезность.
- Выпьем за столицу нашей родины - Москву. Мы ведь с Сашей земляки,
почти соседи.
Страхуется. Если переспит с ним, не дознаются. А по рюмочке пропустить
- пропустили у подруги за столицу нашей родины.
Выпили. Закусили. Такой закуски Саша давно не видел: икра черная и
красная, лососина, ветчина, водка без запаха сивухи, морс смородиновый и
клюквенный. Любят хорошо пожить, научились.
Ульяна протянула Саше тарелку.
- Саша, положи мне всего понемножку.
Мария пододвинула салатницы с маринованными грибками, огурцами,
помидорами.
- Попробуйте и моих солений.
Ульяна попробовала, похвалила:
- Хорошо. Петровна твоя, что ли, мариновала?
- Она.
- Домашняя закуска самая лучшая. Только некогда этим заниматься.
Она держала тарелку на коленях. Есть ей было не слишком удобно, но
хотела сидеть полуголой.
- Я вас еще пельменями угощу, нашими, уфимскими.
Ульяна посмотрела на часы.
- Двенадцатый час. Надо в гостиницу позвонить.
Встала, подошла к телефону, вызвала гостиницу.
- Большакова говорит. Я задержалась у подруги, поздно машину вызывать,
неудобно. Заночую здесь. Запишите телефон.
- Зачем телефон дала? - сказала Мария. - Будут ночью беспокоить.
Ульяна возвратилась на свое место.
- Звонить никто не будет, никому я ночью не нужна. Вот, может быть,
только Сашеньке, если не побрезгует. Как, Саша, любишь таких, как я?
- Каких таких?
- Рыжих, нахальных и бесстыжих.
Он засмеялся: вот она и сама сказала о себе так, как он о ней думал.
- Кто же их не любит?
Ульяна вернулась к разговору.
- Телефон дала на случай, если завтра поинтересуются, где ночь провела.
За товарищами из центра тут в четыре глаза глядят, каждый норовит за тобой
телегу послать.
Мария встала.
- Сейчас пельмени принесу, только не балуйтесь тут без меня.
Опытная сводня...
Ульяна наклонилась к Саше, в упор смотрела на него своими большими
зелеными глазами, неожиданно сказала:
- Вкалываю на работе по шестнадцать часов в сутки и каждую минуту жду -
откуда гром грянет? Могу я иногда разрядиться? С хорошим человеком! Как
считаешь?
Он не нашелся, что ответить, только пожал плечами, естественно, мол.
Ульяна не отрывала от него взгляда.
- Ты ведь хороший человек, порядочный?
Он усмехнулся в ответ, опять пожал плечами.
- Вот и договорились. - Она потянулась к нему. - Иди, поцелуемся.
- Так ведь Мария придет.
- Ничего, ничего, Машка своя.
- Ну, ну, - услышали они вдруг голос Марии, - ведь предупреждала. Не
можете потерпеть минуту.
Она поставила на стол большую миску с пельменями, разложила их по
тарелкам.
- Кому сметана, кому уксус, перец, кто с чем хочет, пельмени настоящие:
свинина напополам с говядиной, и баранинки немножко.
- Под такие пельмени выпить не грех, - предложил Саша.
Ему хотелось выпить. Искренне говорит Ульяна или это обычный прием,
версия, оправдывающая ее? Какая разница! Он ведь тоже не тот, за кого она
его принимает. Так что квиты. Она хочет погулять, ну, и он не прочь. И
надо выпить.
- Правильно, - согласилась Мария, - налей себе побольше, нам поменьше.
Давай, Ульяна, вместо успокоительного.
Ульяна выпила со всеми... Съела пельмешку, смотрела на Сашу, положила
свою руку на его.
- Ульяна, дай человеку поесть! - прикрикнула Мария.
- Пусть ест, кто мешает?
Мария вытерла салфеткой губы, встала:
- Ладно, ребятушки, вы люди вольные, а мне к девяти на службу. Так что
спокойной ночи. - Она показала на телефонный столик. - Там ключи, Ульяша,
днем я у тебя их заберу. И учти, Петровна моя придет в десять часов... -
Поцеловала Ульяну, Сашу, провела ладонью по его щеке. - Ничего, мужичок!


Саша проснулся, когда из-за занавесок пробились сбоку полоски света,
услышал движение в столовой, звон посуды. Рядом с ним шевельнулась Ульяна,
приглушенно, в подушку прошептала:
- Лежи, Машка посуду убирает.
Он закрыл глаза, звон посуды прекратился, потом хлопнула входная дверь.
- Машка ушла. - Ульяна поднялась с постели. - Сейчас вернусь.
Ульяна вернулась, забралась под одеяло, прижалась к Саше.
- Бр, бр, холодно. - Потом потянулась к столику, взяла часы. -
Смотри-ка, уже почти девять. - Положила часы, прижалась к Саше. - Так бы и
лежала с тобой век. Да нужно на работе показаться, давай, миленький,
вставать. - Она откинула с его стороны одеяло. - Одевайся.
Саша встал, оделся.
- Я тебя выпущу, потом оденусь и уйду, мне еще полчаса волосы
укладывать. Машкина домработница придет, меня застанет - ничего, а нас
двоих - нельзя, сам понимаешь. Ты скажи, когда в Москве будешь? Я ведь
сегодня уезжаю.
- Да? - удивился Саша.
- Да, миленький, сегодня ночным. Так когда в Москве будешь?
- Я обещал Семену Григорьевичу в Саратов поехать.
- Подумаешь, какое дело - Семен Григорьевич, старший помощник младшего
дворника. У тебя квартира в Москве есть?
- У меня в Москве мать живет.
- И охота тебе таскаться по разным городам? В Москве все тебе сделаю.
Он присел на кровать.
- А ты такая всемогущая? Где ты работаешь?
Она недоверчиво посмотрела на него.
- А ты не знаешь?
- Откуда мне знать?
Она помедлила с ответом, потом сказала:
- В Комитете по делам искусств работаю. Как в Москву поедешь, возьмешь
мой телефон у Марии. Я ее предупрежу, чтобы дала.
- Я тебе позвоню, - сказал Саша. Знал, что никогда ей не позвонит. - Но
в моем возрасте поздно начинать карьеру. Солистом не стану, статистом не
хочу. Однако у меня к тебе просьба. Видела моего аккомпаниатора?
- Беленький такой?
- Да. Он театральный художник, в Ленинграде у Акимова работал, потом в
Калининском ТЮЗе. Не поладил с худруком, ушел. Если бы ты ему помогла,
было бы замечательно. Его фамилия Дубинин, зовут Глеб Васильевич.
- А у него все в порядке?
- В каком смысле?
- Не понимаешь... А время какое, понимаешь?
Саша пожал плечами, усмехнулся.
- Беспартийный, несудимый.
- Хорошо. - Она опять посмотрела на часы, заторопилась, встала, надела
халат. - Скажи ему, мол, вчера провожал Марию Константиновну, рассказало
тебе, и велела она зайти. Помогу ему через Машку. Идем, я тебя выпущу.
В коридоре прислонилась к стене, смотрела, как Саша надевает пальто,
кепку.
- Значит, как договорились. По улице иди спокойно, не оглядывайся.



19

Почему она назвала Лене Уфу, почему напомнила о Саше? Саша звонит Софье
Александровне, передает ей приветы. Варя благодарила, но в приветы не
верила. Софья Александровна говорит это из вежливости, может быть, чтобы
утешить. Саша вычеркнул ее из своей жизни, не может простить ей Костю.
Иногда она пыталась себя убедить, что причина в другом. Саша скитается
по стране, жизнь его полна опасностей, он не хочет, чтобы подвергалась
опасности и она. Но ведь и ее мечты о тихой жизни в глухой провинции давно
улетучились, тихой жизни теперь нет ни у кого. Ей надо только знать, что
Саша любит ее. И чтобы он знал, что она любит его. Говорить иногда по
телефону, писать письма, приезжать к нему хоть на день, на два, в отпуск.
И не имеет значения, что у них не будет общего дома, семьи, детей. Горько,
конечно, так думать, и все-таки пусть будет хоть так. Главное знать, что
они нужны друг другу.
Но однажды ей приснился рыженький маленький заморыш, и будто был это ее
сын, она носила его по комнате, запеленутого в байковое одеяло, и
прижимала к себе, и целовала, и плакала над ним. И все удивлялась - почему
же рыженький? У Саши темные волосы, у нее - тоже, а сынок рыженький.
Проснулась - не хотелось вставать, может, рыженький снова приснится,
хоть во сне понянчить их с Сашей ребенка!
Но, странное дело, сон этот отрезвил ее. Ей все казалось, что
недоразумение как-то разрешится, Саша обязательно ей напишет, даже в
отпуск не поехала к тетке. Та звонила, уговаривала: наберем малины, сварим
тебе варенья. Но Варя боялась: уедет, а в этот момент придет письмо от
Саши, вдруг он назначит ей встречу, будет потом локти кусать. А тут ехала
на метро на работу, встала у задней двери, чтобы не пялились любопытные на
заплаканные глаза, смотрела в темный тоннель и поняла: недоразумение не
разрешится, с Сашей они не встретятся. За полтора года после своего
освобождения Саша не написал ей ни строчки, позвонил один раз, и она
уверена - по настоянию Софьи Александровны. Если он боится соединить их
жизни, мог бы написать: "Я не знаю, что будет со мной завтра, не имею
права рисковать твоей жизнью, твоей свободой, забудь меня". Он человек
прямой и честный, обязательно бы так написал. Не написал. Значит, дело в
Косте. Об этом писать он не желает. Отрубил раз и навсегда, и надо с этим
примириться. Он ущемлен жизнью, он - гонимый, он верил в нее, известие о
Косте ошеломило и оскорбило его. Он решительный человек, мужчина, и он
отсек ее от себя. В его тревожной жизни нет теперь места для нее, он
просто ее забыл. Но она его никогда не забудет. Разве может она забыть тот
день, когда на Казанском вокзале увидела его, шагающего между двух
конвоиров с чемоданом в руке и с заплечным мешком на спине. И как,
чувствуя на себе ее взгляд, он оглянулся, и она увидела белое, как бумага,
лицо и черную, как у цыгана, бороду. Но он никого не увидел, и ее не
увидел, и меж конвоиров зашагал дальше к поезду, стоявшему на дальней
платформе. Тот день перевернул ее жизнь, она впервые испытала ужас перед
этим беспощадным и несправедливым миром. Она никогда не забудет тот день,
никогда не забудет Сашу, всегда будет помнить и любить его, будет предана
ему, никогда не покинет Софью Александровну. Варя по-прежнему каждый день
звонила ей, забегала иногда по пути домой, но теперь у нее появились новые
заботы: все свободное время она проводила у Лены Будягиной.
Попытки Игоря Владимировича устроить Лену на работу не давали
результата. Его влиятельные знакомые, услышав ее фамилию, сразу
отказывались помочь, а если кто-то и доходил до отдела кадров, то
отказывали там.
Лена сдала брата в детприемник.
- Если бы ты видела наше прощание, - сказала она Варе с горечью. -
Владлен даже не поцеловал меры, кивнул головой, как чужой. Мне сказали,
через месяц я смогу узнать, в какой детдом его направили. Будет ли у меня
этот месяц? У нас тут плохие известия.
- Что такое?
- Всех высланных отсюда арестовали на новом месте и направили в лагеря.
Умно придумано. Если жену "врага народа" арестовать здесь, то в квартире
остаются родственники. А выслали всю семью, скажем, в Астрахань, в Москве
квартира и освободилась. Скоро за нас возьмутся, осталось всего двенадцать
семей. Все исчисляется днями. Меня, наверное, в лагерь отправят, Ваню - в
детдом.
- Неужели ты отдашь им сына?!
- Что я могу сделать? Если бы я жила на десятом этаже, выбросилась бы с
ним из окна. А с первого этажа куда выбрасываться?
- Чепуху говоришь.
- Знаю, что чепуху. Но все другие разговоры бесполезны.
- А почему не уехать?
- Куда?
- Я же тебе говорила - в Мичуринск.
- Варенька, милая, твоя тетя будет меня с Ваней кормить? Пойду искать
работу, а там надо заполнить анкету, кто отец, кто мать. И мгновенно
заберут. В глуши. Здесь хоть в столице возьмут. Я вижу, ты не согласна со
мной?
- Да, не согласна. Почему так покорно идете в тюрьмы и ссылки? Даже
детей своих не спасаете! Миллионы людей в лагерях,