апах прокисшей капусты. Зря
пришел - опять видеть эти морды, просить, доказывать, унижаться. Нет,
унижаться он не будет! А что положено, потребует.
Своего факультета Саша не нашел, преобразовали в отдельный институт,
перевели на Ленинградское Шоссе.
В дирекции на Сашину зачетную книжку даже не посмотрели.
- Идите в архив, пусть найдут ваше личное дело.
Архив по-прежнему в полуподвале, в тесном и плохо освещенном помещении.
За столом, стиснутым шкафами, сидел желчного вида высохший старик
архивариус - потертый пиджак, черные нарукавники. Под глазами набрякшие
мешки, и глаза такие же тусклые, как и лампочка, висевшая под потолком.
Саша изложил свое дело. Поступил в институт в тридцатом году, в начале
тридцать четвертого года окончил теоретический курс, вот его зачетная
книжка, все предметы сданы, дипломную практику не проходил, диплома не
защищал, просит выдать ему свидетельство. Дирекция требует справку из
архива.
Старик, опустив голову, слушал Сашу.
- Почему не защищали дипломный проект?
Он шепелявил, зубов, что ли, не хватает или вставная челюсть не
держится.
- Уехал из Москвы по семейным обстоятельствам.
- А почему шесть лет не обращались за свидетельством?
- Надобности не было. И в Москву ни разу не приезжал.
- Дайте вашу зачетную книжку.
Старик перелистал зачетную книжку, тяжело, опираясь обеими руками на
стол, поднялся и пошел к дальним шкафам, выдвинул узкий ящик, долго
перебирал карточки, нашел наконец нужную, вернулся, сел, прочитал,
посмотрел на Сашу, снова прочитал, протянул Саше.
Так, карточка его. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения - все
правильно, год поступления в институт - тоже правильно. Причина выбытия:
"Как осужденный за антисоветскую, контрреволюционную деятельность".
Теперь старик смотрел не на стол, а на Сашу, и во взгляде его появилось
что-то живое, сдержанно-заинтересованное, как показалось Саше, даже чуть
насмешливое, мол, вот какие у тебя, оказывается, "семейные
обстоятельства".
- Ну и что? - с вызовом спросил Саша.
- То есть... - не понял архивариус.
- Свидетельство выдают всем не защитившим диплом, независимо от причин,
по которым они его не защитили.
Старик отвел от него взгляд, опять долго молчал...
- Выдаю не я, а дирекция. Туда я должен передать учетную карточку.
- Давайте, за этим я и пришел.
- На руки это не выдается, из дирекции за ней пришлют. - Он пожевал
губами и добавил: - Мне уже трудно отсюда подниматься на третий этаж.
И, опять глядя на стол и не поднимая головы, сказал:
- Здесь указана причина вашего исключения.
- Это лишает меня права на получение свидетельства?!
- Директор... - начал старик и замолчал, затем повторил: - Директор
будет думать не о _вашем_ праве, а о _своем_ праве. Вероятно, будет
консультироваться, прежде чем выдаст вам такой документ.
Намек ясен. Директор передаст это в спецотдел, те позвонят в НКВД. Вот,
мол, явился такой-то, ходит тут, требует. И старик ставит перед ним ясный
вопрос: понимает ли Саша, чем все может обернуться? Неужели в этом
подвале, в этих мерзких казенных стенах он все же встретил человека?
- Вы в Москве живете? - спросил архивариус.
- У меня минус. В больших городах меня не прописывают.
- Я помню вашу историю, - сказал старик, - это было еще при Глинской,
при Криворучко, вашим деканом был тогда, кажется, Янсон или этот...
Лозгачев. - Он повернулся к Саше, и на лице его опять появилось что-то
живое, сдержанно-заинтересованное и насмешливое. - Все оказались врагами
народа, понимаете, какое дело, врагами народа оказались. А вы говорите -
имею право.
Он опять уткнулся взглядом в стол.
- Когда вы должны уехать?
- Сегодня.
- Паспорт у вас есть?
- Есть.
- Покажите.
Перелистал паспорт, вернул Саше. Потом положил в папку Сашину карточку,
зачетную книжку, опять, опираясь на стол, встал.
- Пойдемте.
Они поднялись на третий этаж в дирекцию. Старик шел медленно, держался
за перила, подолгу стоял на каждой лестничной площадке. Саша хотел
поддержать его под локоть, но старик отстранился.
Наконец добрались.
- Подождите тут.
Архивариус вошел в комнату, где висела табличка: "Отдел кадров".
Скамейки ни одной. Саша прохаживался по знакомому коридору, в конце на
гипсовом пьедестале бюст Ленина, обрамленный красными знаменами, на
стенках лозунги, доска приказов, институтская многотиражка, разные
объявления...
Десять лет назад пришел он сюда впервые - сдал документы в приемную
комиссию. Десять лет! Сейчас ему двадцать девять, тогда было девятнадцать.
Вдалбливали им в голову тупые сталинские формулировки, главным учебником
была книга Сталина "Вопросы ленинизма", они ее вызубривали наизусть - за
ошибку можно было вылететь из комсомола. Уже наступили новые, иные
времена: "железных мальчиков" революции сменили аккуратные "райкомовские
мальчики" - послушные чиновники, бездушные исполнители.
Любопытные вещи сообщил ему архивариус. То, что Глинскую, Янсона и
Криворучко должны были посадить, это ясно. Но Лозгачеву, карьеристу и
приспособленцу, и тому влепили 58-ю статью! Больше всего Саше было жалко
Янсона, его любили студенты, добрый, порядочный человек, сын латышского
крестьянина, батрачил, пошел в революцию, на гражданскую войну, потом
получил высшее образование, один из тех миллионов людей, кого революция
подняла из низов, приобщила к культуре. Когда кто-нибудь проваливал
сессию, Янсон вызывал его к себе в кабинет "поговорить по душам".
- Страна о вас заботится, бесплатно учит, - и вставлял свое любимое: -
дает возможность _выбиться_ в люди, а вы этого не цените.
Чистый был человек.
Из отдела кадров архивариус прошел к директору. Саша посмотрел на часы.
В отделе кадров старик пробыл ровно час, интересно, сколько пробудет у
директора?
У директора архивариус пробыл полтора часа, долго же они ломают голову,
а может быть, "консультируются" с кем положено. Выскакивала секретарша,
входили какие-то люди, выходили, впрочем, могли являться к директору и не
по его делу, а архивариус сидит в приемной и дожидается.
Он появился, посмотрел на Сашу, ничего не сказал, опять направился в
отдел кадров. Что-то исправляли или уточняли, подумал Саша, глядя, как
старик снова возвращается к директору.
Саша терпеливо ждал. Получится - хорошо, не получится - черт с ними!
Значит, номер не удался. Жил без свидетельства, еще проживет.
Наконец старик вышел, протянул Саше зачетную книжку:
- Так, это ваше.
Протянул бланк:
- И это ваше.
Свидетельство настоящее, отпечатанное в типографии. Сатина фамилия,
имя, отчество, даты поступления и окончания, предметы и оценки были, как
положено, вписаны черной тушью. Но в самом конце, после фразы "Дипломный
проект не защитил", стояло: "Ввиду его ареста".
- Это все, что я мог для вас сделать.
Безусловно, приписку об аресте приказал сделать директор. Плевать!
Согнет бланк в этом месте, приписка со временем сотрется.
Саша с благодарностью смотрел на старика.
- Спасибо вам большое, скажите мне на прощание, как вас зовут?
- А зачем? Будьте здоровы, всего вам хорошего.
Повернулся и стал спускаться по лестнице.
Саша вышел из института. Отсюда на вокзал, а там в Рязань. Что ждет его
в Рязани? В институте повезло, может, и в Рязани повезет?



9

Итак, своими маршалами и генералами Сталин мог быть доволен:
исполнительные, послушные, в политику не лезут, из его разговора с
Василевским поняли, что ему известна подноготная каждого.
Не совсем ясны действия Германии. Разместила свои войска в Румынии и в
Финляндии, подписала с Японией и Италией "Пакт трех". Япония стала военным
союзником Германии, а у СССР в случае войны на западе появится второй
фронт на востоке.
В ответ на запрос Молотова Риббентроп предложил Советскому Союзу
присоединиться к "Пакту трех", превратить его в "Пакт четырех". Однако это
втягивало Советский Союз в военный конфликт с Англией и США, к чему СССР
не был готов. Решено было начать длительные дипломатические переговоры,
чтобы выиграть время.
12 ноября Молотов приехал в Берлин, дважды встречался с Гитлером.
Гитлер в длинных речах заверял, что в ближайшее время Англия будет
разбита, Германии и Советскому Союзу вместе с Японией и Италией предстоит
разделить британское наследство. Попытки Молотова заговорить о германских
войсках в Финляндии и Румынии, о черноморских проливах, о положении на
Балканах Гитлер отводил, не слушал, по-прежнему разглагольствуя о
глобальном разделе мира.
Беседы с Гитлером ничего не дали. Провожая Молотова, Риббентроп сказал:
- Основной вопрос заключается в том, готов ли Советский Союз
сотрудничать с нами в деле ликвидации Британской империи. Все остальное
является абсолютно незначительным.
Надо было реагировать на эти слова. И опять было решено тянуть с
ответом, а тем временем самостоятельно урегулировать отношения с Японией.
Япония готовилась к броску на Индонезию, Малайзию, Сингапур, Бирму,
естественно, ей нужно обезопасить себя со стороны СССР.
13 апреля 1941 года в Москве между СССР и Японией был заключен пакт о
нейтралитете. Сталин торжествовал. Опять ОН показал Гитлеру, что разгадал
его замысел. Некоторые шаги Гитлер предпринимает, проверяя ЕГО реакцию.
Этакая игра в шахматы, где фигуры - народы и страны. И каждый его ответный
ход наверняка вызывает у Гитлера восхищение: достойный соперник, достойный
союзник.
Когда подписавший договор японский министр иностранных дел Мацуока
уезжал из Москвы, поезд на Ярославском вокзале был задержан. Провожать
Мацуоку прибыл сам Сталин. Случай единственный в истории советского
государства. До этого Сталин никогда не встречал и не провожал иностранных
представителей. На перроне Сталин положил руку на плечо Шуленбургу и,
обращаясь к Мацуоке, торжественно произнес: "Мы должны оставаться друзьями
и сделать для этого все". И германскому военному атташе Кребсу, пожав
руку, сказал сердечно: "Мы остаемся друзьями".
После этих церемоний поезд тронулся, и Мацуока, сидя в своем
салон-вагоне, мог спокойно обдумать сложившуюся ситуацию, о которой
Сталин, несмотря на свою мощную разведку, ничего, видимо, не знал и ни о
чем не догадывался. Будучи перед подписанием договора в Берлине, Мацуока
встретился с Гитлером, и тот ему объявил: "Через несколько месяцев с СССР
как с великой державой будет покончено". Когда же Мацуока информировал
Риббентропа о возможном заключении пакта с СССР, никаких возражений
Риббентроп не высказал. Значит, Гитлеру не нужен союзник против СССР,
надеется с ним справиться сам.
Вспоминал Мацуока также свой визит к начальнику штаба Красной Армии
генералу Жукову. Просьба о таком визите была неожиданна для советской
стороны, но Мацуока счел этот визит необходимым. Неужели Сталин и Молотов
не осведомлены о предстоящем германском нападении? Прожженные политики
могли разыграть перед ним любой спектакль. Жукова будет легче разгадать. О
чем может думать начальник Генштаба накануне войны? Естественно, только о
войне. Как потом Мацуока докладывал в Токио, перед ним предстал солдат,
неумело, по приказу свыше, пытался быть любезным, признался, что никогда
не был за границей, но много читал о Германии, Италии и Англии, примитивно
рассуждал о том, что страну легче узнать не по книгам, а при личном
посещении. Но известно ли Жукову о предстоящем нападении Германии, Мацуока
так и не понял.
Сталин был доволен подписанием пакта с Японией: у Советского Союза
второго фронта нет, а у Германии есть - Англия. И пока Гитлер с ней не
справится, он на СССР не нападет. Конечно, если не давать ему повода, если
укреплять их с Гитлером доверие и симпатию. Для этого он должен делать
политику сам, как официальный глава государства. В начале мая Сталин
возглавил правительство, стал Председателем Совета Народных Комиссаров.
Молотов остался наркомом иностранных дел.
Как и прежде, Сталин не верил ни одному сообщению о готовящемся
нападении Германии на Советский Союз - все это мелкие, пешечные ходы на
шахматной доске. Даже тугодум Молотов и тот сказал на заседании Политбюро:
- На разведчиков полагаться нельзя. Разведчики могут толкнуть на такую
опасную позицию, что потом не разберешься. Провокаторов там и тут не
счесть.
Правильно сказал. Половина наших зарубежных агентов перевербована и
сообщает то, что нужно их хозяевам. Не случайно многие отказываются
возвращаться и переходят на сторону врагов.
Однако не только разведчики, но и командиры наших войск сообщают о
концентрации немецких частей на новой границе СССР, о непрерывном движении
к ней эшелонов с танками, артиллерией, машинами и оружием, о нарушениях
границы, о постоянных полетах немецких разведывательных самолетов в глубь
советской территории. Многие командиры выражают недоумение: почему им
запрещено отражать эти провокации? Даже Жуков посмел обратиться к НЕМУ с
таким вопросом.
Сделав Жукову за это нагоняй, Сталин все же как глава правительства в
личном послании Гитлеру написал, что концентрация немецких войск на
советской границе ЕГО удивляет, создается впечатление, что Германия
собирается воевать с Советским Союзом. На это Гитлер тоже в личном письме
Сталину незамедлительно, и как он подчеркнул, _доверительно_ написал, что
сведения у господина Сталина верные, в Польше действительно сосредоточены
крупные воинские соединения, но они не направлены против Советского Союза,
он, Гитлер, будет строго соблюдать заключенный пакт, в чем ручается своей
честью главы государства. Причина же в том, что территория Германии
подвергается сильным английским бомбардировкам, хорошо наблюдается
англичанами с воздуха, поэтому он и вынужден был отвести войска на восток.
Он, Гитлер, надеется, что эта информация не пойдет дальше Сталина.
Ответ искренний, дружеский, убедительный и, главное, соответствует ЕГО
убеждению в том, что нельзя доверять разведчикам.
Однако приехавшего из Берлина в Москву советского посла Деканозова
пригласил к себе германский посол Шуленбург и за обедом в присутствии
советника посольства Хильгера сказал:
- Господин посол, может быть, этого не было в истории дипломатии, но я
собираюсь передать вам государственную тайну номер один. Известите
господина Молотова, а он, надеюсь, проинформирует господина Сталина, что
Гитлер принял решение: двадцать второго июня начать войну против СССР. Вы
спросите, почему я это делаю? Я воспитан в духе Бисмарка, а он всегда был
противником войны с Россией.
Доложили об этом Сталину. На заседании Политбюро Сталин сказал:
- Будем считать, что дезинформация уже на уровне послов.
Члены Политбюро согласились, что дезинформация действительно пошла на
уровне послов.
Теперь сообщения разведки и донесения командиров приграничных частей
вызывали у Сталина только раздражение.
Советский разведчик в Японии Рихард Зорге, по кличке "Рамзай", передал
в Москву фотокопию телеграммы Риббентропа германскому послу, где было
сказано, что нападение Германии на СССР запланировано на вторую половину
июня.
О том же через своего посла предупредил Сталина Черчилль.
11 июня сотрудник германского посольства в Москве Герхард Кегель донес,
что из Берлина получен приказ уничтожить секретные документы посольства и
приготовиться к эвакуации в недельный срок.
12 июня советский разведчик в Швейцарии Радо предупредил: "Нападение
произойдет на рассвете в воскресенье 22 июня".
Однако 14 июня в газетах и по радио советскому народу было официально
сообщено: "Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского Пакта
о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских
кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на
СССР лишены всякой почвы".
15 июня из Японии от Зорге была получена новая телеграмма: "Нападение
произойдет на широком фронте на рассвете 22 июня".
В тот же день к Сталину явились Тимошенко и Жуков и вручили пачку
последних донесений о предстоящем нападении Гитлера.
Сталин их бегло перелистал, небрежно бросил на стол, показал на другую
папку:
- Вся эта галиматья мне уже доложена. Более того, сегодня один наш
мудак, который в Японии обзавелся заводиками и публичными домами,
соизволил даже сообщить дату германского нападения - двадцать второго
июня. Прикажете ему верить? Идите и занимайтесь своим делом. И строго
запретите вашим подчиненным паниковать. Вот командующий Западным военным
округом Павлов присылает уже третью телеграмму: "Разрешите занять полевые
укрепления вдоль госграницы". Вам не кажется, что генерал Павлов хочет
спровоцировать войну?
Решился ответить Жуков:
- Товарищ Сталин, у нас нет оснований подозревать генерала Павлова.
Проверенный человек. Конечно, осторожный, предусмотрительный.
- Под предлогом осторожности можно хорошо послужить врагу, - перебил
его Сталин, - если Павлов позволит себе любое самовольное действие, вы за
это ответите головой. "Предусмотрительный"! Павлов предусмотрительный, а
правительство и Центральный Комитет партии не предусмотрительны?
- Тимошенко и Жуков молчали.
- Так вот, - сурово проговорил Сталин, - категорически запретите
Павлову даже посылать такие телеграммы. Объясните ему, если он не
понимает: выдвижение войск может только спровоцировать немцев.
16 июня поступило сообщение секретной агентуры из Германии:
"В Дрездене состоялось совещание 2500 лиц, назначенных возглавлять
различные ведомства на оккупированной советской территории". И назывались
фамилии будущих бургомистров Москвы, Петербурга, Киева, Минска, Тифлиса.
Сталин приказал вызвать к нему наркома госбезопасности Меркулова и
начальника разведуправления Фитина. Те приехали в Кремль через несколько
минут. Сталин не пригласил их сесть, и они стояли у двери.
Прохаживаясь по кабинету, не называя Фитина ни по имени, ни по фамилии,
Сталин сказал:
- Начальник разведки, доложите, что за источники это сообщают, их
надежность и какие у них есть возможности для получения таких секретных
сведений.
Фитин подробно рассказал о каждом агенте.
Выслушав, Сталин долго ходил по кабинету, потом сказал:
- Вот что, начальник разведки. Нет немцев, кроме Вильгельма Пика,
которым можно верить. Ясно?
Подошел к столу, наклонился, снова перечитал донесение, что-то написал
на нем и передал его Фитину:
- Идите, еще раз все перепроверьте и все доложите мне.
Выйдя из кабинета Сталина, Меркулов и Фитин прочитали резолюцию
Сталина:
"Можете послать ваш источник из штаба германской авиации к е... матери.
Это не источник, а дезинформатор".
Меркулову и Фитину не пришлось ни перепроверять, ни посылать кого-то к
такой-то матери.
21 июня границу перешел немецкий солдат Альфред Лисков и заявил, что
немецкая армия начнет наступление завтра в четыре часа утра. Артиллерия
заняла огневые позиции, танки и пехота - исходное положение для
наступления.
Об этом доложили Сталину. Он приказал Тимошенко, Жукову и Ватутину
немедленно явиться к нему. Они явились. В кабинете за столом уже сидели
члены Политбюро.
- А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы
спровоцировать конфликт? - спросил Сталин.
- Нет, - уверенно ответил Тимошенко, - мы считаем, что перебежчик
говорит правду.
- Что же будем делать? - спросил Сталин.
Жуков зачитал проект директивы о приведении всех войск на границе в
полную боевую готовность и решительном отражении любого нападения.
Сталин перебил его:
- Преждевременно давать такую директиву. Будем пытаться все уладить
мирным путем. Наши войска не должны поддаваться ни на какие провокации,
чтобы не вызвать осложнений.
Военные ушли готовить новую директиву. Члены Политбюро уже под утро
разошлись по домам. Сталин уехал на дачу.
Разбудил Сталина стук в дверь.
- Товарищ Сталин, генерал армии Жуков просит вас по неотложному делу к
телефону.
Сталин взял трубку.
- Слушаю.
- Товарищ Сталин, - доложил Жуков, - только что немецкие самолеты
бомбили Минск, Киев, Вильнюс, Брест, Севастополь и другие города.
Сталин молчал.
- Вы меня поняли, товарищ Сталин?
Сталин не отвечал.
- Товарищ Сталин, вы меня поняли? - опять переспросил Жуков. - Вы меня
слышите, товарищ Сталин? Алло, алло! Товарищ Сталин, ответьте, пожалуйста,
вы меня слышите?
Глухим, осипшим голосом Сталин наконец произнес:
- Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Передайте Поскребышеву, пусть явятся
все члены Политбюро.
Так в четыре часа утра 22 июня сорок первого года Германия напала на
Советский Союз, который не был готов к войне и потерял в ней двадцать семь
миллионов своих сынов и дочерей.



10

Бледный, невыспавшийся, Сталин вошел в свой кремлевский кабинет. Члены
Политбюро уже ждали его. Выглядят спокойными, притворяются. Мол, пока
товарищ Сталин с нами, все образуется. Пусть притворяются, что они еще
умеют делать?
Рухнула политика, такая ясная, дальновидная, годами выношенная,
единственно приемлемая для него и для Гитлера. Кто ее разрушил? Сам
Гитлер? Это невозможно. В Берлине государственный переворот? Купленные
английскими плутократами немецкие генералы развязали войну, мошенник
Черчилль отвел удар от себя? Требуется ясность.
- Надо позвонить в германское посольство, - сказал Сталин.
Молотов подошел к телефонному столику, переговорил с кем-то, не опуская
трубки, обернулся к Сталину:
- Германский посол просит принять его для срочного сообщения.
Молотов вопросительно смотрел на него. Считает, конечно, что Шуленбурга
должен принять товарищ Сталин. Нет, Сталин с ним разговаривать не будет,
объясняться по _такому_ поводу не намерен, выслушивать от немца _такое_
сообщение не желает.
- Прими его, - сказал Сталин.
Молотов положил трубку и ушел в свой кабинет.
Явился генерал Ватутин, доложил: после артиллерийской подготовки немцы
перешли в наступление по всей линии Западного и Северо-Западного фронтов.
Но ЕГО этот маневр не обманет. Если действительно война, то немцы
отвлекают наше внимание от юга, там они готовят главный удар.
Вернулся Молотов.
- Ну что? - спросил Сталин.
- Германия объявила нам войну.
Сталин встал, прошел в дальний угол кабинета, остановился у окна.
Значит, не генералы, не заговорщики, не британские агенты. Слезливый
подонок Гитлер обманул его. Ослеплен победами в Европе. Но Советский Союз
не Европа, Советский Союз - шестая часть планеты, пусть прогуляются по
России немчики в своих шинелишках и пилоточках. ОН не хотел войны. Но ЕГО
вынудили, ОН будет воевать.
Поднялся Жуков.
- Генеральный штаб предлагает немедленно обрушиться на противника всеми
силами, которые есть в приграничных округах, и задержать его дальнейшее
продвижение.
Сталин молчал.
Тимошенко лучше Жукова знал Сталина и потому уточнил:
- Не задержать, а уничтожить.
Сталин кивнул:
- Давайте директиву.
Военные вышли.
- О войне надо сообщить народу, - сказал Сталин и поглядел на Молотова,
- готовь выступление!
Наступило тягостное молчание. Все были убеждены, что Сталин сам
выступит.
- Товарищ Сталин, - отважился Вознесенский, - в такой ответственный
исторический момент народ должен прежде всего услышать вас.
- Какая разница, от кого услышит?! От Председателя Совнаркома или от
его заместителя? Народ знает Молотова.
- Поднять народ на оборону страны может только товарищ Сталин, - сказал
Каганович.
- Народ не поймет, почему не выступает сам Сталин, - добавил Микоян.
- Народ поймет, что началась война, а это главное, - ответил Сталин.
- Все же лучше бы выступить товарищу Сталину. - И Калинин туда же,
затряс бороденкой. - Конечно, товарища Молотова знают, но народ должен
услышать голос своего вождя, вождя партии и государства.
Хотят вытолкнуть его вперед, а сами будут стоять за его спиной. Не
могут сообразить, что _сейчас_ ему нечего сказать, он должен не
_сообщить_, а объяснить, почему после заверений, что войны не будет, она
все же началась, это объяснение надо продумать. Через несколько дней,
когда враг будет отброшен, когда Красная Армия нанесет ему мощные удары и
погонит его назад, тогда ОН выступит.
Сталин нахмурился:
- Товарищ Молотов много раз выступал перед народом, много говорил о
германских делах. Его выступление будет логичным и понятным для народа.
Пиши свое выступление, Вячеслав!
Наконец Молотов зачитал текст выступления. Сталин внимательно слушал.
Выступление Молотова будет ЕГО обращением к человечеству и к истории:
пусть знают, как честно вел себя ОН и как вероломно поступил Гитлер.
И потому в разных местах обращения он велел добавить такие фразы:
"Без предъявления каких-либо _претензий_ германские войска напали на
нашу страну".
"Несмотря на то, что советское правительство со всей
_добросовестностью_ выполняло все условия договора".
"Германское правительство не могло предъявить ни одной _претензии_ к
СССР".
"Ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения
границ".
И хотя обращение кончалось призывом: "Еще теснее сплотить свои ряды
вокруг нашего великого вождя товарища Сталина", - и словами: "Наше дело
правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами", - оно звучало, как и
хотел Сталин, обвинением Гитлера в коварстве и вероломстве.
Никто из членов Политбюро не посмел возразить против сталинских
поправок.
Между тем с границ поступали тревожные сообщения. Враг продвигался на
западе и северо-западе, но Сталин по-прежнему был убежден, что это
отвлекающий маневр, главный удар Гитлер нанесет на юге, и потому приказал
Жукову:
- Вылетайте немедленно в Тернополь, в штаб Юго-Западного фронта.
- А кто же будет руководить Генштабом в такое сложное время?
- Оставьте за себя Ватутина, - сказал Сталин и раздраженно добавил: -
Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся.
Жуков вылетел в Киев и вечером был в Тернополе. Тут же ему позвонил
Ватутин и прочитал директиву Сталина: войскам перейти в контрнаступление с
разгромом противника и выходом на его территорию. Под этой директивой
нужна подпись Жукова как начальника Генштаба.
- Какое контрнаступление? - закричал Жуков. - Надо разобраться в
обстановке, подождите до утра.
- Согласен с вами, - ответил Ватутин, - но дело решенное.
Ни о каком контрнаступлении не могло быть и речи. К обороне советские
войска не были готовы. На фронтах царил хаос. По приказу Сталина
вооружение со старой границы сняли, а на новую границу еще не поставили.
Ведь, как сказал товарищ Сталин, Гитлер нападет только в будущем году и
главный удар попытается нанести на юге. Гитлер же напал в этом году и
главный удар нанес на западе, где имел пяти-, шестикратное превосходство.
И за несколько дней до войны Сталин запретил командующему Западным фронтом
Павлову даже занять полевые укрепления вдоль границы. Вздорная, нелепая
директива, но возражать Сталину Жуков не посмел.
- Хорошо, ставьте мою подпись.


Ватутин опять появился в кабинете Сталина, доложил: немецкие танковые
колонны недалеко от Минска.
- Что вы путаете? За пять дней противник прошел двести километров?
- Да, товарищ Сталин, Западный фронт прорван.
Сталин ударил кулаком по столу.
- Вот как Генеральный штаб руководит войсками! Узнаете о положении на
фронте, когда враг подошел к Минску! Завтра придете и скажете, что он уже
под Москвой! - Сталин отшвырнул карту. - Заберите свои филькины грамоты и
через два часа представьте мне точное расположение наших и немецких войск
на всех фронтах.
Немцы возьмут Минск?! В это невозможно поверить! Может быть, к Минску
прорвалось несколько немецких танков, а в Генштабе запаниковали?
Сталин позвонил в Тернополь Жукову.
- Товарищ Жуков! На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка.
Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым.
Выезжайте в Москву.
Ночью перед Сталиным навытяжку стояли Тимошенко, Жуков и Ватутин,
осунувшиеся, с красными от бессонницы глазами.
Сталин бросил на стол карту Западного фронта.
- Подумайте вместе и скажите, что можно сделать.


На следующий день, 28 июня, Минск пал. За шесть дней немцы разгромили
десятки советских дивизий, взяли в плен семьсот пятьдесят тысяч
красноармейцев, захватили технику и поенные склады. В первый же день войны
уничтожили тысячу двести самолетов, из них восемьсот на земле, даже не дав
им подняться в воздух.
Это была катастрофа. Через три дня они будут в Смоленске, еще через три
дня - в Москве...
Сталин сидел в кабинете один. Телефоны молчали. Куда все подевались?
Торчали тут за столом, пили, ели, рассуждали и вдруг испарились, исчезли.
Обдумывают, как спасти свою шкуру! Сговариваются, как свалить на него
поражение, хотят сделать его козлом отпущения! Сволочи! Мерзавцы! А они
где были? Молотов уверял, что немцы не нападут, расписывал свои встречи с
Гитлером, Герингом и Риббентропом... Нарком иностранных дел называется! А
маршалы и генералы? Почему не настаивали, не доказывали свою правоту?
Обманывали, втирали очки, вводили в заблуждение, не приняли должных мер к
обороне. Да, ОН требовал осторожности, но осторожность не означает
бездействия. Сейчас явятся, начнут выкладывать свои претензии, арестуют,
протащат по московским улицам, отдадут на растерзание озверелой толпе.
Скорее, скорее из этой мышеловки.
Сталин нажал кнопку звонка. Подождал. Никто не является. Неужели и
Поскребышев сбежал?
Сталин подошел к двери, прислушался. Все тихо. Удрал Поскребышев!
Заглянул в приемную. Пусто. Так и есть, сбежал, мерзавец! Подошел на
цыпочках к следующей двери, опять прислушался - в коридоре ни звука.
Взялся за ручку двери, но не успел нажать - дверь неожиданно отворилась.
Сталин отпрянул. Перед ним стоял Поскребышев с бумагами в руках, удивленно
смотрел на него.
- Машину! На дачу! - прохрипел Сталин.



11

Машины промчались по ночной Москве. С заднего сиденья Сталин смотрел в
спины водителя и охранника, сжимал в кармане френча пистолет. Чуть
отодвинул край занавески, но за окном ничего не было видно, Москва
затемнена. На перекрестках мелькали чьи-то фигуры, наверное,
милиционеры-регулировщики.
Отворились ворота, машина подъехала к дому, охранник открыл дверку. На
даче, в караулке, во дворе - ни огонька. Темно, мрачно. Сталин быстро
прошел к себе, зажег свет, на окнах висели синие шторы затемнения, но в
комнате проветрено, есть чем дышать. Все же он приоткрыл форточку,
хотелось больше воздуха.
Вошла Валечка, справиться насчет ужина: что подавать? Увидела
приоткрытую форточку, забеспокоилась:
- Комары на свет налетят, Иосиф Виссарионович, спать вам не дадут,
покусают. Ужасть, сколько комаров в этом году.
Он нетерпеливо дернул плечом: болтает, болтает.
- Ужин потом, скажи Власику, пусть зайдет.
И опустился в кресло, закрыл глаза.
Неужели все потеряно? Великие люди кончали жизнь на гребне успеха, на
вершине славы, потому они и бессмертны. Наполеон потерпел поражение после
того, как покорил Европу, и остался в памяти человечества величайшим
полководцем. Робеспьер, мелкий адвокат, якобинец, неудачливый террорист,
погиб на гильотине. Неужели и ЕГО ждет такой бесславный конец?!
"Соратники" свалят на него неудачи войны, оклевещут, опозорят, инсценируют
народный гнев, спровоцируют толпу на расправу.
За спиной послышался шорох.
Он испуганно оглянулся. В дверях стоял Власик.
- Ты что... твою мать, крадешься, как мышь, - прошептал Сталин.
- Вызывали, товарищ Сталин? - растерянно пробормотал Власик.
- Никого не принимать, к телефону не звать! - приказал Сталин.
- Слушаюсь!
- Иди!


Сталин снова закрыл глаза, ему казалось, он дремал, потом пробуждался.
Как, почему это произошло? Он создал государство незыблемое, на века,
уничтожено все, что могло угрожать его существованию, его будущему,
выжжено до основания, дотла, истреблена даже способность к инакомыслию.
Выросли новые поколения, не знающие и не желающие знать никакой иной идеи,
кроме привитой им с детства, поколения, для которых советское государство
- самое лучшее, самое справедливое, идеальное, а все остальные -
несправедливые и враждебные, они не желают знать никакого иного образа
жизни, кроме советского. Неужели пять миллионов немецких солдат смогут
покорить двести миллионов _таких_ людей?! Неужели может рухнуть могучая
империя, основанная на энтузиазме и беспрекословном подчинении, на страхе
перед вождем и на беззаветной любви к нему? И все же Гитлер вонзается в
страну, как нож в масло, за шесть дней дошел до Минска, двигается дальше,
солдаты сдаются в плен, командиры бездействуют.
ОН услышал вдруг в коридоре грохот сапог... Идут?! Идут заговорщики!
Арестуют его или придушат, как придушили Павла Первого.
Сталин вскочил с кресла.
Дверь открылась. В дверях стоял Власик, бросил ладонь к козырьку
фуражки.
- Разрешите доложить?
Сталин испуганно смотрел на него. Кто там за его спиной?! Никого за
спиной Власика не было.
- Ты что... твою мать, топаешь, как слон?!
- Разрешите доложить, товарищ Сталин. Звонит генерал армии товарищ
Жуков.
- Сказал ведь: ни с кем не соединять!
- Слушаюсь, товарищ Сталин!
Власик по-солдатски повернулся, вышел.
Жуков звонил... Что ему нужно, Жукову? Хочет сообщить, что немцы взяли
Смоленск, что немцы под Москвой?! Начальник Генерального штаба бездарный!
ОН и его охрана будут биться до конца, а последний патрон для себя. Лучше,
чем быть растерзанным толпой. Или, того хуже, оказаться у Берии, в его
подвалах на Лубянке. "Соратники" могут договориться с Гитлером, отдать
Украину, Белоруссию, Прибалтику, Кавказ с бакинской нефтью, лишь бы
сберечь свою шкуру, а ЕГО сделают виновником поражения, костоломы будут
мучить в лубянских подвалах, выбивая показания, что он предал Советский
Союз. Берия переметнется мгновенно, старый провокатор!..
Он представил себя голым, истерзанным, на каменном полу. При одной
мысли о пытках и мучениях его чуть не стошнило. Не посмотрят, что он, в
сущности, старик, ему уже за шестьдесят. Кто это жаловался, что его,
старика, били... Многие жаловались, писали, но именно эти слова
запомнились... "Меня, старика, били..." Мейерхольд писал, режиссер,
народный артист, расстрелянный в прошлом году.
Сталин встал, подошел к шкафу, выдвинул ящик, вынул папку, где
хранились письма, которые он не отдавал в архив, иногда и перечитывал.
Десятка полтора-два из того миллиона писем, которые писали ему осужденные
на смерть.
Была здесь "мольба о прощении" Бухарина, написанная им за несколько
часов до расстрела:
"В моей душе нет ни слова протеста. Я должен бы быть десять раз
расстрелян за мои преступления. Я стою на коленях. Разрешите новому
Бухарину жить. Этот жест пролетарского великодушия будет оправдан". Вот
ведь как писал.
Ежов:
"Судьба моя очевидна, жизнь мне, конечно, не сохранят... Прошу одно -
расстрелять меня спокойно, без мучений... Передайте Сталину, что умирать я
буду с его именем на устах..."
Были здесь письма и других расстрелянных членов Политбюро. ОН хранил их
для истории - пусть знают: казненные были виноваты, это они писали перед
смертью, а перед смертью не лгут.
Письмо Мейерхольда было адресовано не ему, Молотову. Берия доложил, что
такое письмо Молотову передано, он и спросил у Молотова:
- Тебе Мейерхольд писал?
- Писал.
- Что писал?
В ответ Молотов передал ему письмо. Оно попало в эту папку. Взял с
делами на дачу, так здесь и осталось? Или слова "меня, старика, били"
запомнились?..
Сталин вынул из папки письмо Мейерхольда, перечитал:
"Меня здесь били, больного шестидесятилетнего старика, клали на пол
лицом вниз, резиновыми жгутами били по пяткам, по спине, по ногам... И
когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по
этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была
такая, что казалось, что на больные чувствительные места ног лили крутой
кипяток... Этой резиной меня били по лицу, размахами с высоты... Я кричал
и плакал от боли... Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность
извиваться, корчиться и визжать, как собака, которую плетью бьет
хозяин..."
Сталина снова чуть не стошнило. Нет, этого он с собой делать не
позволит, этого он не допустит. Пусть его здесь убьют немцы. Впрочем,
почему немцы его убьют? Зачем немцам его убивать? Кого из руководителей
покоренных стран они тронули? Никого. Ни королей, ни президентов, ни
премьер-министров. Во Франции маршал Петен - глава правительства. Ну и что
же? Сохранил хоть часть Франции. А уйдут немцы, Петен окажется спасителем
страны.
Главное - сохранить жизнь, уцелеть. Не дадут, изменники, предатели!
Будут спасать свою подлую жизнь.
Он позвонил. В коридоре послышались шаги. Нормально наконец идет,
болван. В дверях появился Власик, замер.
- Немцы забрасывают к нам парашютистов, - хмуро проговорил Сталин.
Власик таращил глаза, напряженно слушал.
- Парашютистов, - повторил Сталин, - переодеты в нашу форму, выдают
себя за сотрудников НКВД, хорошо говорят по-русски.
Он помолчал, посмотрел на Власика, тот по-прежнему пучил глаза.
Сталин снова заговорил:
- Диверсионную группу могут выбросить сюда, чтобы обезглавить партию и
правительство. Надо усилить охрану.
- Слушаюсь, товарищ Сталин, сейчас вызову еще войска.
- Нет! Никуда не звони, никого не вызывай! У тебя достаточно охраны.
Надо повысить бдительность. Чтобы никто не мог сюда проникнуть. Понятно?
- Понятно, товарищ Сталин, будет выполнено.
- Иди!
Он снова сел в кресло, снова задремал, снова разбудил шорох. Но то был
знакомый шорох - Валечка принесла ужин. Он что-то пожевал, есть не
хотелось.
Валечка посмотрела на почти нетронутую еду, укоризненно покачала
головой, все унесла. Перед уходом хотела закрыть форточку, знала: Иосиф
Виссарионович не любит спать при открытых форточках. Но Сталин велел не
закрывать.
Он снова дремал в кресле, надо бы лечь, но он боялся раздеваться.
Только сапоги снял.
Так и просидел ночь, то задремывал, то пробуждался. Мысли по-прежнему
путались, возникали, забывались. Только одна была отчетлива: двести
миллионов. Двести миллионов. Двести миллионов. Неужели _такое_ можно
преодолеть? Если встанут все до единого, кто может сквозь это пробиться?
Мужчины, женщины, дети, миллионы, миллионы, миллионы. Море людей, готовых
по ЕГО приказу идти на смерть, - кто их может покорить?
Утром его разбудил птичий гомон на веранде. Раньше спал при закрытых
форточках, ничего не слышал. Он встал, подошел к веранде, раздвинул шторы.
За деревьями вставало солнце, забыл, что такое рассвет, теперь вспомнил.
Все тихо. И вдруг захотелось спать. Снова задернул занавески, лег на
диван, укрылся кителем, мгновенно уснул.
Проснулся, посмотрел на часы. Половина первого. В доме, за окном все та
же гнетущая тишина. Валечка принесла завтрак. Опять почти ничего не ел,
велел убрать, уселся в кресле. И снова страх овладел им. Он не знал, что
делается в стране, не включал радио - зачем, ничего утешительного не
услышит и всей правды тоже не услышит. И ничего не хотел слышать. И ни о
чем не мог думать, каждая мысль доставляла боль и страдание. Только одно
сверлило мозг - двести миллионов, двести миллионов! Сквозь такую громаду
Гитлер не продерется. Но ЕГО предали, предали, предали...
Наступил вечер. В углах столовой стемнело, он опять задремал.
Очнулся, услышав вдруг шум в коридоре.
Идут!
Хотел вскочить, взять пистолет. Но не было сил подняться. Закрыл глаза.
И когда открыл, увидел перед собой Молотова, Ворошилова, Маленкова, Берию,
Микояна и Вознесенского... Казалось, заполнили собой всю комнату,
обступили со всех сторон.
- Зачем... Зачем пришли?.. - выдохнул Сталин.
- Коба, - сказал Молотов, - надо действовать. Страну надо поставить на
ноги, создать могучий центр - Государственный Комитет Обороны, отдать ему
всю полноту власти, передать ему функции правительства, Верховного Совета,
Центрального Комитета партии. Во главе Государственного Комитета Обороны
должен стать ты, Коба, твое имя внушит народу веру, силу, обеспечит
руководство военными действиями.
Сталин молча слушал. Сознание постепенно возвращалось к нему. Эти люди
_без НЕГО_ ничего не могут, боятся брать власть, не способны даже толком
предать. Они по-прежнему покорны ЕМУ и только ЕМУ, и народ покорен только
ЕМУ. Смотрят на НЕГО, ждут ЕГО слова. Но сумел выдавить из себя только
одно:
- Хорошо.
Теперь ОН смотрел на них. Да, они покорны ЕМУ, и народ покорен ЕМУ.
Двести миллионов покорных ЕМУ людей. Вся дорога от Минска до Москвы будет
выложена телами этих миллионов, немецкие танки не продерутся через горы
трупов, немцы задохнутся в этом смраде, задохнутся в огне и дыму пожарищ.
Париж был объявлен открытым городом, в России Гитлер не встретит открытых
городов, все будет сожжено, разрушено и уничтожено - города, села,
деревни, урожай на полях, заводы и фабрики, немцы не получат украинский
хлеб и донецкий уголь, только кровь, кровь, кровь, Гитлер захлебнется в
этой крови. Это будет кровь миллионов, десятков миллионов людей. Ничего,
история простит это товарищу Сталину. Если же ОН проиграет войну, отдаст
Россию во власть Гитлера, история не простит ЕМУ этого никогда.
Молчание прервал Берия:
- Я думаю, состав Государственного Комитета Обороны должен быть
небольшим. Во главе товарищ Сталин, члены; Молотов, Ворошилов, Маленков,
Берия.
- Хорошо, - опять проговорил Сталин и неуверенно добавил: - Может быть,
включить Микояна и Вознесенского? - Натолкнулся на них взглядом.
Берия возразил:
- Кто же будет работать в Совнаркоме, в Госплане? Пусть товарищи Микоян
и Вознесенский занимаются делами правительства.
Вознесенский сказал твердо:
- Я думаю, ГКО должен состоять из семи человек. Я думаю, названные
товарищем Сталиным лица должны войти в состав ГКО.
Что стоит за этими разногласиями? Чего они не могут поделить?
Хитроумный Микоян с досадой произнес:
- Мне кажется, мы теряем время. Считаю спор неуместным. Пусть в ГКО
будет пять человек. И у меня, и у Вознесенского и без того достаточно
обязанностей.
Они не едины, они по-прежнему разобщены. Это хорошо.
Сталин натянул сапоги, встал, прошелся по комнате, шел медленно,
немного вразвалку - затекли ноги в кресле за сутки. Подошел к веранде,
стоял, смотрел на цветущий летний сад. Не оборачиваясь, сказал:
- Ну что ж, это будет разумно, а там поглядим. Готовьте указ о создании
Государственного Комитета Обороны. Какое завтра число? Первое июля. Завтра
и опубликуйте.
Он по-прежнему смотрел на сад, на свой сад, на цветы, за которыми
ухаживал, на лес, видневшийся за забором. Много садов будет теперь
вытоптано, много лесов будет сожжено. Выжженную землю, сожженные города и
села, кровь и горы трупов - вот что получит Гитлер. Теперь ОН знал, что ОН
должен сказать народу.
- После образования ГКО народ будет ждать выступления его председателя,
- услышал он за спиной голос Молотова.
- Я выступлю по радио третьего июля, - ответил Сталин.


И все же Сталин волновался, садился голос, пил воду, и во всех
репродукторах и радиоточках страны был слышен дребезжащий стук стакана о
стекло графина. Впервые в жизни он произнес слова: "...Братья и сестры...
К вам обращаюсь я, друзья мои..."
Конечно, он говорил неправду, будто причина неудач - внезапность
нападения, будто лучшие дивизии врага разгромлены. Но главное было не это.
Главным было объявление войны на истребление, войны на уничтожение...
"Наша страна вступила в смертельную схватку... Мы должны беспощадно
бороться со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами,
распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских
парашютистов... Не оставлять противнику ни одного килограмма хлеба... Ни
одного литра горючего... Угонять весь скот... Все, что не может быть
вывезено, должно, безусловно, уничтожаться... Создавать партизанские
отряды, диверсионные группы для взрыва мостов, дорог, почт, телефонных и
телеграфных проводов, поджога лесов, складов, обозов... Создавать
невыносимые условия для врага, преследовать и уничтожать их на каждом
шагу... Вперед за нашу победу..."
Если ЕМУ суждено погибнуть, ОН погибнет не один. С НИМ погибнет весь
народ. До единого человека.



12

Война застала Сашу в Пронске - маленьком городке на юге Рязанской
области. Работал шофером в геодезической экспедиции на строительстве новой
шоссейной дороги. В воскресенье с утра жители городка высыпали на
центральную площадь к репродуктору Не у всех было радио, а у кого было, те
надеялись здесь, на площади, принародно, узнать больше того, что услышат,
сидя дома. Речь Молотова выслушали молча и разошлись молча. В тот же день
в магазинах скупили всю соль, спички и мыло.
А на следующий день по главной улице Пронска маршировали призывники -
парни, молодые мужчины, местные и из окрестных сел и деревень, в
гражданской одежде, с узелками или заплечными мешками, рядом с колонной
шли матери, невесты, жены, выглядывали своих, окликали, переговаривались.
Саша ездил по трассе на своей полуторке "ГАЗ-АА", собирал работников
экспедиции с их материалами и инструментами. В деревнях стояли стон и вой
- провожали ребят на войну. Местные власти пытались придать мобилизации
"культурный вид" - с митингами, речами, но деревня провожала их
по-старинному, по-русски - с плачем, песнями, плясками, водкой, обильной
закуской. В общем, "последний нонешний денечек"...
С очередной партией изыскателей Саша возвращался в Пронск, помогал
упаковывать хозяйство экспедиции.
В комнате весь день не умолкало радио. К сводкам с фронта относились
недоверчиво. "Ожесточенные бои на Брестском направлении" означало, что
Брест в руках врага. "Противнику удалось потеснить наши части" - значит
наши отступают, или окружены, или уничтожены. "За сутки взято в плен пять
тысяч германских солдат и офицеров" - где же такое могло произойти, если
бои идут уже в районе Минска?! Это не наши берут в плен германцев, а
германцы берут в плен наших.


В Рязани ввели светомаскировку, повесили на окна синие бумажные шторы,
заклеили стекла, во дворах рыли щели, по улицам колоннами шагали
призывники. Как и в Пронске, рядом шли матери, жены, сестры, в военкомате,
отделениях милиции, школах занимались строевой подготовкой добровольцы.
Саша позвонил маме, предупредил, что его скоро мобилизуют в армию. Мама
говорила спокойно, понимала, что с войной начинается для Саши новая жизнь,
то особенное, что сопровождало его, осталось в прошлом.
Зашел Саша к Евгению Юрьевичу, единственному человеку в Рязани, с кем
поддерживал дружеские отношения. Был он ему приятен, напоминал своего
брата Михаила Юрьевича, Сашиного арбатского соседа, такой же мягкий,
интеллигентный, и похож на него: пенсне, редкие русые волосы, тот же тихий
смешок, добрая улыбка. Любил музыку, сидел вечерами у большого
радиоприемника, теперь приемник пришлось сдать, обходится, как и все,
радиоточкой.
- Что, Саша, - говорил Евгений Юрьевич, - будем воевать?! Я попытался
записаться в народное ополчение, не берут. - Он показал на пенсне. - Щели
роем и на службе, и дома. Как думаете, помогут эти щели при бомбежке?
- Наверное, помогут.
- Меня поражает и утешает сплоченность народа. Столько несправедливо
пострадавших, а перед лицом опасности забыли свои обиды. Газеты пишут, что
немцы забрасывают в наш тыл шпионов, диверсантов, это, безусловно, так, но
измены в России не будет. Ни в одной войне среди русских не было
изменников.
- А если Гитлер распустит колхозы, освободит крестьян?
- Если Гитлер разрушит колхозы, он не получит хлеба. Пока будут делить
землю, пока будут устраиваться, пройдет время. А Гитлеру хлеб нужен
сейчас.
- Он может пообещать им землю.
- Милый Саша, если бы Ленин в семнадцатом году только обещал землю,
обещал мир, он и неделю бы не удержался у власти. Он дал все это в один
день, одним декретом и потому выиграл. Обещаниям никто не верит. Нет,
Саша, русский человек не потерпит захватчиков. Я думаю, наши руководители
оценят это, будут больше доверять людям. Я, Саша, надеюсь, что после войны
наступят новые, лучшие времена.
Саша слушал. Таково сейчас общее умонастроение: патриотическое,
воинственное. И для него самого все отступает перед главным - надо
защищать страну.
- Жду повестку из военкомата, - сказал Саша, - можно, я оставлю у вас
кое-какие вещи, они не займут много места? Один чемодан и связка книг.
- О чем вы спрашиваете?! Ради Бога! Вернетесь, заберете. Только
смотрите, возвращайтесь с победой!
- Постараюсь, - улыбнулся Саша.
Через неделю Саша получил предписание явиться в военкомат с паспортом и
военным билетом.
Усталый, задерганный лейтенант забрал у Саши паспорт, положил в ящик,
перелистал Сашин военный билет, разыскал его учетную карточку.
- Ваша гражданская специальность - шофер?
- Шофер.
- Водительские права есть?
Саша протянул ему права.
Лейтенант взглянул на них, даже в руки не взял, заполнил бланк
повестки, вручил Саше:
- Предъявите на работе, получите расчет и все, что положено, а
завтра... Завод "Сельмаш" знаете?
- Знаю.
- Туда и явитесь к восьми утра.
На заводе "Сельмаш" формировался автомобильный батальон. Начальник
штаба раскрыл Сашины права, уважительно качнул головой:
- Водительский стаж одиннадцать лет. А образование?
В кармане у Саши лежало полученное в Москве свидетельство об окончании
института с пометкой; диплом не защитил ввиду ареста. И Саша ответил:
- Незаконченное высшее.
- Где учились?
- В транспортном институте.
- Пройдемте к командиру батальона.
Командир батальона капитан Юлдашев, невысокий худенький татарин,
прищурился, разглядывая Сашу.
- Почему институт не закончили?
- По семейным обстоятельствам.
- С какого курса ушли?
- С четвертого.
- Принимаем машины, требуются специалисты, грамотные люди. Поступите
временно в распоряжение помощника по технической части, воентехника
первого ранга Коробкова.
Саша сходил в баню, пропустил свою одежду через дезкамеру, на вещевом
складе получил комбинезон, обмундирование еще не прибыло, выдали талоны на
питание здесь же, в заводской столовой. Общежитие - большой пустой цех или
склад, уставленный койками с голыми досками без матрасов, подушек,
постельного белья.
- Выбирай любую, - сказал дневальный, - кто машину получил, спит в
кабине, а тут свободно. Какие вещички есть, сдай в каптерку, целее будут.
Машины принимали во дворе.
Коробков, толстогубый неуклюжий парень в сапогах и комбинезоне, под
которым виднелась гимнастерка с медными пуговицами и кубарями в петлицах,
узнав, что Саша учился в Московском транспортном институте, расплылся в
улыбке:
- Слушай, а ведь мы с тобой однокашники!
Не хватало ему здесь однокашника! Впрочем, он чего-то не помнит такого
Коробкова. Да и какое это имеет значение. Прошлая жизнь кончилась,
началась новая.
- Наш факультет преобразовали в МАДИ - Московский автодорожный институт
- и перевели на Ленинградский проспект, - продолжал Коробков. - Верчусь
тут один, комбат у нас - бывший кавалерист, так что вся техника, как
понимаешь, на мне. Вот только механик один помогает, опытный.
Он окликнул стоящего у машин пожилого человека в потертом пиджаке:
- Василий Акимович!
Тот, вытирая руки обтирочными концами, подошел.
- Познакомьтесь, красноармеец Панкратов, будет машины принимать.
- Принимай!
Василий Акимович скользнул по Саше безразличным взглядом и вернулся к
машинам.
- Давай-ка не терять времени. - Минуя очередь ожидающих приемки машин,
Коробков подошел к двум блестевшим свежей краской полуторкам. - Вот с этих
и начинай...
Возле машин стоял мордастый парень в гимнастерке без петличек,
перетянутый командирским ремнем, в щеголеватых хромовых сапогах, в такой
форме ходят нынче ответственные работники, однако на боку брезентовая
сумка, ремешок от нее перекинут через плечо вроде портупеи. По этой сумке
Саша определил: снабженец.
- Ну что, Горторг, - кивнул ему Коробков, - нашел краску?
- Все сделано, как приказано, товарищ воентехник первого ранга, -
молодцевато отрапортовал снабженец.
- Я эти машины смотрел позавчера, - пояснил Коробков, - приличные
машины, но вид был безобразный, я велел покрасить, отговаривались - краски
нет. А вот достали. Достали, Горторг?
- Родина требует, страна должна дать, - ухмыльнулся снабженец.
- Ладно, Панкратов, действуй, - сказал Коробков, - я пошел.
Саша приказал шоферу завести мотор и поднять капот.
- Слушай, начальник, помпотех уже осматривал машины, - начал снабженец,
- признал исправными.
- Теперь я посмотрю.
Саша прослушал мотор на разных оборотах, махнул рукой шоферу: глуши!
- Машину принять не могу, мотор стучит, - сказал Саша, опуская капот.
Вторую машину Саша тоже забраковал - большой люфт руля, передок
разболтан, надо перетянуть.
- А где новые шкворни достанешь? - возразил шофер.
- Ваша забота.
- Придирки строишь, начальник, - угрюмо произнес снабженец и направился
в штаб, видимо, пошел жаловаться Коробкову.
Ни одной машины Саша в этот день не принял: неисправности, лысая
резина, не покрашены, слабые аккумуляторы.
Неприятное занятие! Одни сдатчики хамили, другие лебезили, третьи
смотрели умоляюще. Этих Саша жалел, знал, нет у них возможностей для
ремонта, а за несдачу машин могут пойти под суд, но принимать для фронта
негодные машины не имел права.
Коробков был огорошен.
- Ни одной исправной машины? Может быть, ты чересчур требователен? Ведь
те машины я сам смотрел.
- Пожалуйста, - сказал Саша, - можем вместе посмотреть.
Но смотреть вместе Коробков не пожелал, озабоченно проговорил:
- Положение серьезное, сроки жесткие. Будем чересчур придирчивы сейчас,
придется принимать что попало, лишь бы вовремя выехать. Новых машин нам
никто не даст. Считаю так: если машина прошла технический осмотр в
автоинспекции и сейчас на ходу, надо принимать.
- Я таких актов подписывать не буду, - ответил Саша.
Коробков нахмурился:
- Ну что ж, погуляй пока.
"Гулять" не пришлось. Утром побудка, завтрак, потом занятия: строй,
устав, винтовка, граната, порядок движения на маршах и в боевых условиях,
поведение при бомбежке, при артобстреле, тушение загоревшейся машины,
маскировка на местности, подача сигналов, оказание первой помощи,
пользование индивидуальным пакетом, правила перевозки снарядов, оружия,
горюче-смазочных материалов и личного состава. Занятия вели младшие
воентехники Корнюшин и Овсянников, молодые ребята, только что окончившие
автоучилище, на днях прибывшие в батальон на должности командиров взводов.
В свободное от занятий время Саша толкался в цехе, служившем гаражом.
Шоферы матерились - машины негодные, где их понабрали, ремонтировать
нечем, ругались с командирами: "Сам на нее садись и поезжай!" К Саше
относились хорошо, знали, что он отказался от приемки, одобряли: молодец!
И обращались за советом - в автомобиле