специалист, думающий, доложил обстановку. Дивизии
Двадцать первой армии прочно удерживают правый берег Дона. Румыны пытались
атаковать, но действовали вяло и сейчас ведут себя пассивно. Конечно, если
немцы добьются успеха в Сталинграде, то предпримут генеральное наступление
на север, румынские части будут подкреплены немецкими, хорошо вооруженными
и опытными. Оборону надо крепить. Не мешало бы армию пополнить и личным
составом, и вооружением. Как и все, Данилов настроен на оборону. И Жуков
не возражал. Но думал о другом: именно Двадцать первой армии придется быть
одной из главных участниц того плана, что уже созревал в его голове и
которым он пока ни с кем не делился.
На следующий день Жуков с Даниловым выехали в войска. Та же открытая
местность, перерезанная балками и оврагами, но высоко расположена.
Неплохой обзор, обстрел, наблюдение за противником, хорошие условия для
маневрирования, кустарник, можно укрыться. Глубина плацдарма у
Серафимовича достаточна для сосредоточения нужного количества войск, а в
районе Клетской глубокая излучина Дона к югу создает выгодные условия для
нанесения удара в тыл румынской армии. Конечно, дороги отвратительные. Но
в ноябре подморозит, грунт здесь твердый, техника пройдет.
К вечеру вернулись обратно на хутор. За ужином Данилов докладывал о
командирах дивизий, полков, бригад, некоторые фамилии были Жукову знакомы,
другие - нет, но оценкам Данилова он верил. Попросил Данилов повысить в
звании двоих командиров дивизий - полковников Ефимова и Костина.
- Ефимов, - сказал Жуков, - старый служака, пора ему дать генерала. А
Костина я еще на Дальнем Востоке приметил, перспективный парень, к тому же
Крой Советского Союза. Но ведь молодой, лет тридцать ему, есть и постарше.
- Он этого звания заслуживает, и мне хотелось бы укрепить его
положение.
- В этом есть необходимость?
- Сами говорите, молодой!
Жуков знал Максима Костина не только по Дальнему Востоку. Его, Максима,
родители были из той же деревни Стрелково Калужской губернии, где родился
Жуков. И когда Жуков учился в Москве на скорняка и к нему приезжал из
деревни отец, то останавливался у Костиных на Арбате. Костин там работал
истопником, жена его, мать Максима, - лифтершей. И Жуков сам мальчиком
заходил к ним, а в двадцатых годах пришел уже командиром Красной Армии: с
матерью своей повидаться, она опять у Костиных остановилась. На Дальнем
Востоке увидел в списке комсостава фамилию лейтенанта Костина Максима
Ивановича, подумал, не из той ли семьи, вызвал, поговорил, оказалось, из
той. Повспоминали родные места, речку Протву, где купались, и Огублянку,
где рыбу ловили. Костин произвел на него хорошее впечатление. И воевал
хорошо. И если Данилов считает, что нужно укрепить его положение,
следовательно, есть какие-то причины.
- Занимайтесь своим делом, - сказал Жуков, - а Костина вызовите ко мне.
- Пока разыщем, пока приедет, пройдет время.
- Ничего, я еще часа два-три поработаю.
Получив приказ явиться в штаб армии, Максим тут же выехал. Жуков здесь,
значит, вызваны и другие командиры дивизий - совещание, инструктаж,
накачка. Интересно посмотреть на Жукова, видел его только раз, до войны,
на Дальнем Востоке, выяснилось, что земляки. Вряд ли Жуков помнит о нем, а
Максим им гордился: первый полководец страны, имя его гремит на весь мир,
а ведь из _нашей_ деревни, _свой, калуцкий_.
В прошлом году в Москве мать рассказала ему о семье Жуковых.
- Отца его, Константина, подкидыша, бабка одинокая взяла из приюта. Как
исполнилось восемь лет, отдала в учение к сапожнику в Угодский завод,
потом, в Москве сапожником работал, а после Москвы в деревню вернулся,
овдовел и, когда было ему уже пятьдесят, второй раз женился, и тоже на
вдове из соседней деревни Черная грязь. Звали ее Устинья Артемьевна,
немолодая - 35 лет. В общем, оба вдовые, оба по второму разу поженились. И
родился у них сын Георгий, и еще сын был, умер в малолетстве. Жили бедно,
в нашей деревне богатых не было, земли мало, тощая земля, неурожайная,
хозяйством кто занимался? Женщины да старики, а мужчины, те на отхожем
промысле, в Москве, в Питере. Устинья Артемьевна женщина исключительная,
поднимала мешки с зерном, а в каждом пять пудов, не всякий мужик поднимет.
Грузы возила из Малоярославца, тоже мужская работа, с характером женщина,
Георгий в нее, он и видом в нее.
Так рассказывала ему мать. А в этом году она сообщила, что видела
Устинью Артемьевну, Жуков вывез ее перед тем, как немцы взяли деревню.
Все это вспоминал Максим по дороге в штаб армии, но, когда приехал,
оказалось, никакого совещания нет. Жуков вызвал его одного.
- Давно я тебя не видел, садись, рассказывай, как дела. Что дома?
- Дома все в порядке. Мать жива, братья в армии, жена преподает в
школе, сын растет.
- Сколько сыну?
- Пять лет уже.
- Как зовут?
- Иван.
Жуков с удовольствием смотрел на него: молодой, широкоплечий, лицо
открытое, таких командиров солдаты любят, видно, что свой, из крестьян.
- Рассказывай, что у тебя приключилось в дивизии.
- У меня в дивизии? Ничего. Все в порядке.
- Ладно, ладно, правду говори. О чем генералу докладывал?
Максим помолчал, потом сказал:
- Я ему, товарищ генерал армии, ни о чем не докладывал. Возможно, ему
жаловались на меня - не сработался с замполитом. По любому поводу
конфликт. Последний - из-за одного командира роты, он ударил красноармейца
по лицу, и я его отстранил от должности. А замполит: "Почему без моего
ведома, комроты - коммунист, политически выдержан, морально устойчив". Ну,
и так далее, в таком роде. И, конечно, рапорт в политотдел армии.
- А может, за дело ударил? Может, _довели_ его?
- Разве можно бить бойца Красной Армии? Судить, разжаловать, если
виноват. Но бить, оскорблять, унижать человеческое достоинство не имеет
права.
- Меня в солдатах, знаешь, как вахмистр нагайкой охаживал, я в
кавалерии тогда служил.
- То царская армия, товарищ генерал...
- И когда у скорняка в мальчиках, такие плюхи хозяин отвешивал.
Максим старался говорить возможно мягче:
- Я в своей дивизии рукоприкладства позволить не могу. Это у румын
солдат порют, поэтому они так воюют, а мы Красная Армия, и каждый ее боец
должен себя уважать, и командир обязан его уважать.
- Какую лекцию мне загнул! - усмехнулся Жуков. - А я ведь в Красной
Армии со дня ее создания и в партии с девятнадцатого. А ты с какого года в
партии?
- В партии с тридцать четвертого, в комсомоле с двадцать пятого.
С двадцать пятого в комсомоле... Что-то это напомнило Жукову... Да,
того шофера в Старожилове...
- Задиристые вы! Попался мне в прошлом году тоже один такой, твоих лет,
наверно. Рядовой шифер. Тоже свое гнул. Я его расстрелять собрался, а
потом вместо расстрела звание ему присвоил. Инженер к тому же.
Рядовой шофер, инженер, его ровесник...
Максим встал.
- Товарищ генерал армии, разрешите обратиться с вопросом?
- Спрашивай, пожалуйста.
- Вы не помните его фамилию?
- Фамилию... Не помню.
- Панкратов?
- Вот именно, Панкратов... А ты чего взволновался, знал его, что ли?
- Друг детства, в одном доме выросли, на одной парте в школе сидели...
Только вот судьба...
Жуков оборвал его:
- Судьба теперь у всех одинаковая, воевать надо. Понятно?
- Понятно, товарищ генерал!
Все ясно: о _таких_ судьбах говорить не хочет.
Жуков уткнулся в карту, не поднимая головы, сказал:
- Твоего замполита заменят. Только поладишь ли ты с новым? Сам смотри.



31

Третьего сентября Жуков получил от Сталина телеграмму с требованием:
"Немедленно ударить по противнику, промедление равносильно преступлению".
На следующий день Сталин позвонил Маленкову, проверил, как выполняется его
распоряжение. Маленков в военном деле ничего не смыслил, был сталинским
контролером при Жукове, разволновался, услышав в голосе Сталина гневные
ноты.
- Ситуация крайне тяжелая, товарищ Сталин. Немецкие бомбардировщики
совершают до двух тысяч самолето-вылетов в день. Войска уже несколько раз
поднимались в атаку, но результата нет.
Недовольный Сталин вызвал Жукова и Василевского в Москву.
- Почему не наступаете?
- Местность под Сталинградом невыгодна для наступления, - доложил
Жуков, - открытая, изрезанная глубокими оврагами, противник в них хорошо
укрывается от нашего огня и, наоборот, заняв командные высоты, легко
маневрирует своим огнем. Нужно искать другие решения.
- Про местность под Сталинградом я знаю не хуже вас. Какие решения?
Вошел Поскребышев.
- Товарищ Сталин, звонит товарищ Берия, просит вас срочно к телефону.
Сталин поднял трубку, выслушал Берию, лицо его помрачнело.
- Приезжай!
Положил трубку, поднял глаза на Жукова, смотрел злобно.
- Так какие другие решения?
- Мы с товарищем Василевским их обдумываем, нам нужны еще сутки.
- Хорошо, завтра в девять часов вечера снова соберемся здесь.


Берия явился со срочным докладом. Обнаружен Яков. Зимой находился в
Берлине, в отеле, в ведении гестапо. В начале сорок второго года переведен
в офицерский лагерь "Офлаг ХС" в Любеке. Его сосед капитан Рене Блюм, сын
бывшего премьера Франции Леона Блюма...
- Блюма? Разве немцы держат евреев в офицерских лагерях?
- Да. Наиболее знаменитых, для торга, для сделки, для дезинформации:
говорят, будто мы евреев уничтожаем, а вот вам еврей Блюм, полюбуйтесь!
- Хорошо, продолжай!
- В Любеке офицеры решили выдавать Якову посылки, которые получают
через Красный Крест.
- И Яков берет?!
- Посылки из Международного Красного Креста, - повторил Берия.
- Я сам понимаю, что не лично от Гитлера. Но ведь другие наши
военнопленные офицеры не получают таких посылок.
- Почти все наши офицеры содержатся в общих лагерях, мало кто в
офицерских. Делятся ли с ними посылками, не знаю. Выясню.
Сталин промолчал.
- Среди пленных есть наши люди, - продолжал Берия, - насколько мне
известно, готовится побег.
- И куда он побежит? - спросил Сталин.
- План побега разрабатывается, - осторожно ответил Берия.
Нашли Якова. Из берлинского отеля перевели в лагерь для военнопленных,
значит, от сотрудничества отказался. И все равно фронты засыпаны немецкими
листовками: "Берите пример с сына Сталина!" Пока Яков жив, немцы будут их
бросать и бросать. Они их перестанут бросать, когда Якова не будет в
живых. Только в этом случае. Но ЕМУ думать об этом некогда. Пусть думает
Берия.
Сталин встал.
- Побег из плена - достойный выход для командира Красной Армии.
Посмотрел на Берию своим тяжелым взглядом.
- Конечно, при побеге могут убить. Ну что ж, такая смерть - тоже
достойный выход для командира Красной Армии.


На следующий день в девять вечера Жуков и Василевский разложили перед
Сталиным карту. Докладывал Жуков.
- С основными немецкими силами армию Паулюса соединяет узкий коридор.
Северную сторону коридора защищают румыны, венгры и итальянцы. Они плохо
оснащены и не имеют достаточного боевого опыта. На южных коммуникациях
коридор защищает румынская армия того же качества. Наш план. В районе
Серафимовича и Клетской создается мощная группа войск, которая наносит
стремительный удар в район Калача, где соединяется с группой, наносящей
удар из района южнее Сталинграда. Армия Паулюса оказывается окруженной.
Одновременно, - Жуков показал на карте, - наносятся удары на западе, чтобы
немцы не смогли деблокировать окруженные в Сталинграде войска.
Сталин всматривался в карту.
- Далеко вы замахнулись... Черт-те где, западнее Дона. Надо ближе к
Сталинграду, ну хотя бы вдоль восточного берега Дона.
- Это невозможно, - возразил Жуков, - немецкие танки из-под Сталинграда
повернут на запад и парируют наши удары.
- А хватит у нас сил для такой большой операции?
- Сейчас нет, - сказал Василевский, - но к ноябрю операцию можно
обеспечить достаточными силами и хорошо ее подготовить.
Сталин кинул карандаш на карту.
- А до ноября немцы овладеют Сталинградом и двинутся на Саратов?!
- Войска Паулюса изнурены и не в состоянии овладеть городом, - ответил
Жуков. - Конечно, и наши потери огромны, но в ближайшие дни мы бросим в
город новые резервы и отстоим Сталинград.
Опять, как и накануне, вошел Поскребышев, доложил, что из Сталинграда
звонит Еременко.
Сталин поднял трубку, выслушал, сказал одно слово: "Хорошо", - положил
трубку, посмотрел на Жукова, потом на Василевского, затем опять на Жукова.
- Вы говорите: "Противник измотан". А вот Еременко докладывает, что
немцы подтягивают к городу танковые части, завтра следует ждать нового
удара. Сейчас же вылетайте оба в Сталинград, его надо отстоять во что бы
то ни стало и чего бы это ни стоило.
Василевский свернул карту, нерешительно спросил:
- А как быть с нашим планом?
- Мы еще вернемся к нему, времени хватит, - нетерпеливо ответил Сталин,
- отправляйтесь на аэродром. Через час вы должны вылететь.


В развалинах Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Но немцы вперед
не продвигались. Советские войска продолжали отбиваться с прежним
упорством.
Жуков между тем изучал обстановку в районе Серафимовича и Клетской,
уточнял с командующими армиями план контрнаступления, тем же занимался
Василевский на левом фланге. Сталин иногда вызывал их в Москву, вникал в
подробности, начинал осознавать грандиозность замысла, советовался с
Шапошниковым, раскладывал на столе карту, сидел над ней, задумавшись. Во
время гражданской войны он пробыл в Царицыне не один месяц, руководил
обороной, посылал в Москву и Петроград эшелоны с зерном. Вот почему и
переименовали Царицын, назвав в ЕГО честь Сталинградом. И Надя была с ним.
Но потом в поездки не брал. Простудилась там. Молоденькая была, дурочка,
все Некрасова вспоминала: "Выдь на Волгу, чей стон раздается..." Там, на
Волге, на берегу, и простудилась.
Сейчас ОН не мог узнать в Сталинграде ни одной улицы, снимки ЕМУ
показывали, хронику крутили: сплошь развалины, стеклянная крошка, погнутые
трамвайные рельсы... То ли в "Правде", то ли в "Красной звезде" прочитал:
в центре среди развалин стоит четырехэтажный дом. Единственный уцелел.
Трое разведчиков во главе с сержантом отбили его у немцев. Забыл фамилию
сержанта. Простая русская фамилия, то ли на "Л", то ли на "П". Спросил у
Шапошникова. Тот смешался, тоже забыл. Через час доложил по телефону:
фамилия - Павлов. К Павлову пробрались еще двадцать солдат, заняли
круговую оборону, минировали подступы, подземными ходами сообщений
соединили с огневыми точками и превратили в опорный пункт обороны.
Держатся до сих пор.
- Широко оповестите об этом в печати и по радио. Пусть народ знает, как
сражаются его сыновья, - приказал Сталин.
Вот так ОН приказал, а то, что солдаты так сражаются в городе
_Сталина_, журналисты сами добавят.
Сталин положил трубку, глаза снова опустились к карте, к красным
стрелам, устремленным с севера и юга к Калачу. Он уверовал в успех
операции и, по своему обыкновению, начал всех торопить. Создавались новые
фронты, формировались новые армии, перебрасывались стрелковые дивизии и
танковые бригады, усиливались воздушные армии. Наконец окончательный
вариант плана был подписан Жуковым и Василевским, наверху Сталин начертал:
"Утверждаю".
- Товарищ Сталин! - обратился к нему тут же Жуков. - Надо немедленно
начать отвлекающее наступление возле Москвы, в районе Вязьмы и Ржева,
чтобы предотвратить переброску немецких войск в помощь Паулюсу.
- Хорошо, - сказал Сталин, - подумаем... - Он внимательно посмотрел на
Жукова. - Подумаем... Это, кажется, правильная мысль... Подумаем... А пока
вылетайте обратно, проверьте готовность к наступлению.
16 ноября Жуков сообщил, что все готово, наступление намечено на утро
19 ноября.
Жуков опять прилетел в Москву. Его доклад был уверенный и
оптимистичный: армии готовы к наступлению, успех операции не вызывает
сомнений.
- Ну что ж, - сказал Сталин, - хорошо, очень хорошо. Поздравляю. А
когда операция закончится успешно, поздравим еще раз.
- Благодарю вас, товарищ Сталин!
Сталин пристально смотрел на него...
- Товарищ Жуков! Прошлый раз вы говорили об отвлекающем ударе в районах
Ржева и Вязьмы.
- Да, это необходимо.
Сталин поднялся, принес с соседнего стола карту, положил ее перед
Жуковым.
- Вот, генштабисты разработали план, посмотрите.
Сталин медленно прохаживался по комнате, дожидался, пока Жуков
проглядит план.
- Идея правильная, - сказал наконец Жуков. - Детали нужно проработать.
- Видите, мы здесь тоже не сидели сложа руки, - усмехнулся Сталин, - а
как вы думаете, товарищ Жуков, кому можно поручить эту операцию?
- Трудно назвать имя с ходу. Мы обсудим это с товарищем Василевским.
Сталин снова уселся в кресло, посмотрел на Жукова.
- А что, если вы возьмете эту операцию на себя? Под Сталинградом все
подготовлено. Там товарищ Василевский, фронтами командуют опытные люди:
Рокоссовский, Еременко, Ватутин. Я думаю, такими силами они справятся. Тем
более вы сами доложили: готовность полная, успех обеспечен.
Жуков отвел глаза. В решающую минуту Сталин отстраняет его от
руководства операцией, которую он задумал и подготовил, знает всех
предстоящих ее участников, изучил местность, знает состояние каждой
дивизии, держит в уме возможные тактические маневры. И вот отстраняют. Не
хочет Сталин, чтобы после победы под Москвой он, Жуков, оказался бы
победителем и в Сталинградском сражении. Обычная сталинская игра...
- Почему такое решение будет правильным? - снова заговорил Сталин. - А
вот почему: если мы пошлем на ликвидацию Ржевского выступа второстепенную
фигуру, то немцы поймут, что это всего лишь отвлекающий маневр. А если
операцию проводит сам Жуков, то они оценят это наступление как серьезное и
не только не перебросят свои войска на юг, а, наоборот, еще больше стянут
их сюда. И наша задача под Сталинградом облегчается.
Жуков по-прежнему молчал.
Не спуская с него тяжелого взгляда, Сталин продолжал:
- Вам будет доставляться та же информация, которую получаю я. Сможете
давать указания, вносить предложения. Вы готовили сталинградское
наступление, мы не собираемся вас отстранять от него. Все указания будут
даваться за нашими двумя подписями.
Сталин еще раз посмотрел на Жукова и заключил:
- Так и поступим.
- Как прикажете, товарищ Сталин!


Дело не в лаврах. Лавры ЕМУ не нужны. Но победу должен олицетворять
один человек. Жуков считается победителем под Москвой. Очень хорошо.
Крупный полководец должен выигрывать отдельные сражения. Но выиграть и
второе сражение, поворотное, ключевое... Нет, победа под Сталинградом
должна быть связана с именем Сталина.
19 ноября с севера и 20 ноября с юга в наступление двинулись 1 миллион
103 тысячи советских солдат. Им противостояли немецкие, румынские,
итальянские и венгерские войска почти той же численности.
23 ноября обе группы советских войск соединились в Калаче и окружили
армию Паулюса. Прорываться из окружения Гитлер запретил, обещав Паулюсу
деблокировать его войска. Однако все попытки разорвать кольцо окружения
успеха не принесли.
Весь декабрь на огромной территории юга России шли кровопролитные бои.
Советские войска отбросили немцев за Дон, далеко на запад.
В конце декабря при обсуждении плана окончательной ликвидации армии
Паулюса Сталин сказал:
- Руководство разгромом противника надо поручить одному человеку.
Речь шла о двух кандидатурах: командующем Сталинградским фронтом
Еременко и командующем Донским фронтом Рокоссовском.
Для Сталина этот вопрос был решен. Он не забыл самоуверенной болтовни
Еременко, стоившей советскому народу катастрофы под Киевом. И пусть не
надеется победой под Сталинградом реабилитировать себя.
И еще. У НЕГО было особое отношение к Рокоссовскому, чем-то он
напоминал ему Тухачевского. Такой же красивый, тоже из поляков, из дворян,
наверное. Правда, его отец до революции работал в Великих Луках паровозным
машинистом, но тогда среди паровозных машинистов были и обедневшие
дворяне. А вот не чужой, как Тухачевский. Перед войной арестовали, потом
выпустили. Как-то ОН спросил его об этом. Рокоссовский подтвердил - да,
было. ОН тогда укоризненно заметил:
- Нашли время сидеть.
Рокоссовский улыбнулся - молодец, оценил шутку. В войне проявил себя
хорошо, в отличие от Тухачевского не зазнается.
- Еременко очень плохо показал себя в роли командующего Брянским
фронтом, - сказал Сталин. - Он нескромен и хвастлив. Надо объединить
фронты и командующим назначить Рокоссовского.


10 января Рокоссовский предъявил Паулюсу ультиматум о капитуляции.
Паулюс его отклонил. Советские войска пошли в наступление и рассекли
Шестую германскую армию пополам. 31 января капитулировала южная группа, 2
февраля - северная.
Сталинградская битва длилась двести дней. За это время немцы потеряли
четверть своих вооруженных сил в России. Окончательно потускнел ореол
непобедимости, который приобрела Германия в начале Второй мировой войны и
который начал меркнуть зимой сорок первого года под Москвой.
За победу под Сталинградом товарищу Сталину было присвоено высшее
воинское звание: Маршал Советского Союза!
К его имени теперь прибавлялся обязательный эпитет: величайший
полководец всех времен и народов.



32

После разгрома противника в районе Волги и Дона советские войска
отбросили его далеко на запад, освободили Ростов, Новочеркасск, Курск,
Харьков.
Однако командующий Воронежским фронтом Голиков переоценил свои
наступательные возможности, не оттянул назад вырвавшиеся вперед части -
немцы перешли в контрнаступление, отбили назад Харьков и Белгород.
Сталин вызвал в Москву Жукова, задал несколько формальных вопросов о
делах на северо-западе, откуда тот прибыл, и приказал вылететь в район
Харькова - исправлять положение.
Сталин понимал, что Жуков воспользуется промахами Голикова, потребует
его отстранения, отказать будет невозможно, и потому лучше опередить
Жукова и сделать это самому.
- Голикова мы переводим на другую работу. Кем предлагаете его заменить?
- Генералом Ватутиным.
- Подходящая кандидатура, - согласился Сталин, - так и сделаем.
Вылетайте.
Ватутин возглавил Воронежский фронт, Голикова назначили заместителем
наркома обороны по кадрам. Такое повышение не удивило Жукова - Сталин
своих любимцев в обиду не дает. Ну, и черт с ним, с Голиковым. Пусть сидит
в Москве, перебирает бумаги.
Положение на фронте стабилизировалось, наступило затишье. Глубоко
вклинившись на запад, советские войска образовали в районе Курска огромную
дугу. Этот выступ можно было использовать для ударов в тыл немецким
группировкам. Но и немецкие армии могли нанести с флангов мощные удары под
основание выступа, окружить и ликвидировать сосредоточенные там войска,
открыть дорогу для нового наступления на Москву. Всем участникам
предстоящего сражения было ясно, что оно будет главным в летней кампании
сорок третьего года, а возможно, и решающим для исхода войны. Вопрос
только в одном: кто нанесет первый удар?
В Генеральном штабе обдумывали наступление, чего, как всегда, желал
Сталин. Однако 8 апреля Жуков направил в Ставку доклад, в котором писал:
"Переход наших войск в наступление в ближайшие дни считаю
нецелесообразным, лучше будет, если мы измотаем противника на нашей
обороне, выбьем его танки, а затем переходом в общее наступление
окончательно добьем его основную группировку".
Рокоссовский и Ватутин поддержали Жукова.
Решали нервы: у кого они не выдержат, кто первым бросится в атаку. Не
выдержали нервы у Гитлера. В оперативном приказе номер 6 он объявил:
"Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление
"Цитадель" - первое наступление в этом году. Этому наступлению придается
решающее значение. Победа под Курском должна явиться факелом для всего
мира... Надо сосредоточенным ударом, проведенным решительно и быстро
силами одной армии из района Белгорода и другой из района Орла, окружить
находящиеся в районе Курска войска противника и уничтожить их".
У Жукова нервы оказались крепче. В Ставке его план приняли. Но в угоду
Сталину с оговоркой: оборона Курского выступа не вынужденная, а
преднамеренная. Если немцы наступать не будут, то будем наступать мы.
В тот день, когда Сталин подписал план обороны Курской дуги, к нему со
срочным докладом приехал Берия. По его встревоженному лицу Сталин понял:
Яков!
Не садясь, Берия тихо проговорил:
- Товарищ Сталин, мне выпала тяжелая миссия сообщить вам о смерти
Якова.
Сталин кивнул на стул.
- Садись, рассказывай.
Берия сел, раскрыл папку.
- Без бумажки не можешь?
- Тут немецкие и английские фамилии...
- Хорошо, рассказывай. Все рассказывай.
- В конце сорок второго года, - начал докладывать Берия, - Якова
перевели в лагерь Заксенхаузен, в тридцати километрах от Берлина, и
поместили в барак "А" специального отделения, где содержались родственники
руководителей вражеских государств. Барак просторный: большая общая
комната, столовая, две уборные и две спальни. Одна спальня для четырех
англичан. - Берия посмотрел в папку. - Томас Кушинг...
- Мне их фамилии не нужны, - перебил Сталин.
- В другой спальне - Яков и еще один советский военнопленный, Василий
Кокорин. Выдает себя за племянника Молотова.
- Разве у Молотова есть племянник?
- Нет.
- Так, продолжай.
- Яков пребывал в состоянии депрессии. Все эти полтора года его
непрерывно допрашивали: при взятии в плен, в гестапо, в тюрьмах и лагерях.
Надо сказать, что Яков Джугашвили вел себя мужественно, достойно.
- Если хотел вести себя достойно, не попал бы в плен, - заметил Сталин.
- Я докладываю, как он вел себя в плену.
- Я знаю, что он был в плену. Продолжай.
- Бесконечные допросы измотали его. И еще одно обстоятельство. Во всех
предыдущих лагерях у Якова были хорошие отношения с другими
военнопленными, а в Заксенхаузене с первого дня между ним и англичанами
возникла вражда. Почему? Яков по характеру человек спокойный, и англичане
как будто народ выдержанный...
- Каждый англичанин по сути своей колонизатор, - нахмурился Сталин. -
Для него всякий восточный человек - азиат.
- Вы правы, товарищ Сталин. Англичане кричали, что Яков и Кокорин
нечистоплотны, пачкают уборную и тому подобное... Обвиняли Якова в том,
что он вел среди них коммунистическую пропаганду. Ссоры были ежедневно, 14
апреля ссора дошла до драки... Яков выбежал из барака, охранник
потребовал, чтобы он вернулся, Яков отказался, и тогда охранник убил его
выстрелом в голову. Охранника зовут Конрад Харвик. При этом присутствовал
начальник караула Карл Юнглинг. После убийства они бросили тело Якова на
проволоку, по которой был пропущен ток, имитируя попытку к бегству, хотя
это было просто убийство. Немцы убили Якова.
Сталин молча походил по кабинету, потом, обходя Берию взглядом, сказал:
- Будем считать, что смертью Яков Джугашвили искупил свою вину перед
родиной. Можете освободить его жену.



33

Затишье на Курской дуге длилось почти сто дней. Готовились обе стороны,
силы были примерно равны (по миллиону солдат и офицеров). Южную сторону
Курской дуги защищали войска Воронежского фронта, северную - Центрального
фронта (бывшего Донского), командовал им по-прежнему Рокоссовский. Там, в
фортификационном отделе штаба инженерных войск Тринадцатой армии, и
служила теперь Варя. Звание - инженер-капитан, четыре звездочки на погоне
с одним просветом.
Курская область была оккупирована немцами дважды, шли здесь
ожесточенные бои. Города разрушены, деревни сожжены, там, где были дома,
торчат печные трубы. Штаб инженерных войск расположился в маленькой и
потому, возможно, сохранившейся деревеньке. Жили тесно, но Варе как
единственной женщине подыскали отдельное жилье - старую осевшую избенку с
окнами почти что вровень с землей.
- Другого ничего нет, - оправдывался квартирьер, - хозяин и хозяйка
спят на печи, вам отдадут горницу.
Варя вошла, посмотрела. Сказала: "Мне нравится".
Хозяину, Афиногену Герасимовичу, оказалось 56 лет, Варя думала -
больше: худое лицо в глубоких морщинах, острый взгляд из-под лохматых
бровей, жидкая с проседью бородка, корявые натруженные руки. Ходил в
потертом пиджаке и латаных штанах, засунутых в старые подшитые валенки.
Жаловался:
- На дворе теплынь, а у меня ноги зябнут.
Курил какую-то дрянь, то ли траву, то ли смешанную с травой махорку.
Варя стала брать для него положенные ей в пайке папиросы или табак.
- Вы ведь не курили? - удивился начпрод.
- Теперь закурила.
Афиноген Герасимович радовался табаку, аккуратно, чтобы не просыпать
крошки, сворачивал цигарку, качал головой:
- Голодному плохо, а без табачку и вовсе смерть. Затянулся дымком, и
жизнь вроде полегче. Русскому человеку без табаку никак невозможно.
- И немцы курят, - замечала Варя.
- Курят, действительно, нажрался, надо и табачком усладиться, папиросы
ихние хорошо пахнут. Некоторые немцы, конечно, и от нервов курили,
заставляли зверями быть - жги, пали, убивай и молодых, и старых, и
детишек, и совсем младенцев. Дом твой горит, хочешь потушить - немец тебя
тут же и пристрелит: не смей свое добро спасать! Мы в погребах прятались,
а он по погребу шарк автоматом или избу запалит, так в погребе и
останешься. А что касаемо пленных наших, и не сосчитать, сколько их
перемерли с голоду, да и от эпидемиев разных, больных да раненых
перестреляли, здоровых с собой угоняли... Гонят голодных, а если ты ему
кусок хлеба сунешь, немец и его, и тебя пристрелит. Разве мы этого от них
ожидали?
Покосился на Варю, поправился:
- Враги, конешно, но ведь люди, так мы думали-рассуждали. Разве русский
солдат младенца убьет? А немец убивал.
Он задумывался, слюнявил палец, бережно тушил цигарку, клал на тарелку
потом докурит...
- Воевал я в первую мировую, гражданское население не трогали, ни-ни,
не дозволялось. И немец не трогал. В восемнадцатом году он на Украине был,
вот она, рядом. А сейчас какую моду взял! В Германию молодых угонять на
работу. По какому такому праву? Ну а наши тоже не дураки: глядите, чесотка
у меня. Смотрит ихний врач, действительно, сыпь по всему телу - и на
руках, и на ногах, на груди, на заднице, извините за выражение. А они
чесоточных не берут, боятся. Ну и стали люди специально чесоткой
заражаться друг от друга, она быстро переходит, ейный чесоточный микроб
где хочешь живет, и мыла с самого начала войны нет - грязь. И отощал
народ, с печи до лавки дойдешь, дыхание запирает, к слабому любая хворь
привязывается... У одного в доме завелась, через месяц вся семья чешется,
у нас вся деревня чесалась, кроме меня со старухой, потому что одни живем
и рукопожатиев этих не позволяли. И чистоту-опрятность стараемся
соблюдать.
В избе действительно было чисто. И приятно пахло. Какой-то травой.
Хозяйка ее сушила, раскладывала пучками, запах от нее был мягкий, нежный.
- А она лечится, чесотка? - спрашивала Варя.
- Зачем ее лечить, чтобы в Германию угнали? Мазались чем-то, лишь бы
зудело поменьше, зуд при ней до самой невозможности, а как немцев
прогнали, сама собой и кончилась, время, значит, прошло. Вот до чего
доводили гражданское население. А в ту войну ничего такого не случалось.
Добрее был народ - и русские, и немцы. После той войны все и началось.
Красные - белых, белые - красных. Если ты, к примеру, буржуйского звания,
к стенке тебя, пролетарского - обратно к стенке. Вот и ожесточился
народ... Ну-ка, мать, - обращался он к жене, - подкинь-ка шишечек в
самовар, Варвара Сергеевна нам чай принесла.
Самовар был большой, медный, с выбитыми на нем круглыми фирменными и
наградными знаками.
- Сберегли мы этот самовар при всех властях, видишь, сколько ему
орденов и медалей присвоено.
Афиноген Герасимович отпивал чай, крякал, продолжал разговор.
- А как гражданская война кончилась, все вроде бы тихо стало. И дело
двинулось. Электричество провели, "лампочка Ильича" называлось, в честь
товарища Ленина Владимира Ильича, избу-читальню завели, школу открыли,
утром - детишки, вечером - старики, "ликбез" - ликвидация безграмотности
обозначает. Жили ничего, ладно жили... Ну а потом, в тридцатом году, - он
посмотрел на Варю, - все наперекосяк пошло, опять ожесточился народ,
виноватых, невиноватых, кто, в общем, под руку попадался, всех подряд
ломали. Теперь вот война. Конечно, как сказано, "победа будет за нами",
это фактически так, но вот как оправимся после победы, вот этого
фактически предсказать не могу.
- Думаете, не восстановится хозяйство?
- Почему не восстановится? Избы пожгли, долго ли новые поставить?
Только кому жить в тех избах? Народу на войне миллионы выбьет. А кто живой
останется, вряд ли в деревню вернется. После той войны солдат домой
стремился, потому как землю ему пообещали. А сейчас к чему ему ехать, к
чему возвращаться? К трудодням энтим, к палочкам в ведомости, палочками
сыт не будешь, к колхозному нашему беспаспортному положению? Никуда не
беги, не ходи ни вправо, ни влево. Нет, не вернутся в деревню. На заводе
машина сломалась, другую поставят, а в деревне мужика кем заменишь? Никем.
Так что фактически не скоро поднимется село. А без села - это уже не
Россия. Да и, думается, нет такого государства-державы, чтобы без
сельского хозяйства обходилось. Так что теперича не поймешь, какие будут
концы-выходы, никому про это неведомо. Вот так вот, Варвара Сергеевна.
Непонятно было, как и чем они жили. Сажали картошку, капусту, без них
не обойтись. "Сыт не будешь и с голоду не помрешь", - усмехалась Евдокия
Карповна и вскидывала на мужа выцветшие глаза. Нищета их была привычная,
давняя, так испокон веку жил русский мужик. И покорность судьбе тоже была
вековая. Стреляют поблизости, Афиноген Герасимович даже головы не
поворачивал, на то и война, чтоб стреляли. Самолеты сразу определял - чьи
они, спокойно говорил "наш" или "Гитлер летит", а будут ли деревню
бомбить, не думал, уж как получится.
Варя часто выезжала в дивизии. Рубеж Тринадцатой армии считался самым
уязвимым участком фронта. В первом эшелоне его занимали четыре дивизии,
передний край прикрыт минным полем. Как и под Москвой, день и ночь здесь
десятки тысяч людей рыли траншеи, хода сообщений, противотанковые рвы,
землянки и убежища. "Земля - броня пехотинцев", - говаривал Варин
начальник полковник Колесников. Оборудовали огневые позиции для
противотанковых ружей, ручных и станковых пулеметов, приспособили для
обороны берега рек, откосы оврагов, отремонтировали мосты и дороги.
Лето было дождливое, душное, а в солнечные дни - жаркое. Солдаты на
переднем крае работали в сапогах, но обнаженные до пояса; деревенские бабы
и девки - в белых платочках, кофточках, длинных юбках, босиком, ноги
желто-коричневые от налипшей глины. Поглядывали на небо - не летит ли
немец...
Уезжая, Варя брала сухой паек, оставляла его хозяевам: в дивизии
накормят. Афиноген Герасимович, разглядывая банку с тушенкой, говорил:
- Консерва, красиво делают американцы. У немцев тоже консерва была,
много тут банок пораскидано, не такие приглядные, как эти, а на вкус не
знаю, нас не угощали. Только от себя отрываете, Варвара Сергеевна, не
годится это, мы _просуществуем_, а вы молодая, вам есть надо.
Варя возвращалась, паек лежал нетронутым. Садилась с ними за стол,
заставляла открывать консервы, разделывать селедку, тогда они ели,
похваливали.
- Заботишься ты о нас, Варвара Сергеевна, доброй души человек, -
говорил Афиноген Герасимович.
Евдокия Карповна банки потом отмывала, ставила на печку: "В них, как в
зеркало, глядеться можно, золотенькие..." Смотрела ласково на Варю.
- И ты у нас золотая, ладная да пригожая, муж-то у тебя тоже военный?
- Военный.
- А детишек нет, заведете, Бог даст. В прошлую войну женщины только
сестрами милосердными были, а чтобы в офицерах, вот как ты, в форме, с
револьвером, этого нет, не бывало. Мужчин, что ли, сейчас не хватает?
- Так уж повелось с гражданской войны, - объяснил Афиноген Герасимович,
- тогда тоже женщины в командирах ходили. Помнишь, у нас тут комиссарша
была, в кожанке, с револьвером на ремне, евреечка вроде или армяночка, а
боевая, справедливая, всякие безобразия пресекала, не позволяла.
- Ты себя береги, - наставляла Варю Евдокия Карповна, - не лезь, куда
не надо, попусту.
- Не полезу, - смеялась Варя.
Как-то утром, уходя в штаб, она оглянулась. На пороге стояла Евдокия
Карповна, крестила ее вслед. Так и застыла с поднятой рукой, смутилась, не
ожидала, что Варя обернется.



34

Ездила Варя и в поселок Свобода, в штаб Центрального фронта, к
Телянеру. Был он уже подполковником, форма сидела на нем все так же
неуклюже, раньше, в управлении, между новоиспеченными военнослужащими это
было незаметно, а среди щеголеватых штабных офицеров бросалось в глаза:
грубые кирзовые сапоги, не сумел достать себе хромовые, китель не по
фигуре. Но и здесь Телянер играл большую роль: организовал производство
железобетонных деталей для оборонительных сооружений, детали доставлялись
на позиции, оставалось их только собрать.
Варя контролировала подвоз деталей в Тринадцатую армию, следила за
монтажом. Редкий день обходился без сюрпризов: задерживалась доставка,
детали прибывали некомплектно - одна есть, другой нет. Варя звонила во все
концы, и прежде всего Телянеру, он помогал выходить из положения.
Рубеж Тринадцатой армии составлял 32 километра, по 8 километров на
каждую из четырех дивизий. Во второй полосе еще две дивизии, одной из них
командовал Максим. Штаб его располагался в лесочке, возле деревни. Выезжая
на передовую, Варя у него останавливалась, отсюда до любой дивизии рукой
подать, в машине ей Максим не отказывал, в конце дня Варя звонила ему, и
он присылал за ней свой "виллис". Варин начальник, полковник Колесников,
шутливо спрашивал: "У кого служите, у меня или у генерала Костина?"
Он знал, что Варя свояченица Костина, все это знали. И все же Максим,
чтобы не было разговоров, не оставлял Варю на ночь в своем блиндаже, ей
находили для ночлега свободную землянку, конечно, маленькую, тесную,
ходить по ней можно было, только опустив голову, но для ночевки годилось.
Максим весь день был в полках, готовил войска к предстоящим боям,
возвращался вечером в дивизию, собирал штабистов, давал задания,
выслушивал доклады. Варя бывала на этих совещаниях, Максим говорил всегда
по делу, просто, доверительно, не повышая голоса, это подкупало людей.
После совещания все расходились. Оставались начальник штаба, замполит,
заместитель по тылу, Варя, иногда еще какой-нибудь представитель,
приехавший из армии или фронта, - с начальством Максим тоже умел ладить.
Ужинали. Блиндаж у Максима большой, сухой, удобный. Рядом равномерно и
уютно тарахтит движок, его выключат, как только Максим ляжет спать. За
ужином опять говорили о делах, Варя старалась не задерживаться, прощалась,
уходила в свою землянку и рано утром уезжала на рубеж или возвращалась в
штаб армии.
Иногда удавалось им с Максимом поговорить наедине. Добродушно, но
твердо и ясно Максим дал ей понять, что разговоры на политические темы
здесь неуместны, и Варя их не затевала. Вспоминали Москву, Арбат, дом,
Максим рассказывал, о чем пишет Нина, хвалил Ваню: умный мальчик. Как-то,
хитровато поглядев на нее, сказал:
- Я тут недавно одного человека видел. Никогда не угадаешь кого.
- Кого же?
- Сашу Панкратова.
- Сашу? - Она перевела дыхание. - Где ты его видел?
- Был у меня. На этой скамейке сидел, на которой ты сидишь.
Варя выжидательно смотрела на него.
- На этой скамейке сидел, - повторил Максим и улыбнулся, - большим
начальником стал, рукой не достанешь: в штабе фронта!
- Мне Софья Александровна говорила, его мобилизовали шофером.
- Правильно. Был шофер, отличился в боях под Москвой, ему и присвоили
офицерское звание, _лично_ маршал Жуков присвоил, чувствуешь?
Он по-прежнему гордился Сашей и не скрывал этого.
- Гвардии инженер-майор, служит в автоуправлении нашего фронта. Как я
понимаю, где трудно, туда его. Саша - сильный работник, опытный, умеет
доводить дело до конца.
- Ты ему сказал, что я здесь?
- Конечно. Всех друзей-знакомых перебрали.


О том, что Варя в той же армии, в штабе инженерных войск. Макс сказал
Саше при первом же свидании. Сидел напротив, качал головой: "Вот так
встреча! Десять лет не виделись, а!" Был растроган, старая дружба не
ржавеет, даже рассказать хотел, как Варя привезла им на Дальний Восток
мальчишку, думали, будем воспитывать вашего с ней, Сашка, сына. Но вовремя
вспомнил Нинины слова: "Мне кажется, по-настоящему Варя любила только
Сашу". Решил - лучше не влезать в такие тонкие материи. Ну а то, что Варя
замужем, упомянул, в гостях у них были перед войной на улице Горького,
квартира - шик-блеск, муж - знаменитый архитектор, ныне генерал-майор,
живут хорошо. Саша все это воспринял спокойно, ни о чем не переспрашивал,
не уточнял, и Макс утвердился в мысли, что Варина влюбленность - дело
далекого прошлого, _детство_ все это. Потому так спокойно и буднично
рассказал Варе о встрече с Сашей, только лукаво подмигнул, мол, девчонкой
влюблена была в Сашку, так ведь?
Но Барину реакцию уловил. "Ты ему сказал, что я здесь?" - вопрос не
случайный. Видимо, женщины чувствительны к своим воспоминаниям. Ладно,
взрослые люди, разберутся...


Итак, Саша здесь. И знает, где она. Разъезжает по фронту, бывает в их
армии, может к ней заехать. Просто повидаться. Ведь так много их
связывает. Какое имеет значение, что она замужем, разве нельзя быть
друзьями? Она ни на что не претендует, со всем примирилась, только бы
увидеть его живым. На фронте каждый стремится повидать земляка, даже
незнакомого, москвичи тянутся к москвичам, ленинградцы к ленинградцам,
что-то их связывает, возможно, тоска по родным местам. Скажи
саперу-вологодцу, что в соседней роте есть тоже вологодский, сразу побежит
к нему. А тут они с Сашей... Сегодня живы, завтра их нет, такая страшная
война, как же не встретиться, если есть возможность, может быть последняя.
Просто сказал бы: "Здравствуй, Варя, узнал, что ты здесь, и заехал". И она
ответит ему: "Как хорошо, как прекрасно ты сделал, мне Макс говорил о
тебе, я ждала твоего приезда". Посидят, поговорят, он снова уедет, может
быть, надолго, может быть, вообще никогда не увидятся - война, и все равно
от этого свидания будет облегчение, просветление, так много тяжелого
снимется с души.
Но Саша не приезжал. И Варя решила поехать к нему сама. А что такого?
Была в штабе фронта и зашла. "Здравствуй, Саша..."
Однако к началу июня основные строительные работы на рубежах закончили,
всю документацию оформили и повода ехать в штаб фронта не было. И все же
Варя позвонила Телянеру: пусть ее вызовет под каким-нибудь предлогом.
Телянера на месте не оказалось, к телефону подошел полковник Свинкин,
сказал, что Телянер будет дня через три, спросил, не может ли он чем
помочь.
- Нет, спасибо, ничего особенного, - ответила Варя, - я хотела кое-что
уточнить с Давидом Абрамовичем. Ладно, позвоню через три дня.
Ни позвонить, ни выехать к Телянеру, а значит, и к Саше, Варе не
удалось.
Июнь на фронте был напряженный. Шли сильные воздушные бои, Ставка
предупредила о возможности германского наступления 2 июля, войска были
приведены в полную боевую готовность, работникам штаба инженерных войск
было предписано оставаться на своих местах.
2 июля наступление немцев не состоялось. Все вроде бы подуспокоилось,
но выехать к Телянеру Варя не могла уже по другой причине.
15-я дивизия, занимавшая левый фланг Тринадцатой армии, передала
отрезок своего участка 132-й дивизии, а та предъявила претензии: некоторые
сооружения получены ею в неудовлетворительном состоянии. Такие
недоразумения считались на фронте заурядным явлением и разрешались на
месте. Однако 132-я дивизия входила в состав другой армии - Семидесятой и
располагалась на стыке между армиями - самом уязвимом для обороны месте.
Конфликт приобрел межармейский характер.
Вопрос этот возник не сейчас, но пока шли споры и переговоры между
дивизиями, потом между армиями, прошел месяц и из штаба фронта пришло
распоряжение: "Выяснить, устранить, доложить. Срок исполнения - 5 дней".
Варю вызвал ее начальник полковник Колесников: за работами на рубеже
15-й дивизии наблюдала Варя, у нее хранилась вся документация. Шутник и
весельчак Колесников на этот раз не шутил и не веселился. Протянул Варе
распоряжение штаба фронта.
- Читайте.
Варя прочитала, пожала плечами:
- У нашей дивизии претензий не было, а у соседей вдруг возникли.
- Коллега Витвинин удружил. Сейчас буду с ним говорить.
Полковник Витвинин был начальником инженерных войск Семидесятой армии.
Раздался телефонный звонок. Колесников взял трубку. На проводе -
полковник Витвинин. Разговаривали они, не называя ни номеров дивизий, ни
номеров армий, ни места расположения рубежа, но Варя все понимала.
- Наш представитель завтра выезжает, высылайте своего, - заключил
Колесников и положил трубку. - Оправдывается, говорит, помимо него
пожаловались, знаем мы эти штучки... Так вот, Варвара Сергеевна... Сегодня
обе наши машины в разгоне, берите все документы и выезжайте завтра утром в
штаб 15-й дивизии, а оттуда отправляйтесь на место вместе с дивизионным
инженером, я его предупрежу. Если есть какие-то недоделки, их надо
устранить, такое распоряжение я отдал и дивизионному инженеру.
- Наших недоделок там нет, - возразила Варя.
- Возможно, возможно... Но конфликт надо ликвидировать, вы должны
привезти акт за подписью их представителей. Кто доделает: мы, они,
совместно - не торгуйтесь, главное, не возвращайтесь без акта. Машину даю
вам только до штаба 15-й дивизии, там отпустите ее, дальше поедете на их
машине, а когда вернетесь в штаб, позвоните, я за вами машину пришлю. Если
найдете попутную, еще лучше.
Рано утром 3 июля Варя выехала в дивизию. Привычная дорога, военные
грузовики, штабные легковушки, контрольно-пропускные пункты, наши самолеты
в воздухе, немецких почему-то не видно. Опасаясь, что Колесников не
пришлет за ней машину на обратный путь, Варя по дороге заехала к Максиму,
предупредить, что, возможно, понадобится его помощь.
Максим стоял возле своего блиндажа, рядом его "виллис", уезжает.
Узнав, куда направляется Варя, недовольно проговорил:
- Кроме тебя некого было послать? Мужчин нет среди ваших инженеров?
- Мой участок.
- Не имеет значения. Положение тревожное. Ждали наступления вчера, не
было, но может быть в любой момент.
- О чем говорить, Максим, я уже здесь. Только боюсь, начальство не
пришлет за мной машину. В случае чего пришлешь за мной, а уж от тебя я
доберусь.
- "В случае чего", - проворчал Максим, - пришлю, конечно.
- Скажу: звонит Иванова, ты поймешь, что я в штабе 15-й дивизии, у
дивизионного инженера. Ладно?
- Ладно, - сказал Максим, - если меня не будет, позвони начальнику
штаба или Велижанову - нашему дивизионному инженеру, я их предупрежу.
Сколько ты там пробудешь?
- Не знаю. Если придется что-то доделывать, то дня три - четыре.
- На ночь в полку не оставайся, возвращайся в штаб дивизии.
- Я буду на территории не нашей, а Сто тридцать второй дивизии.



35

Как только Саша услышал, что Варя служит в Тринадцатой армии, он тут же
к ней поехал. Он не задумывался над тем, что ей скажет. "Узнал, что ты
здесь, и приехал тебя повидать". Все, что было между ними, вернее, то, что
могло быть, но не состоялось, все это прошло. Письма, ожидание встречи,
ревность, обиды - все исчезло, растворилось во времени, осталось только
молодое, светлое, что было десять лет назад, когда он сидел в их комнате и
она, школьница, показывала ему, как пишет на коленках шпаргалки. И ее юная
категоричность: "Я бы их всех самих исключила, сволочи, только и смотрят,
кого бы угробить". И как в ответ на упреки сестры напевала: "Цветок
душистых прерий, твой смех нежней свирели". Показывала характер, малявка.
Возможно, скажет только: "За тот телефонный разговор из Калинина -
прости, паршиво жизнь складывалась". Однако вряд ли придется
оправдываться, и для нее то время ушло. Но будет, наверное, приятно
встретить человека из юности, из прошлого, которое из нынешнего кровавого
настоящего видится прекрасным и радостным, несмотря ни на что. "Где бы ни
скитался я цветущею весной, шептал мне голос твой, что ты была со мной".
Под это танцевали они в "Арбатском подвальчике". И она приглашала его
пойти с ней на каток. Не вышло пойти на каток, ничего не сбылось из того,
о чем тогда думалось.
Вари на месте не оказалось, в штабе сказали - уехала в войска. А потом
недели две у Саши не было ни повода ехать в 13-ю, ни времени. За короткий
срок фронту подали около ста тысяч вагонов и платформ с артиллерией,
танками, боеприпасами, горючим, продовольствием, обмундированием. Для
работников автомобильной службы это означало десятки тысяч ежедневных
рейсов под бомбежкой, по разбитым дорогам, в объезд разрушенных мостов, на
большие расстояния: глубина фронтовых тылов достигала 350-400 километров.
Не хватало запасных частей, резины, бензина, и все равно: "Давай, давай!"
Никаких объяснений никто слышать не хотел.
Как и другие инженеры управления, Саша принимал новый автотранспорт,
формировал батальоны и роты, походные ремонтные базы, выезжал на железную
дорогу, скопление машин привлекало вражескую авиацию, каждый шофер поэтому
пытался протолкнуться вперед, приходилось наводить порядок. Саша это умел,
научился - два года на фронте, подчинялись.
Так и мотался он на своем трофейном "опеле" - подобрал под
Сталинградом, отремонтировал, сохранил всеми правдами и неправдами - то
полагалась ему машина по должности, то нет. И шофера Николая Халшина тоже
держал при себе - единственный, кто остался у него от автороты после боев
и переформирований. Овсянников умер в Пронске, не удалось спасти, Саша
очень горевал, такой славный был парень, только начинал жить. Под Юхновом
погибли Чураков и Руслан Стрельцов. А Николай уцелел, он у него и шофер, и
ординарец, и порученец, верный человек, надежный.
При аттестации пришлось Саше заполнить анкету - никуда не денешься. И в
анкете указать судимость, тоже никуда не денешься, но не трогали, не
привязывались. Не он один был с судимостью, "органы" вели себя осторожно -
люди кругом вооруженные. А может быть, действительно имя Жукова - лично
произвел Сашу из рядовых в офицеры.
Попасть в 13-ю армию Саша сумел только в начале июля. Прибывали новые
американские машины: "студебеккеры", "шевроле", "доджи", на них
пересаживали лучших водителей. В армии всегда не хватало шоферов, и
поступило разрешение взять их из штрафных батальонов. Тяжелая процедура,
но шоферы нужны, и хоть несколько человек спасешь от смерти.
С двумя лейтенантами Саша выехал в штрафной батальон в расположение
13-й армии. Выстроили первую роту Саша скомандовал: "Водители автомашин -
шаг вперед!" Вся рота сделала шаг вперед и замерла, Саша вглядывался в
лица этих обреченных людей, с мольбой и надеждой смотревших на него:
попасть на машину - единственная возможность сохранить жизнь. Ни в чем не
виноваты, расплачиваются за ошибки и неудачи командования. В "разведке
боем" их пускают вперед по открытой местности, противник ведет по ним
огонь, всех уничтожает, но наши засекают и подавляют его огневые точки и
тогда уже идут в настоящую атаку Такова безжалостная практика этой войны.
Ни у кого из штрафников не было водительских прав - "потерял",
"отобрали при аресте", "работал в колхозе трактористом, приходилось ездить
на грузовой". Подогнали две полуторки. Штрафник садился за руль, рядом
лейтенант, проверял, как тот водит машину. Из всего батальона отобрали
семнадцать человек, хоть с места стронулись, проехали круг.
Часам к трем работу закончили, было это четвертого июля. Саша передал
отобранных шоферов представителю автобата и поехал в штаб инженерных войск
13-й армии. Опять капитан Иванова в войсках, где именно, не уточнили:
офицер незнакомый, явился по личному делу, зачем ему знать.
- Не везет мне, - улыбнулся Саша, - мы в Москве соседями были.
Надеялся, смягчатся штабные. "Войска" означают дивизии, в армии их
шесть, назовут номер, быстрее найдет Варю. Нет, не смягчились. Саша поехал
в ближайшую, которой командовал Максим. Возможно, Варя у него, а если нет,
прикажет своему инженеру ее разыскать, их встреча отложится еще на
несколько часов, неважно, главное - повидать ее!
Дневная жара спала. Вечер был неожиданно тихий, ни самолетов, ни
стрельбы, будто и нет войны. Солнце садилось, длинные тени легли на
дорогу. Справа лес, слева холмистая равнина, за ней на горизонте небольшие
рощицы.
На контрольно-пропускном пункте девушка-регулировщица махнула желтым
флажком, остановила машину, потребовала документы.
- Без них нельзя? - шутливо спросил Саша.
- Нельзя, порядочек нужен.
Славная девчушка - в пилотке, гимнастерке, синей юбочке, ладных
сапожках.
Поехали дальше. По-прежнему виднелись холмы в долине и рощица. До нее
тянется зигзагами по полю громадный противотанковый ров. Вспыхнули в небе
осветительные ракеты: две зеленые, оранжевая, белая, снова две зеленые -
немецкие ракеты, передовая близко.


Адъютант не пустил Сашу к Максиму.
- У генерала совещание, придется вам подождать.
Часто звонил телефон, адъютант что-то записывал, иногда соединял с
Максимом. Из соседнего помещения доносился монотонный голос радиста: "Я
Сокол, я Сокол, как слышно? Прием..."
Наконец дверь открылась, от Максима вышли три полковника: начальник
штаба, заместитель по тылу, третий, по-видимому, замполит. По их
озабоченным лицам Саша понял: что-то случилось.
Появился Максим, сухо кивнул Саше:
- Заходи, майор!
На столе лежала карта. Максим сел, пригласил сесть и Сашу.
- То, что я тебе скажу, не для разглашения. В полосе Пятнадцатой
дивизии разведчики под командованием лейтенанта Милешкина захватили в плен
немецкого