онечно, не пишут.
- Слава Богу, - сказала Вера, - хоть тебя довелось увидеть, дождемся ли
остальных, кто знает...
- Ничего, мы за этим столом еще встретимся.
Банальные слова, но других он не нашел.
- Одолеем Гитлера, заживем по-другому, - вставила Полина.
Пришла Нина, остановилась на пороге, прослезилась, обняла Сашу;
поцеловала.
- Садитесь, Ниночка, - позвала ее Софья Александровна.
Нина посмотрела на теток.
- Я не вовремя?
- Именно, что вовремя, - улыбнулся Саша, - выпьешь с нами.
Нина показала на донышко стопки.
- Вот столько.
Тетки еще немного посидели и заторопились: далеко до дома, завтра рано
на работу. Саша проводил их до лестницы, перегнулся через перила, смотрел
им вслед, махал рукой, и они оглянулись, тоже ему помахали, вернулся, сел
рядом с Ниной.
- А где твой сын?
- У бабушки оставила.
Саша рассказал ей про Лену, про Глеба.
- Вот такая грустная история. Что с Максом, с Варей?
- Максим на Дальнем Востоке, формирует дивизию. Варя служит в
военно-строительном управлении, проектируют оборонительные сооружения
вокруг Москвы, мотается по области, я ее не вижу, иногда перезваниваемся.
Я в школе работаю. - Она улыбнулась. - Занимаюсь патриотическим
воспитанием...
- В нашей?
- Нет, в другом районе. - Она посмотрела на него. - Выбьют наше
поколение, а, Саша?
- Кто-нибудь останется, выживет.
- Боюсь, один Шарок останется, - печально проговорила Нина. - Шарок
воевать не будет. И Вадим Марасевич не будет. Кстати, я недавно его
встретила, состоит при каком-то военном журнале, "Пограничник", кажется,
значит, вроде бы в армии, а воевать не надо. И уже капитан. Вот Шарок с
Марасевичем и останутся.
- Ничего, мы с тобой тоже поживем.
- Пиши мне Саша, - сказала Нина.
- Обязательно.


Наконец они с матерью остались одни. Мама постелила ему на диване, но
они еще долго сидели, разговаривали.
- Я тебя прошу, Сашенька, я знаю, ты не трус, но ты самолюбив и потому
бываешь неосторожен. Тебе тридцать лет, но ты, по существу, не жил, а
страдал. Надо сохранить себя, после войны все изменится.
- Ты так думаешь?
- Я в этом уверена. - Она оглянулась на дверь, понизила голос. - "За
родину", "за Сталина" - это ведь заклинания, ритуал. В прошлую войну тоже
так было: "За матушку Россию", "за батюшку царя". А что с царем сделали? В
России после всех войн что-то менялось. После Севастополя - крестьянская
реформа, после русско-японской войны - революция 1905 года, после мировой
войны - Февральская революция.
- Каких же перемен ты ждешь?
- Не знаю. Знаю одно: хватит мучить народ! Россия должна стать
нормальным государством.
- По западному образцу?
- Да, если хочешь.
- Боюсь, твои надежды не сбудутся. В сознании народа глубоко
укоренились идеи социальной справедливости, провозглашенные Революцией.
Если победим, народ будет искать выход в тех, ленинских временах.
- Сашенька, прости меня, не обижайся, я знаю твое отношение к Ленину,
но не надо его идеализировать. Ты тогда был маленький, а я при нем жила,
тоже хватало крови, расстрелов, подвалов.
Саша засмеялся.
- Вот уж не думал, что после семи лет разлуки мы с тобой заговорим о
политике.
- Нет, Сашенька, для меня это не политика, для меня это твоя судьба. Я
молю Бога, чтобы он сохранил тебя. И потому я думаю о том, что будет после
войны.
- Ладно, - сказал Саша, - давай сначала прогоним Гитлера, а потом
решим, что делать. А сейчас, мамочка, лягу спать, устал как черт.
Он разделся, лег, мать укрыла его простыней и поцеловала уснувшего.



15

Саша и воентехник Овсянников пригнали из Москвы походную мастерскую:
крытый автомобиль с прицепным вагончиком, в нем токарный и сверлильный
станки, верстак, тиски, инструмент, паяльные лампы, компрессор,
электросварочный аппарат. Овсянников всем рассказывал, что такая
прекрасная летучка получена благодаря Саше - учился в одном институте с
начальником базы. Но времени для восторгов не было. Проходил август, сроки
формирования батальона срывались. Вышел указ о дополнительной мобилизации
военнообязанных 1890-1904 годов рождения, батальон пополнился шоферами
старших возрастов. Механик Василий Акимович Синельщиков тоже оказался
мобилизованным, назначили его начальником походной мастерской.
Торопились отправить хотя бы первую роту. Перевели туда Овсянникова
командиром взвода, с ним перешел и Саша, помогал принимать машины в паре с
шофером Проценко, шустрым пареньком: все мог достать, все добыть, всюду
был своим человеком - и на продскладе, и в техничке, и на нефтебазе.
Юлдашев даже хотел пустить его по снабженческой части, но командир первой
роты Березовский воспротивился: на счету каждый водитель.
Как-то Березовский задержал Сашу. При цехе была каморка, там они и
уселись за старым канцелярским столом.
- Я слышал, Панкратов, вы учились в транспортном институте и ушли с
четвертого курса. Это так?
- Да, это так.
- Я хочу назначить вас помпотехом роты. Эта должность позволит
представить вас к званию воентехника. У вас есть документ об образовании?
Этот человек нравился Саше, вызывал доверие. И все же Саша ответил:
- Документа об образовании у меня нет.
Березовский удивленно поднял брови, такие же черные, как и усы, а
волосы на голове были с сильной проседью.
- Можете запросить институт, хотите, мы напишем. А еще лучше - дадим
вам командировку в Москву, за сутки обернетесь.
- В Москву я не поеду, запрашивать не буду. Я - водитель, им и
останусь.
Некоторое время они смотрели в глаза друг другу. Наконец Березовский
сказал:
- Вы будете иметь на руках официальное требование батальона: срочно
выдать на руки документы, необходимые для аттестации. Отказать не имеют
права - запрос военного ведомства.
Видимо, о чем-то догадывается, тоже, наверное, битый. В его возрасте
кадровый военный должен быть по меньшей мере подполковником.
- Товарищ старший лейтенант, - сказал Саша, - я никогда не служил в
армии. Но я не уверен, что рядовому красноармейцу можно присваивать
воинское звание против его воли.
- На войне все можно, - жестко проговорил Березовский и сменил тему: -
Какую машину вы предпочитаете получить - полуторку, "ЗИС"?
- Полуторку.
- Выберете себе по своему вкусу.
Машину Саша выбрал подходящую, выпуска 1940 года, фактически новая, из
какого-то тихого городского учреждения, по сельским дорогам не колотилась.
Полный набор инструментов, в запасе кое-какая мелочь, болты, гайки, даже
зимний утеплительный капот не пожалели, в заботливых руках, видно, была.
В роте каждый занимался своей машиной, на фронте с плохой машиной
пропадешь. Требовали от командиров взводов и то, и другое, натерпелся
Овсянников, покладистый, уступчивый, матерые шоферы на него наседали,
умели брать за горло, а он робел - в сыновья им годился.
Саша ему как-то сказал:
- Ты особенно не уступай, на шею сядут.
Но у Овсянникова не хватало характера. Да и что он мог сделать? И
подчиненные ему командиры отделений были бессильны. В Сашином отделении
командиром был Мешков, опытный шофер, отслуживший действительную, два
треугольника в петличках гимнастерки - сержант, солидный, хороший дядька,
никогда голоса не повышал, любимым словечком было: "Спокойство!"
Добродушно советовал шоферам: "Своим умом живите, ребята, вертитесь, вон
Проценко все сам себе добывает". Его уважали, называли по имени-отчеству:
Юрий Иванович. Даже Чураков, самый скандальный в роте шофер, с ним не
задирался.
Был Чураков неуживчив, всем и всеми недоволен, низкорослый, широкий в
плечах, смотрел мрачно, недоверчиво, не говорил - рычал: "Я себе на мозоли
наступать не позволю", Невзлюбил Митьку Кузина, молодого колхозного
водителя, из-за его неопытности, неумелости, а может, тот по простоте
что-то не так ему сказал. Чураков называл его "урюк".
- Ты, урюк, с какого года женат?
- Неженатый я еще.
- Неженатый, - деланно удивлялся Чураков, - скажи, пожалуйста! Ну а с
девками спал, конечно?
- Ну что вы, товарищ Чураков, - смущался Кузин.
- А чего такого, дело житейское, ты, урюк, парень видный. Тогда скажи
мне: как отличить молодую бабу от старой?
- Ну, как... Погляди ей в лицо, поймешь.
- Нет, урюк! Проверять надо. У молодой груди торчком, положи под них
карандаш, на пол свалится. А у старой висят сиськи, не падает карандаш,
понял, урюк? Будешь жениться, запасайся карандашом, ничего больше тебе по
твоей дурости не потребуется, урюк ты урюк!
- Угомонись, - сказал Юрий Иванович Мешков, - не привязывайся к
человеку.
Но Чураков не мог угомониться, на этом и попался. Поскандалил из-за
насоса. И, как всегда, начал с мата на весь гараж.
- Ты чего? - спросил его Байков, вальяжный, высокомерный шофер, до
войны возил на легковой какого-то областного начальника, упитанный, с
брюшком, морда гладкая, барственный, язвительный, нравилось ему, когда
Чураков затевал скандал. Он и сам любил подпустить шпильку.
- Чего, чего, - рычал Чураков, - насос подменили, гады! У меня насос
новенький был, а этот, - он сунул его под нос Байкову, - этот, видишь,
краска облезла, весь в царапинах и не качает ни хрена!
- Ладно, достанем тебе другой насос. - Байков вроде бы успокаивал, а на
самом деле подначивал. - Цена ему... Чего расстраиваешься?
- Я знаю, какая сволочь взяла, я ему, стервецу, голову оторву!
С этими словами Чураков направился к машине Митьки Кузина.
- А ну, подними сиденье, урюк!
- Вы что, товарищ Чураков, почему?! - оторопел Митька.
- Подними сиденье! Тебе говорят! - рявкнул Чураков.
Вокруг начали собираться шоферы.
Чураков оттолкнул Митьку, открыл кабину, приподнял сиденье, вытащил
насос, поднял над головой:
- Ну что? Видали? Мой насос!
Насос действительно был новый.
- А этот - твой! - Чураков бросил на пол старый насос, толкнул его
ногой. - Подними, мерзавец! Я тебя, урюк, отучу воровать!
Саша знал: Чураков получил новый набор инструментов, даже сумка была
новая, всем показывал, так что насос ему действительно кто-то подменил. Но
не Митька. Митькину машину Саша принимал сам. Хорошая машина. Саша даже
колебался, какую себе взять, свою или эту. Поэтому запомнил, что при ней
тоже был новый насос. И он сказал:
- Товарищ Чураков! Машину Кузина я принимал. При ней был именно этот
новый насос.
Вмешался Байков:
- Хоть ты, Панкратов, говорят, и инженер, только не верится, что мог ты
запомнить, какой инструмент был на каждой машине. Может, ты и все гаечные
ключи узнаешь?
В соседней машине сидел Гурьянов, серьезный мужик, член партии, был
завгаром, а мобилизовали в армию простым шофером. Высунувшись из кабины,
заметил:
- В таких случаях надо докладывать командиру взвода, а не
самовольничать, не лезть в чужую машину.
- А ему так удобнее, - бросил Николай Халшин, вступавший в разговор
только тогда, когда надо было постоять за справедливость.
Саше он нравился: совестливый, не трепач, никогда ничего не просил зря
у Овсянникова, с машиной не привередничал, единственный из шоферов
обращался к Саше на "вы".
- Заткнись ты, рыжий! - рявкнул на Николая Чураков. - И ты! - Он
повернул голову к Гурьянову. - Привык у себя в гараже всем указывать,
приказывать, а я без тебя обойдусь. Свое заберу. Что мое - отдай!
- А вот и взводный, - сказал кто-то.
Подошел Овсянников.
- Что тут такое?
- Что, что, ничто, - огрызнулся Чураков.
Овсянников не успел ничего сказать. Неожиданно, непонятно как, возник
командир роты Березовский.
- Красноармеец Чураков, почему в таком тоне разговариваете с командиром
взвода?
- Как умею, так и разговариваю, - буркнул Чураков, отворачиваясь.
- Стоять смирно! - приказал Березовский.
Чураков растерянно посмотрел на него, немного будто бы выпрямился.
- Положите насос!
Чураков положил насос рядом с собой.
- Руки по швам!
Чураков вытянул руки по швам.
- Воентехник Овсянников, объясните, что здесь происходит.
- Вижу, скандалят чего-то, подхожу, спрашиваю: в чем, мол, дело? Ну а
что ответил красноармеец Чураков, вы слышали.
- Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант, - солидно произнес
Байков, - ничего особенного, выясняют водители - кому какой насос
принадлежит, обычное шоферское дело.
- С насосом разберитесь, - приказал Березовский Овсянникову, - а
красноармейцу Чуракову за грубое поведение три наряда вне очереди.
Предупреждаю личный состав: каждый должен уважать в своем товарище бойца
Красной Армии. За нарушение дисциплины, неподчинение командиру, грубость
буду строго наказывать. Сейчас действуют законы военного времени, не
забывайте.
На том конфликт и кончился. Чураков три смены убирал гараж, ходил с
метлой, ругал шоферов за то, что бросают на пол обтирочный материал. Никто
на него не обращал внимания. Скоро в дорогу, на фронт. Куда - никто не
знал. Овсянников по секрету сказал Саше, что их рота направляется в
распоряжение вновь формируемой 50-й армии в район Брянска. Там и винтовки
выдадут.
Рота готовилась. Днем - занятия, после обеда - у машин, каждый
запасался, чем мог. Приезжала два раза кинопередвижка, вешали на стену
экран, показывали старые фильмы: "Профессор Мамлок" - антифашистский и
"Яков Свердлов", когда Саша его смотрел, думал: повезло Свердлову, что не
дожил до тридцать седьмого года, а то бы и его Сталин расстрелял.
Накануне отъезда отменили занятия, заправляли машины, смазывали,
завинчивали, докручивали, шоферам выдали шинели, индивидуальные пакеты,
сообщили номер полевой почты. Прибыли интенданты из дивизии, куда рота
должна доставить груз. Требовательные, из действующей армии ребята.
В семь часов объявили построение, пошли на ужин, и хоть и выпили в этот
вечер многие, настроение было грустное, миролюбивое.
Шофер Руслан Стрельцов, красивый русоволосый парень с печальными
голубыми глазами, играл весь вечер на баяне. В каждой роте был баян, на
машине что хочешь увезешь. Хорошо играл... "Спят курганы темные, солнцем
опаленные..." Играл песенку Максима: "Где эта улица, где этот дом, где эта
девушка, что я влюблен..." И про Железняка: "Лежит под курганом, поросшим
бурьяном, матрос партизан Железняк..." Грустные все мелодии. Да и сам
Стрельцов редко улыбался. Переживал - стремился в авиацию, должны были
послать в авиашколу, но не пришли вовремя документы, и вот сунули в
автобат. А мог бы летать в небе.
Мешков добродушно сказал:
- Тоску наводишь, Стрельцов, сыграл бы что-нибудь повеселее.
"Когда б имел златые горы и реки, полные вина, все отдал бы за
ласки-взоры, и ты владела б мной одна", - заиграл Стрельцов. Вроде и
побойчее песня, а все равно звучит грустно. Переборы, что ли, особенные.
"Плачет гармонь" - правильно сказано.


На следующий день рано утром машины выехали в город. Загружались
продуктами, обмундированием, горючим, смазочными. Десять машин с самыми
опытными водителями отправили за боеприпасами. Только к трем часам дня
рота собралась в назначенном пункте по дороге из Рязани в город Михайлов у
Стенькинского совхоза. Здесь ее дожидались командование батальона,
походная мастерская, полевая кухня.
Пообедали. Машины выстроились повзводно на опушке леса. Водители встали
возле кабин. Через дорогу - неубранные поля, над ними - вороньи стаи. Нету
мужчин в деревне, некому убирать, гибнет урожай.
- Смирно! - скомандовал Березовский и повернулся к Юлдашеву - Товарищ
командир батальона, рота готова к маршу.
- Товарищи красноармейцы, - сказал Юлдашев, - отважно защищайте свою
страну. Выполняйте долг перед родиной. Да здравствует наше
социалистическое Отечество. Ура!
- Ура! - выкрикнула рота не слишком дружно, не приучились еще.
Березовский подозвал командиров взводов, отдал приказ о порядке
движения, скорости, дистанции между машинами и взводами. Первая остановка
- Захарове, на выезде из села.
Водители взобрались в кабины, зашумели моторы.
Рота двинулась на юго-запад - к городу Михайлову Рязанской области.



16

Сталин показал стране, как он собирается воевать.
Командующего Западным фронтом Павлова, того самого, которому Сталин за
два дня до войны запретил занять полевые укрепления на границе,
расстреляли вместе с его штабом. Расстреляли десятки генералов, командиров
частей и соединений. Было объявлено, что "впредь за самовольный отход
виновные командиры будут караться расстрелом... Сдающихся в плен
командиров считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту, а
семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственных пособий и
помощи... Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких
войск... В каждом полку создать команды охотников для взрыва и сжигания
населенных пунктов. Выдающихся смельчаков за отважные действия по
уничтожению населенных пунктов представлять к правительственной награде".
Однако, несмотря на устрашающие сталинские приказы, немцы за три недели
продвинулись на 500-600 километров, Советский Союз потерял почти один
миллион убитыми и ранеными, столько же попало в плен, 16 июля пал
Смоленск. Путь на Москву был открыт. Гитлер объявил всему миру, что
Красная Армия разгромлена, в ближайшие дни война закончится полной победой
германского оружия.
Рано объявил. Красная Армия оказалась не разгромленной, она отстаивала
каждую пядь земли. Смоленска германская армия достигла изнуренной. Ударные
танковые корпуса пришлось отвести на отдых и заменить их пехотными
частями. Впервые за все годы войны немецкие войска перешли к вынужденной
обороне.
Германское военное командование рассматривало остановку в Смоленске как
временную. Впереди осень, распутица, надо быстрее переходить в наступление
и нанести удар по Москве. Это решит исход войны. Однако Гитлеру победы
виделись на северо-западе и на юге. Взять Ленинград, соединиться с
финнами, взять Киев, ободрить южных союзников: Румынию, Венгрию, Италию,
захватить Украину, Донбасс, создать трамплин для прыжка на Кавказ,
оставить Советский Союз без хлеба, угля и нефти. В конце июля Гитлер
приказал готовить наступление на Киев. Таким образом, он дал русским два
месяца для подготовки обороны Москвы.


29 июля Жуков отправился на доклад к Сталину.
Ставка размещалась теперь на улице Кирова, в доме, из которого во время
воздушной тревоги можно было быстро перебраться на станцию метро
"Кировская", превращенную в бомбоубежище: ее закрыли для пассажиров,
отгородили от вагонной колеи и разделили на несколько помещений, одно из
них - для товарища Сталина.
Жуков был бы рад воздушной тревоге - в бомбоубежище Сталин бывал
сговорчивее. Но в тот час немцы не бомбили Москву, Сталин стоял возле окна
в своем кабинете, за столом, как обычно, сидели Молотов, Маленков и Берия,
что Жуков отметил с досадой - один на один Сталин тоже становился
сговорчивее. Но эта троица всегда торчала в его кабинете.
Жуков доложил обстановку. Наступление немцев на Киев может иметь
катастрофические последствия: войска Юго-Западного фронта будут окружены.
Сталин медленно прохаживался по кабинету, иногда подходил к столу,
разглядывал карту, потом сел перед ней.
- Что вы предлагаете?
- Надо немедленно оставить правый берег Днепра и организовать оборону
на левом берегу.
Сталин поднял тяжелый взгляд на Жукова:
- А как же Киев?
- Киев придется оставить.
Сталин встал, резко отодвинул кресло, прошелся по комнате, снова сел,
взял в руку карандаш.
- Продолжайте доклад.
Жуков показал на карте точку недалеко от Москвы.
- Ельнинский выступ немцы позднее могут использовать для наступления на
Москву. Надо организовать контрудар для ликвидации этого выступа.
Сталин бросил карандаш на стол.
- Какие там еще контрудары, что за чепуха?!
Он помолчал и вдруг неожиданно визгливо закричал:
- Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?
- Товарищ Сталин... - Голос Жукова прерывался. - Если вы считаете, что
я способен молоть чепуху, тогда мне здесь делать нечего... Тогда, товарищ
Сталин... Я прошу освободить меня от должности начальника Генерального
штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы...
Сталин отвернулся.
- Вы так ставите вопрос?! Ничего, можем и без вас обойтись. Идите! Я
вас вызову, когда надо будет. Забирайте свои бумажки!
И отбросил от себя лежащую на столе карту.
Жуков вышел. Сталин снова начал прохаживаться по кабинету.
Первым нарушил молчание Молотов.
- Никаких вариантов, никаких предложений, сдать Киев, и все!..
Возмутительно!
- Хрущев и Кирпонос подбили, - сказал Берия, - хотят окопаться на левом
берегу, так им будет легче.
Сталин нажал кнопку звонка. Вошел дежурный генерал, Сталин продиктовал
телеграмму:
- "Киев. Хрущеву. Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг
в сторону отвода войск на левый берег Днепра, вас всех постигнет жестокая
кара, как трусов и изменников".
Сталин подписал телеграмму.
- Сейчас же отправьте.
И снова начал ходить по кабинету. Что говорили между собой Молотов,
Маленков и Берия, не слушал. Думал. Оставили Минск, Ригу, Вильнюс, Львов,
Кишинев, Смоленск, теперь хотят оставить Киев, завтра предложат отдать
Ленинград. Каждый сданный город - это удар в сердце народа, каждое
поражение ослабляет его волю к сопротивлению, ослабляет веру в вождя. И в
газетах изо дня в день одни и те же сообщения: наши войска оставили город
такой-то... Каково это читать советским людям?
Сталин протянул палец к Маленкову.
- Шире пропагандируйте героизм советских людей. Сообщения о героических
поступках наших красноармейцев и командиров должны стать главными во всех
средствах информации. Советский народ должен знать, что фашистскую сволочь
мы громим и разгромим. Это надо внушать народу каждый день, каждый час.
- Слушаюсь, товарищ Сталин, сейчас дам указание, - ответил Маленков и
вышел из кабинета.
Дежурный генерал доложил:
- Товарищ Ворошилов из Ленинграда.
Сталин поднял трубку.
- Ну, что у тебя?
Молча слушал, потом сказал:
- Сейчас я продиктую указание, это тебя касается... Пишите, - приказал
он дежурному генералу: - "Говорят, что немецкие мерзавцы посылают впереди
своих войск стариков, старух, женщин, детей. Говорят, что среди
большевиков нашлись люди, которые не считают возможным применить оружие к
такого рода делегатам. Если такие люди имеются среди большевиков, то их
надо уничтожать в первую очередь, ибо они опаснее немецких фашистов. Мой
совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или
невольных, по зубам. Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они
ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или невольными
врагами".
Сталин кончил диктовать.
- Отправьте сейчас же всем командующим фронтами.
Потом сказал в трубку:
- Ты слышал, что я сказал? Все слышал? Ты понял, каких большевиков я
имею в виду? Да, да, вот именно! Очень хорошо, что понял.
Он бросил трубку и снова заходил по кабинету. Дурак Клим, отвлек его от
главной мысли... Почему надо сдавать Киев? На юго-западе собраны лучшие
войска, ведь именно там ОН ожидал главного удара. Ведь ОН запретил
отступать! А теперь отступление предлагает начальник Генерального штаба!
Позор! ЕМУ не нужен такой начальник Генштаба!
Он снова нажал на звонок, приказал дежурному генералу вызвать Жукова.
Жуков явился.
- Вот что, товарищ Жуков, - сказал Сталин, - мы посоветовались и решили
освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. На это место
назначим Шапошникова. А вас используем на практической работе. У вас есть
опыт командования войсками в боевой обстановке. В действующей армии вы
принесете большую пользу.
- Куда прикажете отправиться?
- Вы докладывали об операции под Ельней. Вот и возьмитесь за это.
Конечно, вы останетесь заместителем наркома обороны и членом Ставки.
- Разрешите отбыть?
- Сдайте дела Шапошникову и выезжайте.
После снятия Жукова никто в Генштабе не смел даже заикнуться о сдаче
Киева и отводе войск с правого берега Днепра.
Через неделю Сталин объявил себя Верховным Главнокомандующим.
И все же отстраненный от высшего руководства Жуков нашел в себе
мужество и 19 августа телеграфировал Сталину из Гжатска:
"Противник все свои ударные подвижные и танковые части бросил на юг.
Замысел: ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта. Необходимо
нанести удар во фланг противника, как только он станет приводить в
исполнение свой замысел".
Ответ был таков:
"Продвижение немцев возможно. Для его предупреждения создан Брянский
фронт во главе с Еременко. Принимаются и другие меры. Надеемся
предупредить продвижение немцев. Сталин. Шапошников".
Эта телеграмма не удовлетворила Жукова, и он позвонил Шапошникову. Тот
ему прямо сказал:
- Брянский фронт не сможет пресечь вероятный удар. Но Еременко в
разговоре со Сталиным обещал разгромить противника.
Это было правдой. Еременко был у Сталина, держался уверенно, находчиво
отвечал на вопросы о причинах наших неудач. По поводу движения Гудериана
на Киев сказал:
- Я хочу разбить этого подлеца Гудериана и, безусловно, разобью его в
ближайшие дни.
Сталин разговаривал с ним дружелюбно. После его ухода сказал:
- Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях.
Поведение Еременко ЕМУ импонировало. Тверд, решителен, по-хохлацки
хитроват, но послушен. И Жуков послушен, но отводит глаза, показывает, что
послушание его вынужденное. Присутствие Жукова _тягостно_: уверен, что как
полководец превосходит товарища Сталина, не понимает, что военная
стратегия - это прежде всего политика, в которой Жуков ничего не смыслит.
Внутреннего сопротивления ОН не потерпел бы ни в ком, а в Жукове терпел -
Жуков был единственным человеком, внушавшим ему чувство надежности. И это
тоже угнетало - ОН привык надеяться только на себя. Устранив Жукова, снял
это душевное неудобство. Жуков нужен, но на расстоянии. У Жукова тяжелая
рука, как и ОН, Жуков не щадит людей, не считается с потерями, будет
выполнять ЕГО поручения на самых сложных участках. Здесь будет Еременко.
Разгромит, как обещал, Гудериана, и тогда можно будет назначить его
начальником Генштаба.


Еременко не разбил Гудериана ни в ближайшие дни, ни в последующие.
Немцы успешно продвинулись на юг. Еременко был ранен, его привезли в
госпиталь, в здание Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Там его
навестил Сталин, показав тем самым, что ОН по-прежнему ценит Еременко:
только из-за ранения тот не смог выполнить своего обещания. ОН не
ошибается в людях.
11 сентября Сталин приказал Кирпоносу: "Киева не оставлять, мостов не
взрывать".
Через неделю, 19 сентября, Киев пал. В плен было взято 665 тысяч
советских солдат и офицеров.
Кирпонос и его штаб погибли в бою.
- Смелый был человек, - сказал о Кирпоносе Сталин, - народ будет чтить
его память.
А Гитлер, окрыленный победой, отдал приказ о наступлении на Москву. Но
в боях за Киев он потерял два месяца, август и сентябрь. Эта потеря
оказалась роковой.



17

В день немецкого нападения на Советский Союз по лондонскому радио
выступил премьер-министр Англии Уинстон Черчилль:
"За последние 25 лет никто не был более последовательным противником
коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о
нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с
его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских
солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их
отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их, охраняющих свои дома,
где их матери и жены молятся - да, ибо бывают времена, когда молятся
все... Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная
машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, только
что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу серую,
вымуштрованную, послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся
подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и
истребители, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, легкую и
верную добычу.
За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют,
организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий.
Мы должны высказаться сразу же, без единого дня задержки. Мы полны
решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не
может отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не вступим в переговоры с
Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на суше, на
море, в воздухе, пока с Божьей помощью не избавим землю от самой тени его
и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые
идут с Гитлером, - наши враги. Любой человек или государство, которые
борются против нацизма, получат нашу помощь.
Дело каждого русского - это дело свободных людей и свободных народов во
всех уголках земного шара. Удвоим свои усилия и будем бороться сообща,
сколько хватит сил и жизни".
Через два дня о поддержке Советского Союза заявил президент Соединенных
Штатов Америки Рузвельт.
Пригодился Литвинов. Правильно ОН сделал, сохранив ему жизнь.
И вот Литвинов сидит перед ним. Поскребышев принес чай, печенье. Принес
и небольшой пакет, положил его на стол рядом с подносом.
- Это что?
- Срочно из Ленинграда, от товарища Жданова.
- Что в нем срочного?
- Не знаю. Написано: "Не вскрывать, вручить лично в руки товарищу
Сталину".
- Хорошо, посмотрю. Потом.
Сталин прошел в заднюю комнату, принес бутылку коньяка, плеснул немного
себе в чай, выжал лимон, взглядом спросил Литвинова, налить ли ему.
Литвинов поблагодарил, отказался. Сталин все так же не спеша закрыл
бутылку, отнес ее обратно, вернулся, сел за стол, помешал ложечкой в
стакане, глотнул, посмотрел на Литвинова. Постарел, поседел, по все такой
же грузный, плотный, тот же невозмутимый взгляд за стеклами очков: ни
торжества, ни упрека. Из старых товарищей, из друзей молодости, в
сущности, он один остался, все уничтожены - и те, кто был рядом с НИМ, и
те, кто был рядом с Литвиновым. И сам Литвинов, конечно, каждый день ждал
ареста. И ни разу не обратился к НЕМУ. Только с женой болтал, с умом
болтал, как бы в адрес Молотова, старый конспиратор, опытный.
- Гитлер напал сначала на Францию, это верно, - неожиданно начал
Сталин. - Но почему напал? Потому что подписал с нами договор о
ненападении. А не подпиши мы договор, Гитлер напал бы на Советский Союз
еще в прошлом году, когда мы были не готовы к войне. Сейчас он вынужден
держать в оккупированной Европе десятки дивизий, а тогда напал бы всеми
силами. И был бы уже в Москве. И не сидели бы мы с тобой здесь, не
попивали бы чаек. Как думаешь, напади Гитлер на нас в прошлом году всеми
своими силами да еще под аплодисменты Франции и Англии, пили бы мы с тобой
здесь чай?
Он тяжело смотрел на Литвинова. Что ответит? Начнет спорить? Нет, не
будет спорить. Дипломат.
- Чай мы здесь, конечно, не пили бы, - ответил Литвинов.
Сталин отвел взгляд, опять помешал ложечкой в стакане, хлебнул, снова
заговорил:
- Гитлер дошел до Смоленска и выдохся. Топчется у Ленинграда, Одессы,
долго там будет топтаться. Блицкриг провалился, это ясно всему миру Теперь
от Черчилля и Рузвельта нужны не красивые слова, а реальная помощь. Я
помню Черчилля: "Удушение большевизма - главное благо для человечества".
Его слова?
- Да. Но фашизм для него первостепенный враг. И с Германией он уже
воюет. Вопрос о помощи Советскому Союзу, я думаю, для него бесспорен.
- Реальная помощь - второй фронт, - сказал Сталин.
- До вступления в войну Америки Черчилль второй фронт не откроет.
- А не предаст ли нас Черчилль?
- Он, конечно, боится победы Советского Союза, но это в его
представлении дело далекое. Сейчас ему нужно поражение Гитлера.
Сталин допил чай, отодвинул стакан.
- А что такое Рузвельт?
- Рузвельт... Религия, мораль, нравственность и тому подобное. Но его
отношение к Гитлеру известно. И на него можно рассчитывать. Америка в
ближайшее время вступит в войну. Она не допустит господства Гитлера в
Европе и Японии в Азии.
- Черчилль, Рузвельт... Кто из них сильнее как личность?
- Рузвельт мягче.
Сталин встал. Литвинов тоже поднялся.
- Ну что же, товарищ Литвинов, - сказал Сталин, - хватит, наверно,
отдыхать, а? Сейчас не время отдыхать, товарищ Литвинов, назначим тебя
заместителем Молотова. Если понадобится, поедешь послом в Америку.
Литвинов вышел.
Сталин протянул руку к звонку. Взгляд его упал на пакет от Жданова.
Сорвал сургучную печать, вскрыл.
В пакете лежали три немецкие листовки. Сталин взял первую. И сразу
бросился в глаза изображенный на фотографии Яков...
Сталин тяжело опустился в кресло. Сбылись его худшие опасения: Яков в
плену, его сын в плену. Немцы сообщают об этом всему советскому народу,
всей Красной Армии. И сделают с Яковом все, что захотят, заставят
подписать все, что пожелают. На фотографии Яков веселый, прогуливается с
двумя немцами по лесу, заглядывает одному в лицо, что-то оживленно
говорит. И под этим текст:
"Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го
гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16
июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и
бойцов... Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо
обращаются с пленными. Собственный сын Сталина своим примером доказал, что
это ложь. Он сдался в плен, потому что всякое сопротивление германской
армии бесполезно". И на обороте: "Пропуск в плен. Предъявитель сего, не
желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров,
переходит на сторону германских вооруженных сил".
На другой листовке Яков заснят, видимо, в лагере или на сборном пункте,
в шинели, окруженный немцами, с любопытством на него глазеющими. На
третьей Яков, улыбаясь (улыбается, негодяй!), что-то читает, рядом сидит
красивый, ухоженный немецкий офицер.
И текст: "Следуйте примеру сына Сталина! Он сдался в плен. Он жив и
чувствует себя прекрасно. Зачем же вы хотите идти на смерть, когда даже
сын вашего вождя сдался в плен? Мир измученной родине! Штык в землю!"
На обороте рукой Якова: "Дорогой отец! Я в плену, здоров, скоро буду
отправлен в один из офицерских лагерей Германии. Обращение хорошее. Желаю
здоровья. Привет всем. Яков".
Сталин собрал листовки, сложил в пакет.
Негодяй! "Обращение хорошее"... Мерзавец! Опозорил отца, армию, нанес
удар в спину своей родине. Заставили? Пытали? Возможно. Но почему сдался в
плен? Почему не застрелился? При нем было оружие! Струсил! Струсил!
ОН никогда его не любил, даже не видел, пока милый зятек Алеша
Сванидзе, подонок, не привез его в Москву. Нарочно привез, чтобы досадить
ЕМУ... Молчаливый, чужой, медлительный, никакой гордости, женился,
родилась девочка, умерла, развелся, стрелялся, но не попал, даже
застрелиться не сумел. Из-за девчонки, негодяй, стрелялся, а теперь,
_теперь_, когда речь шла о чести, застрелиться не захотел. Потом женился
во второй раз, на одесской еврейке, брошенной мужем танцовщице, не нашел
скромной русской девушки? Юбка оказалась дороже репутации отца. Негодяй!
Его собственный сын сдался в плен. "Обращение хорошее"! Мерзавец! Ну что
ж, тем хуже для него. У властителя не может быть никаких сантиментов по
отношению к собственным детям. Иван Грозный и Петр Великий убили своих
сыновей, и правильно сделали.
Сталин нажал кнопку звонка, спросил у вошедшего Поскребышева:
- Кто там дожидается?
Поскребышев положил перед ним листок с фамилиями ожидающих приема.
Сталин пометил на списке, кого, в каком порядке впускать к нему,
приказал:
- На семь вечера вызвать Берию.
Поскребышев, как никто другой знавший своего шефа, предупреждал каждого
входящего в кабинет:
- Хозяин на пределе.


В семь часов явился Берия. Сталин еще разговаривал с Шапошниковым и
Василевским, молча протянул Берии пакет с листовками, тот сел, стал
читать. Собрав со стола карты, Шапошников и Василевский ушли.
- Что скажешь? - спросил Сталин.
- Фотографии, по-видимому, подлинные. Непохоже, чтобы это был
загримированный под Якова актер, - ответил Берия.
- Сам вижу, что это не актер! - взорвался Сталин. - Почему листовки я
получил от Жданова? Листовки разбрасывали только под Ленинградом?
- Нет, их разбрасывали повсюду. У нас они есть.
- Почему мне не доложил?
- Я не знал, как вам об этом сказать, товарищ Сталин.
Сталин ударил кулаком по столу.
- Скрывали?
- Мы обдумывали, какие можно принять меры, прежде чем вам доложить.
- И что надумали?
- Надо выяснить, где сейчас Яков. Немцы, безусловно, тщательно его
охраняют. При массовом передвижении военнопленных найти его трудно.
- А если через месяц, через два, через год вы его найдете?
- Постараемся организовать побег.
Сталин встал, как обычно, прошелся по кабинету.
Побег... Тысячи наших пленных не могут убежать, а сын Сталина сумел.
Кто в это поверит? Народ скажет: Сталин договорился с Гитлером, выручил
своего сыночка. Какое после этого может быть доверие у народа к товарищу
Сталину?
Он остановился перед Берией.
- Как только узнаете, где Яков, немедленно доложите мне, Надо лишить
немцев возможности пользоваться его именем во вред нашей армии, нашей
стране.
Берия поднялся.
- Жену - в тюрьму, в одиночку, - добавил Сталин.
- А дочь?
- Отдайте Светлане, она сама решит, возможно, отвезет к старикам.



18

После месяца кровопролитных боев в районе Брянска 50-я армия вышла из
окружения на восточный берег Оки в районе Белева, потеряв значительную
часть личного состава и техники. "Катюши" дали последний залп по врагу,
потом их пришлось уничтожить - кончились снаряды и горючее. В начале
ноября под давлением противника армия снова отошла и закрепилась на рубеже
Дубна - Плавск. Автороте под командованием старшего лейтенанта
Березовского приказали доставить тяжелораненых в тыл, во фронтовой
эвакогоспиталь.
В роте осталось сорок две машины, из командного состава кроме
Березовского - командир взвода Овсянников. Березовский сказал Саше:
- Придется помогать, Панкратов. Видите, ни старшины, ни политрука, ни
взводных. Я назначил своим помощником Овсянникова, он со всем хозяйством
не справится. Возьмите на себя техническую часть. Пришлют помпотеха,
освобожу.
Березовский совсем исхудал, почернел, был контужен, плохо слышал,
переспрашивал, придерживал пальцами вздрагивающее веко.
Работы Саше особенно не прибавилось. Техничка цела, и Василий Акимович
цел - знающий механик. И шоферы, хотя опытные, бывалые, и раньше нередко
обращались к Саше за советом, ну а теперь уже вроде как к начальнику.
Звания у Саши по-прежнему не было, называли его или "инженер", или по
фамилии: Панкратов. А Николай Халшин по-прежнему обращался к нему на "вы".
Почистили машины, подмели в кузовах, положили соломы, достали брезента,
сколько смогли, приняли раненых, собрались в назначенном пункте,
заправились, получили продукты, врач, фельдшер, медсестры сели по кабинам
и поехали. В головной машине Березовский, замыкающие - Овсянников, Саша и
техничка.
Неожиданно опустился туман, немцы не летали, и на второй день авторота
доставила раненых в эвакогоспиталь.
Фронтовые тылы располагались в маленьком городке, сорок две машины от
немецкой авиации не спрячешь, тем более фронтовые учреждения имели свои
машины. Рота разместилась в трех прилегающих деревнях, в одной старшим -
Овсянников, в другой - Саша, в третьей Гурьянов - бывший завгар, член
партии.
Березовский остался в городе, дожидался указаний, куда ехать, что
возить. При нем шофер Проценко, парень пробивной - надо доставать
запчасти, материалы, горючее, смазочные, продукты.
После сентябрьских и октябрьских тяжелых боев, окружения, выхода из
окружения, петляния по проселкам, переездам через реки по наспех
сооруженным обваливающимся мостам, потери более половины состава роты,
после отступления мимо сожженных деревень, через разрушенные города, по
дорогам, запруженным беженцами с детьми, колхозными обозами, гуртами
скота, ранеными бойцами в окровавленных, почерневших, запыленных бинтах,
артиллерией, бензозаправщиками, штабными машинами, под непрерывными
бомбежками, когда не всегда и не каждому удавалось выскочить из кабины,
рвануть в поле, приникнуть к земле, с перетаскиванием убитых товарищей в
свои машины, копанием могил - после всего этого жизнь в тихой деревушке
казалась раем.
Проценко доставлял им табак, сухой паек, а картофель, огурцы, капуста у
хозяев свои. В ближнем лесу лежали заготовленные с прошлого года дрова,
шоферы их развезли по дворам, сложили в поленницы - значит и водка
нашлась. И банька есть. Житье - малина. Только недолго продолжалось.
На седьмой день Проценко подвез Березовского к Сашиному дому, а сам
поехал по деревне собирать шоферов.
- Я тут у вас с водителями переговорю, - сказал Березовский, - а вы
найдите помещение, где бы я мог переночевать.
- Хотите, можете здесь, видите, две кровати.
Березовский снял фуражку, шинель, повесил на крючке у двери, присел на
край кровати, закурил.
- Я был у Овсянникова и Гурьянова. У них машины готовы. Как у вас?
- Все на ходу.
Сбивая на крыльце снег с сапог, в дом входили шоферы, докладывали:
такой-то явился. Березовский молча поглядывал на них.
Наконец все собрались.
Березовский притушил в блюдце окурок.
- Садитесь, кто на чем стоит. Только не курить, я уже здесь надымил.
Кто присел на корточки у стены, кто остался стоять.
- Завтра в шесть ноль-ноль выезжаем. Станцию погрузки объявлю в дороге.
Сюда больше не вернемся. Вопросы?
- Как насчет теплого обмундирования, товарищ старший лейтенант? -
спросил Банков. - Зима фактически на дворе.
- Шапки-ушанки, валенки, телогрейки, стеганые брюки, рукавицы получим
на станции назначения, там и выдадим. Еще вопросы? - Он повернулся к Саше.
- Вы что-нибудь хотите добавить?
- Моторы поостыли, - сказал Саша, - к утру надо бы приготовить по ведру
горячей воды. И еще: не забыть в избах лопаты, топоры, буксирные тросы.
- Железной лопатой много не очистишь, - засомневался Василий Акимович,
- надо деревянные. Дело простое: черенок вдоль пропилить, в распил
вставить кусок фанеры, забить гвоздями. Всего делов.
- Всего делов, - передразнил его Чураков, - а фанеру где взять?
- Приходи, дам.
- Много у вас фанеры? - спросил Березовский.
- Пара листов есть, - уклончиво ответил Василий Акимович.
- Поберегите для остальной роты. Вопросов больше нет?.. Значит,
повторяю: в шесть ноль-ноль выезжаем. Все свободны. Проценко, занеси сюда
мои вещи.
Шоферы ушли.
Проценко вернулся с небольшим чемоданом, вещмешком и пакетом. Пояснил -
в пакете селедка.
- Спасибо, иди. Завтра в пять заедешь за мной.
Березовский расстегнул ремень, снял портупею, сунул под подушку
пистолет в кобуре, расстегнул ворот рубашки, стянул сапоги, размотал
портянки.
- Найдется, где посушить?
- Конечно, давайте.
- Заодно и кипяток закажите, чай попьем.
- Хотите чего-нибудь горячего? Можно яичницу организовать.
- К селедке лучше картошку сварить, если есть.
Саша вышел на кухню, разложил на печке портянки, попросил своих хозяек,
двух одиноких старух, поставить чайник, сварить картошку Те захлопотали.
Были благодарны Саше: не только привез им машину дров, но и перепилил с
товарищем, наколол, теперь на всю зиму обеспечены топливом, не замерзнут.
Саша вернулся в горницу.
На столе толстая алюминиевая фляга, обшитая сукном, водка, конечно. На
расстеленной газете Березовский разделывал крупную, жирную селедку.
- Видали, какая селедка у тыловиков - залом. Пробовали?
- Приходилось.
- У меня руки испачканы, достаньте из моего мешка банку с маслом и
хлеб. Заодно его нарежьте.
Лампа, сделанная из сплющенной артиллерийской гильзы, коптила. Саша
ножницами подрезал фитиль, огонь стал гореть ровно.
Старушки принесли стаканы, вилки, ложки, тарелки с солеными огурцами,
квашеной капустой, лучком, а некоторое время спустя чугунок, покрытый
полотенцем, - горячую картошку.
- Ешьте досыта.
Березовский кивнул на флягу:
- Наливайте, Панкратов. А мне бы руки сполоснуть.
Пальцы его дрожали, когда он взял стакан.
- Первую положено за победу.
Выпили.
- Хорошо, - передернул плечами Березовский.
Подцепил вилкой селедку, пожевал, поднял брови.
- Давно такой не ел. Как вам, Панкратов? Вкусная селедка?
- Очень, - похвалил Саша.
Березовский снял полотенце с чугунка, ударил в лицо пахучий
картофельный пар. Положил картошки себе, Саше, снова накрыл чугунок
полотенцем.
- Чтобы не остыла. Наливайте. Когда нам с вами еще придется выпить,
Панкратов? После победы, может быть. Как вы думаете?
- Возможно, раньше.
- Раньше? Вам известны последние события на фронте?
- Немцы опять перешли в наступление.
- Да, перешли. На нашем фронте действует танковая армия Гудериана.
Он придержал пальцами веко, опустив локти на стол, исподлобья взглянул
на Сашу.
- Теперь слушайте внимательно. Панкратов. Вы исполняете обязанности
помпотеха.
- Какого там помпотеха, - усмехнулся Саша, - так, на подхвате.
- Исполняете, исполняете. И как помпотех должны знать задачу. А задача
такая. Роте предписано загрузиться зимним обмундированием, продовольствием
и вооружением. Теперь я вам покажу полустанки, где мы должны взять груз.
Березовский вынул из планшета карту, разложил на кровати.
- Видите, город Михайлов.
- Да, бывал там.
- От Михайлова на юг спускается железная дорога, вот этот отрезок:
Михайлов на севере, Павелец на юге. Между ними те самые полустанки, где
якобы ждут нас вагоны. Но... - Он медленно, раздельно и значительно
произнес: - Город Михайлов занят войсками Гудериана, его подвижная группа
в Скопине.
- В Скопине?
- В сводках Информбюро такого сообщения нет, но хозяин квартиры, где я
остановился, позвонил в Скопин, а ему телефонистка говорит: "У нас
немцы... Пьянствуют... Теплую одежду у жителей отбирают..." А в нашем
штабе тыла об этом не знают. Вот вам хваленая войсковая разведка. Какое
это имеет значение для нас с вами? А вот какое: Скопина немцы могли
достигнуть только через Павелец. Значит, и Павелец занят. Следовательно,
весь отрезок железной дороги между Михайловым и Павельцом в руках у
немцев. Где нам грузиться?
- Зачем же мы туда идем? - спросил Саша.
- Такой вопрос и я поставил в штабе. Они мне ответили: "Немцев в
Скопине нет, обывательские выдумки. В Михайлове появлялись немецкие
мотоциклисты, но они отогнаны. Так что поезжайте и грузитесь". Хорошо!
Допустим, добрались, погрузились. Куда мы должны следовать дальше? В
расположение Двести тридцать девятой стрелковой дивизии в район станции
Узловая. Посмотрите, где это. - Он показал на карте. - Видите? На севере!
Но если Гудериан прошел на Михайлов, значит, Узловая отрезана. Как мы туда
проберемся? По воздуху? В штабе отвечают: "Узловая не отрезана, у нас с
ними есть связь. Выполняйте приказ командования". Чем вызван такой приказ?
А вот чем...
Он взял папиросу, прикурил от коптилки, продолжил:
- Двести тридцать девятая дивизия передана в Пятидесятую армию. Эту
дивизию надо снабдить теплым обмундированием и всем прочим. Как это
сделать? А очень просто. Наша авторота прибыла тоже из Пятидесятой армии,
мы должны туда и вернуться. И возвращайтесь. А по дороге захватите груз
для Двести тридцать девятой дивизии. Вот они за нами и спрятались. В
случае чего предъявят документы: направлена авторота номер... К эшелону
номер... Вагоны - номера... Накладные - номера... Не подкопаешься. Все
послали, все отправили... А не дошло, извините, война. Но мы приказ
выполнили. Вот так, Панкратов. Единственно, сумел вырвать у этих сволочей
продуктов на пять суток, по три заправки бензина на каждую машину,
медицинскую сестру еще выделили, я ее у Овсянникова оставил, увидите,
ребенок. Дали двадцать винтовок на всю роту. Под Брянском кулаками
отбивались, теперь вооружены, у каждого третьего винтовка Мосина образца
1891-1930 годов. Всех победим!
Березовский положил карту в планшет, налил водки, выпил, не дожидаясь
Саши.
- Такие дела, Панкратов! Счет-то у нас на миллионы давно идет, в
общегосударственном масштабе что там какие-то пятьдесят человек? - Он,
прищурившись, посмотрел на Сашу. - Такие люди теперь пошли, Панкратов. Тех
людей уже нет. О тех людях стихи остались...
Он придержал веко рукой, глухим голосом прочитал:

Я видел, как в атаках
глотали под конец
бесстрашные вояки
расплавленный свинец.

- Знаете, чьи стихи?
- Уткина. "На смерть Есенина".
- Верно, Уткина... Так вот, Панкратов, с теми бесстрашными я воевал
рядом, их уже нет. А когда были те, то Деникин, Колчак, Юденич, Врангель,
чехословаки, немцы на Украине, французы в Одессе, англичане в
Архангельске, японцы на Дальнем Востоке не смогли справиться с разутой,
раздетой, голодной и безоружной Красной Армией! А сейчас с одной Германией
воюем, а немцы уже под Москвой. Вы знаете такого писателя - Панаита
Истрати?
- Читал "Киру Киралину".
- Хороший писатель, балканский Горький. Так вот, про тех он сказал:
"Золотой фонд русской революции". Где теперь этот золотой фонд? На смену
ему пришли _эти. Сверху донизу_. Вот и подставили Россию, вот и гонят
людей на смерть.
Саша помнил: "золотым фондом русской революции" Панаит Истрати назвал
оппозиционеров, которые в двадцатых годах боролись против Сталина и в
тридцатые были им уничтожены.
- Вы производите впечатление кадрового военного, товарищ старший
лейтенант. Почему у вас такое небольшое звание?
Березовский положил себе еще картошки, смазал маслом.
- Ешьте, пока не остыла. Вы заметили, Панкратов, картофель, сваренный в
чугунке в русской печи, имеет совсем другой вкус, чем сваренный в Москве
на газовой плите? Ведь вы из Москвы?
Саша засмеялся.
- Я из Москвы, но какая картошка вкуснее, не знаю.
- И давно из Москвы? - неожиданно спросил Березовский.
- Давно, - коротко ответил Саша.
- Я так и думал, - сказал Березовский, - так вот, отвечаю на ваш
вопрос. Я воевал на гражданской, член партии с девятнадцатого года.
Музейная редкость нынче. Учился, инженер, работал на Горьковском
автозаводе. При аттестации как командир роты запаса получил звание
старшего лейтенанта, при этом звании и остался. - Он встал. - Давайте
спать ложиться, Панкратов, завтра рано выезжать. Поведем людей в
последний, решительный... Я уеду раньше, встретимся в деревне Фофаново, у
Овсянникова.



19

2 октября на стол Сталину положили приказ Гитлера: "Сегодня наконец
создана предпосылка к последнему огромному удару, который еще до
наступления зимы должен привести к уничтожению врага. Вся подготовка,
насколько это было в человеческих силах, закончена. Сегодня начинается
последнее решающее сражение этого года".
На Москву двинулась половина всей сосредоточенной в России германской
армии. Операция шла под кодовым названием "Тайфун". 3 октября пал Орел,
6-го - Брянск, 7-го - Вязьма, где оказались в окружении шестьсот тысяч
бойцов и командиров, почти столько же, сколько было взято в плен в
сентябре под Киевом.
По приказу Сталина в бой бросались свежесформированные и плохо
обученные части. В атаку гнали необстрелянных солдат, еще не успевших
толком понять, как держать винтовку в руках.
В те же дни московская кинохроника засняла сюжет: "Цвет интеллигенции и
рабочего класса отправляется на фронт". Лица без улыбок, проседь в
волосах. Писатели, художники, музыканты, актеры, проходчики метрополитена,
записавшиеся добровольцами в дивизии народного ополчения, неумело
маршировали, построенные в колонны. Дивизии ополчения были выкошены в
течение нескольких суток.
7 октября по вызову Сталина прилетел в Москву Жуков. После успешно
проведенной им операции под Ельней он организовал оборону Ленинграда и не
пропустил врага в город. Теперь во главе Западного фронта ему предстояло
защищать Москву.
Осунувшийся, бледный, с красными от бессонницы глазами, Жуков прямо с
аэродрома проехал на квартиру Сталина. Тот был простужен, тоже выглядел
плохо, в кабинете сидели Молотов и Берия. Кивком головы Сталин указал
Жукову на кресло.
- Сумеют немцы в ближайшее время повторить наступление на Ленинград?
- Думаю, что нет. Они укрепляют передний край обороны. Танковые и
моторизованные войска переброшены, видимо, на московское направление.
- Принимайте командование Западным фронтом, разберитесь в обстановке и
позвоните мне.
Жуков ушел.
Сталин поднялся с кресла, прошелся по кабинету, остановился перед
Молотовым и Берией, поглядел на них в упор.
- Враг на пороге Москвы, и у нас нет достаточно сил ее защитить.
Кутузов оставил Москву, но войну выиграл. Гитлер воюет уже четвертый
месяц, однако не взял ни Москвы, ни Ленинграда, ни Донбасса. А ведь скоро
зима. Русская зима! Как немцы будут воевать в своих шинелишках и
пилоточках? Не предпочтет ли Гитлер прекратить войну и получить то, что он
уже завоевал? Прибалтику, Белоруссию, часть Украины, в крайнем случае всю
Украину. Сепаратный мир? Да, сепаратный мир. Ленин в 1918 году не побоялся
заключить с немцами сепаратный мир. Почему должны бояться заключить его
мы? Ленин понимал, что Брестский мир - временный мир, и не ошибся:
германский империализм был обречен. И мы понимаем, что германский фашизм
обречен и мы вернем себе то, что отдадим сейчас. Найдите возможность по
своим каналам немедленно предложить Гитлеру мир.
Это предложение было сделано германскому правительству через
болгарского посла Стаменова. Гитлер на него даже не ответил, не
сомневался, что возьмет Москву.
В начале войны он отдал приказ: "Город должен быть окружен так, чтобы
ни один русский солдат, ни один житель - будь то мужчина, женщина или
ребенок - не мог его покинуть. Будут произведены необходимые приготовления
к тому, чтобы Москва и ее окрестности с помощью специальных сооружений
были затоплены водой. Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть
огромное море,