ь, титул "главного командарма промышленности", а какой он
командарм промышленности? Пятаков и другие хозяйственники за него
работали. На одном заседании коллегии Наркомата Серго насел на какого-то
директора завода, требовал чего-то.
- Григорий Константинович, - ответил ему хозяйственник, - есть такая
французская поговорка: "никакая самая прекрасная женщина не может дать
больше того, что она может дать".
Серго ударил кулаком по столу:
- Тогда пусть даст два раза!
Вот так, на таком уровне он руководит. Как был ветеринарным фельдшером,
так им и остался. А почет ему, его именем названы города, поселки,
станицы, колхозы, совхозы, железные дороги, в прошлом году пышно
отпраздновали пятидесятилетие. Что еще человеку надо? Нет, не хочет
бороться с врагами.
- Что за материалы привезли люди Орджоникидзе? - спросил Сталин.
- Будут утверждать, что дела идут хорошо, планы выполняются,
вредительства нет.
- Что добыто от Папулии Орджоникидзе?
- Следствие ведется в Тифлисе.
Папулия был старшим братом Серго. Заместитель начальника Закавказской
железной дороги. Старый член партии. До революции работал на железной
дороге телеграфистом, дежурным по станции: Сталин его хорошо помнил.
Веселый был, но легкомысленный. Не подводил, нет, но легкомысленный.
Некультурный, не хотел учиться. Серго тоже не большой грамотей, но хоть
книгу иной раз откроет, а Папулия - нет. Общительный человек, энергичный,
но больше пара, чем дела. Бравировал своей резкостью, щеголял
правдой-маткой. Эпикуреец, любил охоту, любил застолья, хороший тамада,
шутник. Когда у него спрашивали: "Вы брат Орджоникидзе?" - он отвечал:
"Нет! Это Серго мой брат". Берию ненавидел. Приходил в Заккрайком и
громко, при всех работниках аппарата спрашивал: "Этот потийский жулик
будет сегодня принимать?" Конечно, Берия обижался. На что обижался? На
слово "жулик" или на слово "потийский"? Он ведь не из города Поти, а из
какой-то деревушки поблизости. Ладно. Папулию Берия правильно велел
арестовать, доказательства представил убедительные. Но на Серго это не
подействовало, не покорился, чтобы спасти брата. Наоборот, не верит в его
виновность: "Пусть положат мне на стол его показания", требует свидания с
Папулией, всячески поносит Лаврентия Берию, поносит Ежова и органы, не
сделал выводы из ареста своего старшего и любимого брата.
Сталин кончил завтракать, отодвинул стакан, вызвал звонком
подавальщицу. Ежов, придерживая двумя пальцами подстаканник, тоже
отодвинул свой стакан.
Вошла Валечка, убирая со стола, приветливо спросила:
- Поели, Иосиф Виссарионович?
- Да. Спасибо.
Пока Валечка ставила посуду на поднос, снимала скатерть, вытирала стол,
Сталин прошелся по комнате, остановился у запертой зимой застекленной
двери на веранду. На веранде лежал снег - Сталин запретил его убирать,
никто к двери не подойдет - следы останутся. Нетронутый снег за стеклом
возле дома успокаивал.
Много общего в характере у Серго с братом.
Оба горячие, несдержанные, Серго, конечно, пообтесанней, а Папулия...
Его боялись арестовывать. Револьвер всегда при нем, не расставался с ним,
стрелок отличный. Взяли обманом, ловко надули... Вызвали к секретарю
горкома. Папулия явился, вошел в кабинет, видит, на столе газетный лист,
на нем детали разобранного браунинга, над ними склонился секретарь
горкома, пожаловался; "Вот разобрал и никак не могу собрать".
- Давай соберу, - предложил Папулия.
- Нет, я сам хочу. Лучше дай мне твой пистолет, глядя на него, я и свой
соберу, соображу, может быть, что к чему.
Папулия, дурачок, дал ему свой пистолет. Секретарь положил и его на
газету, стал собирать свой, опять ничего у него не получилось, раздраженно
сказал: "А ну его к черту! Чего мы время теряем? Дам порученцу задание
собрать по твоему револьверу мой, а мы по делу поговорим". Завернул в
газету и пистолет Папулии, и свой, разобранный, вышел. И тут же в кабинет
ворвались три молодца из НКВД и скрутили Папулию. Говорят, он успел им
синяков наставить и чернильный прибор разбил... Вот так ловко взял его
Берия. У Ежова на это хитрости бы не хватило.
Конечно, можно постепенно освобождаться от Серго. Послать сначала в
какую-нибудь большую республику - секретарем ЦК, потом будет видно.
Но время не ждет. С Бухариным и Рыковым пора кончать.
Красногрудый снегирь опустился на перила террасы рядом с дверью,
смотрел на НЕГО через стекло. "Лети, кормись", - сказал Сталин
по-грузински. В Зубалове его дорогой тесть развешивал на деревьях
кормушки, выпиливал и клеил от безделья разные домики. А здесь повесили
простые дощечки с бортиками, и правильно сделали. Зачем птицам домики, им
корм нужен зимой, а не домики.
Сталин отошел от двери, прошелся по комнате, повернулся к Ежову:
- Технократия по-прежнему хочет независимости, сопротивляется
партийному руководству, в борьбе с партией сомкнулась с троцкистскими
шпионами. Партия и народ это знают, и товарищ Орджоникидзе тоже знает.
Опытный политик. Понимает, что защищать на Пленуме троцкистских вредителей
- значит примкнуть к безнадежному и проигранному делу. И на Пленуме никто
его не поддержит, боюсь, что и говорить ему не дадут, сгонят с трибуны, не
таких сгоняли. Что же будет тогда с его сердцем? На Пленуме хватит удар?!
Волноваться очень вредно для больных сердцем. Вот товарищ Дзержинский тоже
волновался и умер прямо на заседании Пленума. Только товарищ Дзержинский
умер, разоблачая в своей речи Каменева, Пятакова и других выродков, а
товарища Орджоникидзе хватит удар, когда он будет защищать выродков
Бухарина и Рыкова. Как на это посмотрит народ? Как мы будем его хоронить?
Как одного из руководителей партии или как одного из ее врагов? И лучше
всего для товарища Орджоникидзе, если сердечный удар случится до Пленума.
Сердечный приступ - это нормальное дело, это народ поймет. Вот какой
вопрос сейчас стоит перед товарищем Орджоникидзе: уйти из жизни любимцем
партии и народа или врагом партии и народа? Над этим вопросом он думает и
этот вопрос решает. Вот о чем он _сегодня_ думает.
Он снова прошелся по комнате и вдруг спросил:
- Вы мне говорили, что у товарища Орджоникидзе четыре револьвера.
- Да.
Сталин покачал головой.
- Плохо, когда много личного оружия. Мелькает перед глазами. В минуту
душевной слабости можно и в себя выстрелить. Бывает. Особенно у таких
горячих людей, как товарищ Серго. И особенно, когда они попадают в такое
положение, как товарищ Серго. Конечно, с больным сердцем трудно жить,
нельзя приносить ту пользу партийному делу, которую мог бы приносить. Так
бывает иногда. Например, дочь Карла Маркса - Лаура и ее муж Поль Лафарг.
Увидели, что не могут приносить пользу делу социализма, и покончили с
собой. А ведь не такие уж старые были. Так и товарищ Орджоникидзе не может
больше жить с больным сердцем.
Сталин остановился перед Ежовым, печально добавил:
- Боюсь, у товарища Серго другого выхода нет...



11

За ошибку с отелем "Бристоль" Дьякова сняли с работы, и он исчез. На
его место назначили Шарока. Шарок с удовольствием уселся в дьяковское
кресло, хорошее кресло, и должность значительнее, и зарплата больше.
В числе прочих входили в обязанности Шарока и аресты лиц, дела которых
проходили по его отделению. В конце тридцать шестого года оказался в числе
этих лиц и Иван Григорьевич Будягин.
- Будягина берите сами, - приказал ему Молчанов, - обращайтесь вежливо.
В первую минуту Шарок растерялся, хотел было сказать, что не может
брать Будягина, знаком с ним, девять лет проучился с его дочерью в одном
классе. Но удержался, поскольку хорошо знал стереотипный ответ:
- Враги партии перестают быть нашими знакомыми. И не надо чураться
черной работы. Дзержинский сам ходил на аресты, не гнушался.
Шарок промолчал, принял распоряжение Молчанова к исполнению,
сформировал на эту ночь бригады, подготовил нужные документы, но к
Будягину в 5-й Дом Советов решил послать старшего оперуполномоченного
Нефедова, а самому ехать на арест какого-то военного в чине командира
дивизии. Нарушал прямое распоряжение начальства, что грозило в случае чего
большими неприятностями. Но идти к Будягину он не мог.
Самого Будягина Шарок не стеснялся. Что делать, гражданин Будягин, я
выполняю служебный долг. И встреча с Леной его не особенно смущала. Если
бы на минуту они остались один на один, он бы ей сказал: "Лена, ты должна
понять, мне это очень неприятно, но приказ есть приказ". В общем, все это
преодолимо.
Проблема заключалась в другом. Там, в 5-м Доме Советов, в квартире
Будягиных живет его сын. Сын! Шарок никогда его не видел и не хотел
видеть. Но он есть, живет, существует. Вот уже месяц за квартирой
Будягиных ведется наружное наблюдение, и он приказал агентам докладывать
ему, когда внука Будягина вывозят во двор и кто с ним гуляет, мать,
бабушка или нянька, кто к ним подходит, с кем они разговаривают, хотел
узнать, жив ли этот младенец, или помер, что было бы лучшим выходом для
всех для него, Шарока, которому этот ребенок никак не нужен, для Лены,
которую рано или поздно посадят или, в лучшем случае, вышлют в Сибирь или
в Казахстан и где с мальчишкой на руках она нахлебается еще больше. Если
же его заберут в детский дом, то она все равно его потеряет, там дадут ему
другое имя и другую фамилию. Да и для самого мальчишки смерть лучше, чем
мучения в ссылке или в детском доме.
Но сын его не умер и даже, по-видимому, не болел. По сведениям
агентуры, дважды в день его вывозили во двор, как правило, няня, а по
выходным мамаша, дочь Будягина. Значит, он там, в этом доме, в этой
квартире, и будет там и во время ареста Ивана Григорьевича, и во время
обыска.
И что придет Лене в голову и как она поведет себя в этой ситуации,
предсказать невозможно. Вынесет ребенка, бросит ему на руки:
- Тогда и сына своего забирай! Сажай в тюрьму!
Начнется шум, крик, детский плач.
Шарок уже много ходил по арестам, много произвел обысков, привык к шуму
и крикам, детскому плачу, истерикам. Но _такой_ скандал превратит
официальное государственное действие в семейную свару, станет известно,
что Шарок в родстве с семейкой врага народа, слух об этом на следующий же
день облетит весь Наркомат. Так что идти к Будягину самому никак нельзя.
Вечером Шарок вызвал Нефедова к себе, проинструктировал, обыск должен
быть самым тщательным - у Будягина есть что искать. Могут быть секретные
партийные документы, которые раньше Будягин как член ЦК имел право
хранить, но, когда его из ЦК вышибли, обязан был сдать куда положено, но
сдал ли? И документы, связанные с прежней посольской деятельностью, тоже
представляют интерес для будущего следствия. И револьвер у Будягина может
быть, а разрешение на право иметь его наверняка просрочено. Не положено в
таком случае гражданину Будягину держать оружие дома, а он держит. С какой
целью?
- Про разрешение не забудь, - еще раз напомнил Шарок напоследок.
Нефедов ни о чем не забыл. Операции, порученные Шароку, прошли
благополучно. Будягин и комдив к утру были доставлены во внутреннюю
тюрьму. Шарок ушел домой отсыпаться после бессонной ночи, вернулся во
второй половине дня, уселся в кабинете, открыл очередное дело, с тревогой
ожидая вызова к Молчанову. Отговориться он решил так:
- Возникло опасение, что комдив применит оружие. Я не мог рисковать
людьми.
Молчанов появился в кабинете Шарока сам. И не один. Он и Агранов
сопровождали наркома товарища Ежова.
Шарок вскочил, вытянулся, доложил:
- Помощник начальника отделения Шарок. Здравствуйте, товарищ народный
комиссар.
Маленький Ежов пристально, не мигая вглядывался в Шарока. Фиалковые
глаза были холодные, безжалостные.
И вдруг неожиданно, совсем не к месту и не ко времени, выплыл из памяти
солнечный июльский день, Серебряный Бор, Шарок приехал к Лене мириться.
Они сидели втроем на увитой плющом терраске, Вадик Марасевич еще был с
ними, прислушиваясь к приятному мужскому голосу - рядом, на соседней даче,
кто-то пел романс Чайковского: "Отчего я люблю тебя, светлая ночь..."
"Хорошо поет, - сказал Шарок, - артист, что ли?"
"Нет, - засмеялась Лена, - работник ЦК: Николай Иванович Ежов, очень
милый человек. Он часто поет".
Только сейчас, в эту минуту, вытянувшись по стойке "смирно", связал
Шарок _того_ Ежова, будягинского соседа, беззаботно распевавшего
чувствительный романс, с теперешним грозным наркомом, пачками отправляющим
людей на тот свет. И что-то похожее на грусть шевельнулось в сердце
Шарока, ушло то беспечное время, для всех ушло...
- Чем занимаетесь?
Шарок доложил дело, которое вел.
Ежов все так же пристально смотрел на него.
- Папирос хватает?
- Так точно, товарищ народный комиссар, хватает. Благодарю вас за те,
что вы прислали.
- Не забыл, - холодно констатировал Ежов.
И вышел.
За ним вышли Агранов и Молчанов.


На следующий день Шарока вызвали к Ежову.
Кабинет Ежова находился теперь в левом крыле здания, куда вели сложные
переходы с этажа на этаж. На каждой лестничной клетке проверялись
документы.
Проходя по длинным коридорам, поднимаясь вверх, спускаясь вниз, опять
поднимаясь вверх, предъявляя часовым свое удостоверение, Шарок обдумывал
причину, по которой его мог потребовать к себе народный комиссар.
Безусловно, это не из-за того дела, о котором он ему коротко доложил
вчера. Дело мелкое, не связанное с предстоящим процессом, и Ежова никак не
интересует. И не в том причина, что Шарок не пошел брать Будягина.
Молчанов не станет об этом докладывать Ежову. Плохой ты начальник, если
жалуешься на своих подчиненных. Сам с ними справляйся. Что-то другое. Если
Ежов помнит, что послал ему папиросы, то, наверное, не забыл, как Шарок
вел себя в той сложной ситуации: он посмел обратиться к Ежову с
предложением, которое отверг Ягода, отвергли его непосредственные
начальники, и в то же время никого из этих начальников не назвал, не
выдал. Должно быть, это понравилось Ежову. И еще. Шарок прямо признал, что
предъявил подследственному фальшивый приговор. К подобному беззаконию Ежов
мог придраться. Не придрался. Одобрил, проявил внимание, прислал папиросы
"Герцеговину флор". В табачном киоске коробка "Герцеговины флор" - всего
лишь коробка папирос. Но присланная секретарем Центрального Комитета
рядовому следователю - это нечто гораздо больше и значительнее - это
награда. И потому Шарок ничего плохого от встречи с Ежовым не ожидал.
Скорее всего его вызов связан с теми переменами, которые начались у них
после снятия Ягоды.
Придя в Наркомат, Ежов привел с собой людей из аппарата ЦК, назначил их
на ответственные, хотя и не главные посты во всех отделах. Постепенно
количество новых сотрудников увеличилось. Внимательно следя за
перемещениями в аппарате, Шарок уловил, что Ежов двигает вперед не старых
чекистов, работавших при Дзержинском, Менжинском и Ягоде, а молодых набора
тридцатых годов, к которым принадлежал и он, Шарок. И хотя некоторая
робость перед Ежовым все-таки сковывала его, в глубине души теплилась
сладкая надежда, что предстоящий разговор повлечет за собой новый рывок в
его служебном положении.


Ежов сидел за очень большим столом, метра три в длину, определил Шарок,
соответственных размеров был и кабинет. Застекленные книжные шкафы по
стенам, портьеры на окнах, дорогая мебель. Над креслом за спиной Ежова -
портрет товарища Сталина. На портрете товарищ Сталин тоже сидел за
письменным столом, писал.
Кивком головы Ежов ответил на приветствие и остановил на Шароке свой
странный неподвижный взгляд:
- Садитесь.
И показал на стул за вторым столом, стоящим торцом к его наркомовскому
столу.
Шарок сел.
- Я познакомился с вашим личным делом, - сказал Ежов, - на вопрос о
знании иностранных языков вы ответили... - он посмотрел в анкету, - вы
пишете так французский и немецкий, читаю и перевожу со словарем. А точнее?
- В школе у нас был французский, - объяснил Шарок, - я его прошел в
объеме школьной программы. А в институте - немецкий.
- Какой вы знаете лучше?
- Французский я знал прилично, но подзабыл: много времени прошло и не
было практики. Немецкий преподавали в институте формально, я знаю его
совсем плохо.
- Вы могли бы объясниться с французом?
- Боюсь, что не сумею, - признался Шарок - Понять? Может быть, и то
сомневаюсь: французы говорят очень быстро.
- Вам придется заняться языком, - сказал Ежов, - сейчас в органы идет
пополнение, партийная и комсомольская молодежь, в основном рабочая
молодежь. Мы не можем требовать от них знания иностранного языка. А у вас
- высшее образование, вы обязаны знать хотя бы один иностранный язык. Тем
более вы учили языки в школе и в институте, государство тратило на вас
деньги. Сколько времени вам нужно, чтобы восстановить знание французского
языка?
- Все зависит от того, сколько часов в день я буду заниматься и какой
попадется преподаватель.
- Времени у вас будет достаточно, преподаватель хороший. В вашей семье
есть военные?
- Военные? Нет.
- Среди родственников?
- Нет. И не было. Мой отец портной и дед был портной.
- Среди знакомых?
- Нет. Нету.
- Подумайте. Среди родителей школьных, институтских товарищей?
Шарок пожал плечами.
- Нет, нету. В институте я не знал родителей моих сокурсников, они в
основном иногородние, жили в общежитии, а я - москвич, жил с родителями. В
школе учились дети некоторых ответственных работников, но среди них не
было военных, и со своими одноклассниками я давно не встречаюсь... Правда,
один парень из моего класса, Максим Костин, поступил в военное училище и
после училища куда-то уехал. Куда его назначили - не знаю. Это было давно,
школу я кончил десять лет назад. Мать этого Максима работала лифтершей в
доме на Арбате, где живут мои родители. По-моему, и сейчас работает.
- Хорошо, - сказал Ежов, - вы переводитесь в иностранный отдел, сегодня
сдадите дела и явитесь к начальнику иностранного отдела товарищу Слуцкому.
Будете пока работать под руководством товарища Шпигельгласа.
Взгляд его по-прежнему был холодным, неподвижным, но при слове "пока" в
фиолетовых глазах что-то блеснуло и тут же погасло.
- Одновременно с работой займетесь языком. На занятия вам будет
выделено время. Ежедневно. Товарищ Шпигельглас все объяснит.
Ежов встал, одернул гимнастерку. Он был очень маленького роста.
- Вы останетесь в прежнем звании и при прежнем окладе.
И, снова блеснув глазами, добавил:
- Пока... А там будет видно. Работа для вас новая. Ничего, освоитесь.
Посмотрите, как работают старые кадры. Приглядитесь...
Последнее слово он чуть выделил голосом, а возможно, Шароку это
показалось.


Ну что ж, все прекрасно. Занятия языком займут самое малое полгода, а
то и год, и, следовательно, делами его особенно загружать не будут.
Перейдя в иностранный, то есть разведывательный отдел, он освободится от
изнурительной, изматывающей следственной работы, ночных допросов,
избиений, стонов, крови, криков, кстати, устранится и от дела Будягина.
Конечно, и работников ИНО при надобности используют на срочных следствиях,
но в самых редких случаях, а поскольку он будет учиться, то, надо думать,
его от этого освободят.
Безусловно, работа за рубежом опасна, но ведь не в разведчики его будут
готовить. Для этого хватает людей иностранного происхождения, всяких
евреев, поляков, латышей, немцев да и русских, которые долго жили за
границей, в совершенстве знают язык, местные условия, обычаи. Ему же,
вероятно, придется курировать какую-нибудь страну, собирать донесения,
обрабатывать разведывательные данные. Спокойная работа и почетная. Все
работники ИНО с высшим образованием, многие члены иностранных компартий,
бывшие политэмигранты, в общем, партийная интеллигенция.
Вернувшись от Ежова, Шарок доложил Вутковскому о своем разговоре с
наркомом. Вутковский уже был в курсе дела.
- Желаю вам успехов, - сказал Вутковский, - вашей работой я доволен и
дал о вас народному комиссару положительную характеристику.
Говорил тепло, искренне.
- Мне жаль с вами расставаться. За эти три года мы привыкли друг к
другу, хлебнули всякого... - в его голосе зазвучала грустная интонация. -
Ничего не поделаешь. Служим партии. Так история и оценит наши жизни - они
принадлежали партии.
Шарок понимал, о чем он говорит, и даже в душе сочувствовал: он, Шарок,
уходит на _чистую_ работу - ловить настоящих шпионов, а Вутковский
остается на грязной - выдумывать шпионов. Оправдывается партией... А что
делать? Чем еще оправдаться?
- Вам повезло: вы будете работать с Сергеем Михайловичем Шпигельгласом.
Это блестящий разведчик, у него можно многому научиться.
Шарок тоже слышал, что Шпигельглас - блестящий разведчик, такова была
его репутация в Наркомате, имя его было окружено некой тайной, мало кто
его видел, Шарок, например, ни разу. Иностранный отдел находился на
верхнем этаже, и про Шпигельгласа говорили, что на нижние этажи он никогда
не спускается. О его способности перевоплощаться ходили легенды. В столице
какого-то европейского государства, где Шпигельглас жил нелегально, он
торговал раками, и так здорово торговал, что за раками к нему стал ездить
весь город. Пришлось продать дело и уехать - популярность стала опасной.
Известно было, что Шпигельглас окончил Московский государственный
университет, где ему покровительствовал тогдашний ректор университета
Вышинский. В совершенстве владел несколькими языками, высокообразованный,
эрудированный разведчик - профессионал, ветеран. Начальник отдела Слуцкий
представительствовал в высших сферах, ловкий, хитрый, обходительный, а в
руках Шпигельгласа была разведывательная сеть. Шарок недолюбливал
интеллигентов, но на опыте работы с Вутковским убедился, что лучше
работать с интеллигентом, чем с хамом.
Слуцкий встретил Шарока радушно. Фальшивит. Насторожен назначением к
нему Шарока: никакого отношения к загранице человек не имеет ни по
рождению, ни по работе, не знает языков, а вот сам Ежов прислал. Что за
этим?
Безусловно, Шпигельглас тоже был настороже, но не показывал этого -
сдержанный, корректный, немногословный. Держался дипломатично:
- Товарищ Ежов предупредил, что вы хотели бы подновить знание языка.
- "Подновить" - это слишком мягко сказано, - улыбнулся Шарок, - я учил
язык в школе, все забыл, десять лет прошло.
- В какой школе вы учились?
- В 7-й школе в Кривоарбатском переулке, бывшая Хвостовская гимназия.
- Кто у вас преподавал французский?
Шарок удивился такому вопросу, но фамилию учительницы назвал, помнил,
не забыл.
- Ах, Ирина Юльевна, - сказал Шпигельглас, - прекрасный преподаватель.
То, что она закладывает в своих учеников, если и забывается, то не
навсегда. К тому же язык, который учишь в детстве, быстро
восстанавливается.
Поразительно. Откуда он знает Ирину Юльевну - рядовую школьную
учительницу?
Шарок не удержался от вопроса:
- Вы с ней знакомы?
- Мне она известна, - уклончиво ответил Шпигельглас.
Неужели Шпигельглас специально подготовился к этому разговору и
недвусмысленно дает об этом понять? Но ведь его, Шарока, перевод
совершился практически за одни сутки. Когда же успел?
- Группа языка работает ежедневно по утрам. Кроме того, вам придется
заниматься специальной подготовкой. Какими видами оружия вы владеете?
- Стреляю из пистолета.
- В общем, инструктор разберется. Ваш рабочий день будет кончаться в
восемь часов, чтобы вы имели еще два-три часа на домашние задания. Что
касается работы, то вы включитесь в группу, которая занимается белой
эмиграцией, в частности РОВС - Российским Общевоинским Союзом - союзом
бывших офицеров и солдат белых армий. Его штаб в Париже и возглавляется
генералом Миллером. Вас снабдят необходимой литературой и материалами,
постарайтесь быстрей войти в курс дела.



12

Тягомотина в школе продолжалась неделю. Потом всех членов партии
вызвали на заседание районной комиссии партийного контроля. Коммунистов в
школе было пять: Алевтина Федоровна, Нина Иванова, преподаватель
обществоведения Василий Петрович Юферов, завхоз Яков Иванович, лаборант
Костя Шалаев, числившийся еще в кандидатах.
Комиссия партконтроля помещалась в здании райкома партии на углу
Садовой и Глазовского переулка. В небольшой комнате расположились за
столом члены комиссии партконтроля, рядом с ними те, кто входил в
проверочную комиссию. В углу у окна сидел, закинув ногу за ногу, смазливый
молодой человек в коричневом костюме, желтой рубашке и желтом галстуке.
Председатель комиссии доложил результаты проверки: комиссия полностью
подтверждает обвинения, выдвинутые в адрес Алевтины Федоровны. Вывод: от
должности директора отстранить, поставить вопрос об исключении из партии,
на остальных членов парторганизации наложить взыскания за потерю
бдительности.
Слова эти били как молотом по голове: исключение из партии в нынешних
условиях означал арест. Нина достала из сумочки носовой платок, отерла
вспотевший лоб, бросила взгляд на Алевтину Федоровну.
Алевтина Федоровна держалась мужественно. Факты, перечисленные в
докладе комиссии, правильные, но оценка их неверна. Аргументы Алевтины
Федоровны были приблизительно те же, что и у Нины на проверочной комиссии,
но, подкрепленные цитатами из соответствующих партийных и
правительственных постановлений, звучали более веско. Алевтина Федоровна в
жестких выражениях обвинила Тусю Наседкину в склоках, кляузах, невежестве.
Следующему дали слово Василию Петровичу Юферову. Тот упрекнул дирекцию
школы в недостаточной чуткости к комсомольцам, подписавшим заявление.
Молодые люди так понимают свои задачи в нынешней острой политической
ситуации, и надо было к ним прислушаться, поговорить, не доводить до
конфликта, найти общий язык, направить их политическую активность в
правильное русло. Создается впечатление, что дирекция сосредоточена
исключительно на учебной подготовке. Это хорошо, но не надо забывать об
общественном лице советского школьника, о воспитании не только
образованного человека, но и борца за социализм.
Ровный голос Юферова действовал усыпляюще, один из членов комиссии
партийного контроля, сделав вид, что поглаживает усы, проглотил зевок,
Юферов, заметив это, заторопился, попросил учесть, что ведет занятия в
этой школе по совместительству, а основная его работа в
научно-исследовательском институте.
Нина сухо и коротко объявила, что с выводами комиссии не согласна и
считает доводы Алевтины Федоровны убедительными.
Яков Иванович пролепетал, что шофер не знал дороги и ему, Якову
Ивановичу, пришлось сидеть в кабине, а ребята были в кузове и привязали
бюст. Он бы не позволил, но так вот получилось.
Лаборант Костя Шалаев когда-то окончил эту школу, парень ограниченный,
но аккуратный, из простой семьи, Алевтина Федоровна к нему благоволила,
оставила в школе при химической лаборатории с расчетом, что года через два
он поступит в химический институт. Но Костя обзавелся семьей, в институт
поступать не стал, так и остался лаборантом. Костя просил учесть, что он
молодой коммунист, еще только кандидат, не выработалась у него партийная
закалка, он просит учесть его неопытность, рабочее происхождение и
обещание исправиться.
- Какие будут вопросы? - спросил председатель.
- Алевтина Федоровна, - послышался голос из угла, где в той же позе,
закинув ногу на ногу и положив локоть на подоконник, сидел смазливый
молодой человек, - вам знаком Павел Павлович Устинов?
- Да.
- Расскажите поподробней, пожалуйста.
- Какое это имеет отношение к разбираемому вопросу? - спросила Алевтина
Федоровна.
Председатель поднял голову:
- Товарищ Смирнова, вы на заседании комиссии партконтроля, извольте
отвечать на все вопросы.
- С 1921 по 1927 год мы работали вместе в Наркомпросе РСФСР.
- А потом? - спросил смазливый.
- Потом меня перевели в школу, а он был назначен в какую-то область
заведующим областным отделом народного образования.
- Вам известно, что он арестован как враг народа?
После некоторой паузы она ответила:
- Да.
- От кого?
- Об этом писала "Правда".
- Так. А Григория Семеновича Гинзбурга вы знали?
- Знала. Он тоже работал в Наркомпросе РСФСР, потом в Московском отделе
народного образования.
- Вам известно, что он арестован как враг народа?
- Да.
- От кого?
- Он - работник МОНО, об его аресте знают все московские педагоги.
- Вы поддерживали с ним связь?
- Нет, личных связей не поддерживала. Встречались по служебным делам,
на семинарах, съездах.
И так одного за другим он назвал человек десять репрессированных
работников народного образования, знакомых Алевтины Федоровны.
Нине стало ясно: этот смазливый из Органов, Алевтине Федоровне "шьют"
дело, и она обречена. И все они обречены, Нина - первая, она защищала
Алевтину Федоровну... Тюрьма? За что?
И тут же, будто угадав ее мысли, смазливый сказал:
- У меня вопрос к Ивановой. Товарищ Иванова, вы окончили педагогический
институт. Весь ваш выпуск выехал на периферию. Как вам удалось остаться в
Москве и вернуться в ту же школу, которую вы окончили?
Правду! Она должна говорить только правду! Ни слова лжи, никаких
уверток. Но от волнения она не сразу справилась со своим голосом и первую
фразу повторила дважды.
- Дело в том, - сказала Нина, - что у меня в Москве квартира и на моем
иждивении тогда была маленькая сестра. У нас с ней нет ни отца, ни матери.
Я объяснила это в институте при распределении. Мне ответили, что, если
принесу ходатайство какой-нибудь московской школы, то меня туда направят.
Такое ходатайство мне дала Алевтина Федоровна.
- Значит, вас направили в школу по ее просьбе?
- Да.
- И рекомендацию в партию тоже она вам дала?
- Да.
- А вторую рекомендацию?
- Иван Григорьевич Будягин.
- Бывший замнаркома?
- Да.
- Вам известно, что он арестован как враг народа?
- Да.
- Как вы познакомились?
- Его дочь училась в нашей школе, в нашем классе.
- Вы с ней встречаетесь?
- Нет. Как только я узнала, что ее отец арестован, я с ней перестала
видеться и разговаривать.
- Вы доложили в свою парторганизацию, что ваш рекомендатель арестован
как враг народа?
- Нет.
- Почему?
- Я не знала, что об этом надо докладывать. Его рекомендация есть в
моем личном деле.
На круглом мордовском лице Алевтины Федоровны не дрогнул ни один
мускул. Краем глаза Нина увидела это и успокоилась.
- А кто еще из ваших друзей арестован?
Нина пожала плечами.
- Не знаю. Вроде никто...
- Вы это утверждаете?
Нина опять пожала плечами.
- Что же вы молчите?
- Я не знаю, о ком вы говорите?
- Я говорю о вашем товарище Александре Павловиче Панкратове.
- Панкратове? Мы с ним тоже учились в одном классе... С тех пор прошло
уже десять лет.
- И с тех пор не встречались?
- Встречались. Мы жили в одном доме. Но он уже три года как арестован и
выслан из Москвы.
- Как вы отнеслись к его аресту?
- Никак. Я ведь не знала тогда и не знаю сейчас, за что он арестован!
- Вы ходатайствовали о его освобождении?
Неожиданный вопрос. О каком письме он спрашивает? О том, под которым
она хотела собрать подписи в школе? Алевтина Федоровна его порвала. Или о
том письме, которое они обдумывали у Лены и Будягин велел его не посылать?
О первом знает только Алевтина Федоровна, она никому не могла сказать. О
втором знают Лена, Макс, Вадим и сам Иван Григорьевич, но они его не
послали...
Неуверенным голосом она ответила:
- Никаких ходатайств я никуда не посылала.
Это было правдой. Она не обманывала партию. Никаких ходатайств она
никуда не посылала.
И опять на лице у Алевтины Федоровны не дрогнул ни один мускул.
Каков будет следующий вопрос, Нина представляла. Органы про нее
собирали сведения, значит, беседовали с соседями, и эта сволочь Вера
Станиславовна наверняка донесла, что у Вари над кроватью висит Сашина
фотография. Что она скажет насчет этой фотографии? Придется врать, мол,
портрет отца в молодости. А вдруг в их отсутствие и Сашину фотографию
пересняли? И сейчас ее коммунистку, уличат во лжи, такой позор!
- У меня больше вопросов нет, - объявил смазливый.
Нина опустилась на стул, прикрыла глаза.
- Будем закругляться, - сказал председатель, - есть предложение
Смирнову Алевтину Федоровну за грубые политические ошибки в подборе
кадров, извращение марксистско-ленинского воспитания молодого поколения,
допущение и сокрытие контрреволюционных антисоветских выходок среди
старшеклассников, а также за связь с врагами народа, - он перечислил все
фамилии, названные ранее молодым человеком, - из членов ВКП(б) исключить,
от работы директора школы отстранить. Кто за?
Члены комиссии проголосовали "за".
- Единогласно, - сказал председатель, - Смирнова, ваш партбилет!
Алевтина Федоровна подумала, вынула из сумочки партбилет, опять
подумала, поднесла его к губам, поцеловала, положила на стол.
Этот неожиданный жест внес секундное замешательство, председатель,
первым придя в себя, сказал, нахмурившись:
- Гражданка Смирнова, вы свободны.
Алевтина Федоровна вышла из кабинета.
- Я думаю, дело Ивановой надо выделить и передать партследователю, -
сказал смазливый.
Он держался как посторонний и сидел отдельно в углу у окна, тем не
менее было ясно, что это и есть тут главная персона.
Председатель кивнул головой:
- Есть предложение выделить дело Ивановой Нины Сергеевны и передать его
на предварительное рассмотрение партследователю. Кто за?
Все проголосовали "за".
- Единогласно, - подытожил председатель и снова посмотрел в бумажку на
столе, никак не мог запомнить фамилии, - теперь в отношении Юферова
Василия Петровича, Маслюкова Якова Ивановича, Шалаева Константина
Ильича...
Он сделал паузу.
Смазливый молчал.
- Ну что ж, - сказал председатель, - я думаю, ограничиться указанием на
недостаточную бдительность. Есть другие предложения?
Других предложений не было.
- Принято, заседание окончено.
Все вместе вышли из райкома. Уже было темно - около пяти вечера.
- Вот так! - сказал Василий Петрович и пошел к "Смоленскому" метро.
Яков Иванович и Костя-лаборант свернули в Глазовский - решили вернуться
в школу.
Нина, дождавшись, пока все скрылись из глаз, помчалась к Зубовской
площади. На Кропоткинской улице жила Алевтина Федоровна. Нине во что бы то
ни стало надо было ее увидеть, что-то сказать ей, утешить. Все ужасно.
Надо посоветоваться, как вести себя, как быть, что делать.
Она добежала до Кропоткинской улицы, повернула налево и остановилась,
инстинктивно прижавшись к стене. У тротуара стояла легковая машина, рядом
с ней тот смазливый молодой человек, Алевтина Федоровна и еще один в
кожаном пальто с меховым воротником. Смазливый что-то говорил Алевтине
Федоровне, размахивая перед ее носом служебным удостоверением, потом он и
второй в кожаном пальто как-то очень ловко, аккуратно, как-то незаметно
для прохожих втолкнули Алевтину Федоровну в машину, сели сами по бокам,
машина, вопреки правилам, развернулась в обратную сторону и помчалась по
Кропоткинской к центру.



13

Дома Нина застала Варю.
Неприятная неожиданность. Нина рассчитывала побыть одна, все обдумать,
все взвесить, не хотелось, чтобы Варя видела ее смятение, ее _страх_.
Варя читала, как всегда, лежа на кровати.
"Весь день на ногах, - объясняла она, - надо дать конечностям
отдохнуть".
- Ты что сегодня так рано?
- Занятий не было. А что?
- Ничего, просто так спросила.
- Суп и картошка под подушкой, - сказала Варя.
Даже обед сварила!
- Есть не хочется, - ответила Нина.
Она села за свой письменный стол спиной к Варе, закрыла лицо руками.
Сидеть бы вот так одной, думать. Но мешало присутствие Вари с ее
неискренним дружелюбием, за которым жди какой-нибудь колкости.
- У тебя что-нибудь случилось? - безучастно спросила Варя.
- Почему ты так думаешь?
- Вид странный.
- У меня все в порядке.
- Что-то незаметно.
Нина гневно обернулась к ней:
- Чего ты привязываешься, что ты хочешь?
- Спросить нельзя?
- Можно. Только, знаешь, без издевочки.
Некоторое время Варя молчала, слышался только шелест перелистываемых
страниц. И это тоже мешало Нине, не могла сосредоточиться на своих мыслях.
- Что за история в школе?
Нина обернулась, уставилась на Варю.
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, что там у тебя произошло? - не отрываясь от книги сказала Варя.
- С чего ты взяла?
- Мне рассказали.
- Кто и что тебе рассказывал?
- Кто рассказывал, не имеет значения, а _что_ мне могли рассказать, ты
сама хорошо знаешь.
- И все же я хотела бы от тебя это услышать.
Варя качнула головой.
- Какой, однако, шкрабский голос.
- Я хотела бы от тебя услышать, что происходит в нашей школе, -
повторила Нина.
- В вашей школе работала комиссия райкома партии. Кляузу написала
Туська Наседкина, всегда была сволочь. Факты... Ну, фактов много, я не все
запомнила. Отбили Сталину нос, потом за шею повесили, на собрании
объявили, что он умер, а он, "слава богу", жив. Потом, что еще... Да,
Алевтина выгоняла учителей-коммунистов и заменяла их сомнительными и
враждебными элементами. "Декамерона" читали, Бальмонта, Игоря Северянина,
в общем, всяких контриков.
- Все же, кто это тебе рассказал?
- Я тебе уже ответила - это не имеет значения.
Варя поднялась, села на кровати.
Теперь они смотрели друг другу в глаза.
- Я тебе скажу больше - тебя тоже таскали в эту комиссию. Да, да. А
сейчас ты пришла из райкома. Что там было? Расскажи! Тебя исключили из
партии?
Нина молчала. Все знает. Откуда? Впрочем, какое это имеет значение?
Знает.
По-прежнему в упор глядя на Нину, Варя продолжала:
- Я тебе неправду сказала. У нас занятий не отменили. Я просто не
поехала в институт. Пришла домой - тебя дожидалась. Я хочу знать, что
происходит. Ты мне сестра все-таки!
"Ты мне сестра все-таки". Нина вздрогнула.
Какая бы ни была Варя, но ведь единственное родное существо. Кто у нее
еще есть? Никого больше нет, всех растеряла. Алевтину Федоровну
арестовали, не сегодня-завтра и ее арестуют. Варя, конечно, бросится
хлопотать, она людей в беде не оставляет, но тут не помогут никакие
хлопоты, оттуда не выпускают. И все равно, Варя должна все знать; и ее
могут вызвать на допрос.
Впервые за много лет Нина подумала, что Варя, и только Варя, никогда не
отступится и не откажется от нее. Ей хотелось подойти к сестре, сесть
рядом, положить голову ей на плечо, может быть, и всплакнуть, сказать, как
нелепо рушится жизнь, кончается жизнь, потому что арест - это конец жизни,
конец всему.
Но не подошла, не села рядом, не положила голову на плечо. Не могла
преодолеть отчужденности, которая копилась годами, не могла преодолеть
своего характера, который тоже вырабатывался годами. Только сказала:
- Да, такие обвинения школе предъявлены. А мне, помимо этого, еще
многое: рекомендацию в партию мне дал Иван Григорьевич Будягин, он
арестован, а я не сообщила об этом в парторганизацию; я во всем
поддерживала Алевтину Федоровну, и она меня устроила в школу; и, когда
арестовали Сашу, я хотела написать письмо в его защиту, - она помолчала и
добавила: - Сегодня после заседания в райкоме Алевтину Федоровну прямо на
улице арестовали и увезли, а я должна явиться завтра к партследователю.
Теперь мне предъявят и то, что Алевтина тоже давала мне рекомендацию в
партию. - Она вытерла глаза, не сумела сдержать слез.
- После чего тебя и арестуют, - сказала Варя.
- Да, - тихо проговорила Нина, - ты должна быть к этому готова.
Варя встала, прошлась по комнате, остановилась возле Нины, провела
рукой по ее плечу.
- Не плачь. Мы что-нибудь придумаем. Сколько у тебя денег?
- А что?
- Сколько у тебя денег?
Нина пересчитала деньги в ящике стола, потом в кошельке:
- Сто десять рублей.
- У меня двести рублей, итого - триста, - сказала Варя. - Достаточно.
Теперь слушай меня внимательно. Сейчас ты соберешь вещи, самые
необходимые, сложишь в чемодан, я выйду с чемоданом и буду ждать тебя
возле "Смоленского" метро. Мы поедем с тобой на Ярославский вокзал, и ты
уедешь к Максиму. Как только ты сядешь в вагон и поезд отойдет, я дам ему
телеграмму, чтобы он тебя встречал. Понятно? Собирайся!
- Нет, нет, ты с ума сошла.
Варя перебила ее:
- Это ты сошла с ума! За тобой могут прийти в любое время, даже сегодня
ночью. Ты - дура, неужели не понимаешь?!
- Но... - запротестовала Нина.
- Что "но"?! - зло проговорила Варя. - Ты едешь, как хетагуровка,
понятно, как хе-та-гу-ров-ка! Сейчас все девки едут на Дальний Восток,
нашим командирам нужны жены, вот и ты поедешь к Максу как жена. Неужели не
ясно?
- Подожди, не кричи, - взмолилась Нина, - как ты не понимаешь? Завтра с
утра у меня уроки.
- Дура! Уроки! А если тебя посадят, тебя что, будут возить на уроки в
"черном вороне"?
- Но я должна хотя бы сняться с партийного учета.
- И они тебя снимут?! Они тебя не выпустят! Партийный учет! Плевать!
Ничего с твоей партией не случится!
Варя приставила стул к шкафу, сняла со шкафа чемодан.
- На! Держи! Держи, а то брошу, грохот будет на всю квартиру.
Нина подхватила чемодан, встала с ним посреди комнаты.
Варя соскочила со стула, выхватила у нее чемодан, положила на пол,
открыла, все выбросила из него.
- Складывай свое барахло!
Но Нина снова присела к столу.
- Я должна подумать.
- Думай, думай, - Варя открыла шкаф, начала укладывать в чемодан белье
и платья Нины, - думай хорошенько, думай, пока ты жива еще. Открой пошире
глаза и посмотри, что творится кругом - сколько в нашем доме уже
пересажали. Сапожникова Вера Михайловна из третьего подъезда, художница, и
ее арестовали: Сталина, видите ли, нарисовала с рябинками на лице, сделала
копию с какого-то портрета, он в детстве болел оспой, а ей за эти оспинки
восемь лет влепили. Мальчишки во дворе распевали: "Ленин умер, Надежда
осталась, Сталин жив, Надежда пропала". Они даже не понимали, какая
Надежда, что за Надежда, от кого-то услышали, подхватили, бегали и
кричали: "Ленин умер, Надежда осталась, Сталин жив, Надежда пропала"...
Уже посадили, родителей таскают в НКВД. Ищут организаторов,
подстрекателей, кто научил да кто первый запел. Расстреливают самых
главных твоих коммунистов. Посадили твою Алевтину. А ты кто? Букашка.
Посадят и расстреляют. Не жалко себя, так пожалей других. Ведь там будут
мучить - на Лубянке. Будут требовать показаний на Ивана Григорьевича, на
Алевтину, на всех твоих знакомых, на учителей, на несчастную Ирину
Юльевну. Если хочешь знать, то она мне все рассказала, и правильно
сделала.
Варя разогнулась на минуту, посмотрела на Нину.
Та сидела опустив голову.
- Ведь если посадили Алевтину, значит, вашу школу объявят "гнездом",
так и напишут в газете: "Гнездо негодяев и вредителей". И тебя замучают,
заставят все подписать, из-за тебя посадят еще много невинных людей. Где
твои выходные туфли? Ага... - Она вытащила из-под кровати корзинку, где
были сложены их летние вещи. - Там ведь будут всякие вечера, есть,
наверное, Дом Красной Армии.
- А если сегодня ночью за мной придут, что ты скажешь?
- Сегодня, я думаю, не придут, ведь на завтра тебя куда-то вызвали. А
ты не явишься. Тебя начнут искать, а я скажу: "понятия не имею, мы с ней
уже полгода не разговариваем. Где она, у какого хахаля ночует, не знаю". И
не придут они. Как только увидят, что не явилась ни в школу, ни в райком,
подумают - заболела, а пока хватятся и поймут, что смылась, ты будешь уже
у Макса и, как приедешь к нему, тут же иди в ЗАГС и становись Костиной. Да
они и искать не станут. "Иванова Нина Сергеевна" - попробуй, найди такую в
России!
Нина сидела опустив голову.
- Снимай домашние туфли, - сказала Варя, - я их положу в отдельную
сумочку, в вагоне понадобятся.
- Никуда я не поеду, - прошептала вдруг Нина, - я не могу убегать от
своей партии. Не имею права.
Варя наклонилась, сняла с ее ног домашние туфли. Нина не
сопротивлялась, но не двигалась с места.
- Ты не от партии убегаешь, ты от пули в затылок убегаешь. Зачем ты
нужна своей партии мертвая?
- Все равно я никуда не поеду, понимаешь, я никуда не поеду!
Варя поднялась, схватила Нину за плечи, тряхнула, голова Нины
откинулась назад.
- Что?! Не поедешь?! Тогда отправляйся сама на Лубянку. Иди, кайся!
Выдавай, предавай всех, наговаривай на всех! Может быть, тогда не
расстреляют, просто лагерь дадут. А если стукачкой станешь, так и вовсе не
посадят. Иди, иди, - она трясла ее, - иди, выполняй свой долг! Иди! Я не
желаю, чтобы они сюда явились. Иди! На!
Она сорвала с вешалки пальто Нины, бросила ей, швырнула ботики.
- Ну, одевайся, собирайся!
- Подожди, успокойся, - Нина опять поставила локти на стол, - подожди,
давай все обдумаем.
Варя села на кровать:
- Хорошо, давай обдумаем.
- Допустим, я уеду, - сказала Нина, - допустим, со мной будет
благополучно. Но ведь начнут таскать тебя, будут мучить тебя.
Варя усмехнулась, покачала головой:
- Господи, выкинь ты это из головы. Кто меня будет спрашивать? В
крайнем случае сумею ответить им, не волнуйся. Скажу: "Я здесь фактически
не живу. Спросите у соседей. Жила с мужем в другом месте. Изредка ночую
здесь. С сестрой не разговариваю, поссорились еще тогда, когда вышла
замуж. Весь день на работе, вечером в институте". В общем, за меня не
беспокойся! Я ваших школьных дел не знаю и знать не хочу.
- Но ведь ты знала... - начала Нина.
- Кому это известно?! - закричала Варя. - Только мне с тобой. А для них
я ничего не знала о твоей жизни, а ты не знала о моей. Может быть, ты
уехала на какие-то курсы. В общем, хватит! Хватит валять дурака! Сейчас
решается твоя жизнь. Понимаешь?! Жить тебе или не жить. У тебя есть только
один шанс - сегодня же уехать к Максу. Завтра этого шанса не будет - за
тобой начнут следить или сразу арестуют.
- Но и сегодня могут следить, - сказала Нина, - увидят, что уезжаю, и
задержат. Тогда уже будет конец: если я убегаю, скрываюсь, значит, я
действительно виновата.
- Сегодня за тобой еще не следят, не беспокойся! Может быть, проводили
от райкома до дома, да и то вряд ли, ведь ты побежала в другую сторону. И
уже вечер, им тоже надо отдыхать. Даже если они нас засекут, что
маловероятно, но допустим, так ведь неизвестно, кто уезжает - я или ты.
Если подойдут, то уезжаю я, а ты меня провожаешь, на билете ведь ничего не
написано. Но все это глупые предположения, за нами следить не будут, ты
спокойно уедешь. Я выйду с чемоданом - на меня никто не обратит внимания,
а ты выходи через черный ход, потом по Сивцеву Вражку и по Веснина к
метро. Ниночка, дорогая, я прошу тебя, образумься, успокойся, перестань
бояться этого несчастного райкома, ведь там тоже каждый день сажают, они
сами дрожат от страха. И оттого, что сами боятся, они тебя обязательно
исключат и посадят.
Она закрыла крышку чемодана.
- Съешь хотя бы две ложки супа на дорогу.
- Ладно, налей, - согласилась Нина, у нее не было сил встать и сделать
это самой. - Ты, конечно, во многом права, но всю жизнь скрываться под
фамилией Костина, бояться, что меня узнают и разоблачат, донесут, что я
удрала от партийного следствия...
- Кто тебя узнает на Дальнем Востоке? Туда сейчас едут тысячи девушек -
хетагуровок, вот и ты приехала. А если через три или четыре года вернешься
в Москву, то к тому времени весь твой райком пересажают. Спасайся, Нина,
спасайся! Счастье, что у тебя есть Макс. Ведь ты его любишь, и он тебя
любит. Что же, ты променяешь Макса на камеру на Лубянке, на лагерь, на
пулю в затылок? Хватит есть, собирайся, едем!
Нина посмотрела на нее с тоской, встала:
- Да, ты права, придется уехать. Пройдет некоторое время, кончится эта
вакханалия, пусть тогда спокойно разбирают мое дело.
- Вот это точно, - подхватила Варя.
Ей очень хотелось съязвить, что и в будущем ничего хорошего не
предвидится, но промолчала, не надо раздражать Нину. Слава богу,
согласилась.


Все прошло спокойно. Нина вышла через черный ход, прошла Сивцевым
Вражком и Веснина, Варя ждала ее в метро возле касс, прижимая ногой к
стене чемодан, чтобы не сбили. Люди спешили, толкались, толпились у
телефонов-автоматов, кричали в трубку, из очереди их торопили.
Глядя на эту, хотя и привычную, но всегда чем-то тревожившую ее
вечернюю московскую сутолоку, Нина опять заколебалась. Оставляет Варю
одну, оставляет расплачиваться за нее, как она будет выпутываться?
Варя наклонилась за чемоданом, но Нина удержала ее за руку.
- Варюша... Ты уверена, что мы правильно поступаем?
- О Господи! - рассердилась Варя.
- А вдруг мы никогда больше не увидимся?
- Мы не увидимся, если ты сегодня не попадешь на поезд. Нам нельзя
возвращаться домой, нас могут сцапать у самого подъезда.
Нина молчала, думала, потом сказала:
- Хорошо, пойдем.
В начале одиннадцатого ночи они были на Ярославском вокзале.
До отхода поезда Москва - Хабаровск оставался час. Следующий завтра в
это же время. Билетов, конечно, нет.
Варя прошла к дежурному по вокзалу и объявила, что опоздала к
специальному поезду хетагуровок, который сегодня в восемь вечера отбыл из
Москвы в Хабаровск. Задержалась из-за болезни матери, все ее документы
ушли с эшелоном, и ей надо его догонять. Красивая, видная, настойчивая,
она внушала доверие, замотанный дежурный что-то посмотрел по графику и
сказал, на какой станции ей надо будет сойти с экспресса, чтобы пересесть
в эшелон. До этой станции ей и выдадут билет.
- А если он туда раньше придет? - спросила Варя. - И уйдет без меня?
Куда мне тогда деваться? Нет, уж дайте мне билет до Хабаровска.
- Зачем вам столько платить? - удивился дежурный.
- Зато спокойно, - ответила Варя, - другие хетагуровки не знают, к кому
едут, а я знаю, у меня там жених, он меня ждет. Майор, выдержит стоимость
билета.
- Как хотите, - сказал он равнодушно, прошел с ней в кассу и выдал
билет.
- Привет вашему майору.
Видимо, был под впечатлением торжественных проводов хетагуровок,
состоявшихся три часа назад.
Они вошли в общеплацкартный вагон, нашли свое место, поставили чемодан,
сели на скамейку, на перрон не выходили, тихо переговаривались:
- Как приедешь, дай телеграмму на Центральный телеграф до
востребования. И пиши тоже до востребования, - сказала Варя.
- Я могу дать ее завтра с любой большой станции.
- Не надо нервничать, все будет хорошо, дай, когда приедешь.
- Но все же наведывайся на телеграф, тебе же близко от работы. И на
почту наведывайся, я могу бросить открытку с дороги.
Нина держалась спокойно, как всегда, когда принимала окончательное
решение. Она не говорила Варе, но решила партийный билет не выкидывать,
явится в парторганизацию Максима, встанет на учет, попросит запросить из
Москвы свою учетную карточку, и пусть там, в Хабаровске, разбирают ее
дело. Именно это соображение и успокоило, придало твердость. Успокоило и
то, что все прошло благополучно, достали билет, села в поезд. Она немного,
конечно, нервничала, сидела, опустив голову, отвернувшись от прохода, по
которому сновали пассажиры, тащили свои пожитки.
Наконец проводница объявила, что поезд отправляется, и попросила
граждан провожающих покинуть вагон.
Сестры встали, обнялись, поцеловались, прослезились. Когда они в
последний раз целовались? Да и целовались ли вообще когда-нибудь? Разве
только в детстве.
- Ты к окну не подходи, - прошептала Варя и вышла из вагона.
Раздался свисток, поезд медленно отходил от перрона, Варя глядела в
окно, возле которого должна была, по ее расчетам, сидеть Нина, но там
торчала чья-то физиономия.
Телеграмму Максиму Варя дала с Ленинградского вокзала, сделать это на
Ярославском показалось ей опасным.



14

Как и договорились, в три часа дня к Сталину в Кремль приехал
Орджоникидзе. Коротко сообщил последние новости по своему ведомству, сухо
говорил, неприязненно, в общих чертах: все в порядке. А было бы еще в
большем порядке, если бы не необоснованные репрессии среди командиров
промышленности.
Сталин протянул Орджоникидзе телеграмму от Берии. В телеграмме
говорилось, что руководство Наркомата тяжелой промышленности скрыло аварию
на одном из участков Балахнинского нефтепромысла.
Орджоникидзе удивленно посмотрел на Сталина:
- Это какая же авария? Когда?
- Там написано, - Сталин кивнул на телеграмму.
Орджоникидзе дочитал до конца, снова удивленно посмотрел на Сталина.
- Но эта авария была в июне прошлого года, шесть месяцев назад. Мелкая
авария, которую тут же ликвидировали, - он смял телеграмму в кулаке,
ударил кулаком по столу, - негодяй, провокатор! Я не желаю о нем даже
разговаривать, пусть даст мне свидание с моим братом Папулией!
- Положи телеграмму.
Орджоникидзе бросил телеграмму на стол.
Сталин взял ее, разгладил.
- Зачем так волноваться, особенно с больным сердцем... У тебя готовы
тезисы твоего доклада на Пленуме?
- Нет!
Орджоникидзе положил под язык таблетку нитроглицерина.
- Когда будут готовы?
- Не знаю.
- Пленум открывается через два дня, нельзя тянуть, все докладчики
представили тезисы.
- Представлю, когда будут готовы. Если посчитаю нужным. Я - член
Политбюро и имею