разглядывать Сашу.
И Саша все так же равнодушно смотрел на него, прикидывал в то же время,
куда повернется его мысль: заберет, оставит? Может, оставит?.. Живет, мол,
в Кежме, там есть свои органы, Саша под их наблюдением, они _за него
отвечают_. Ну и пусть отвечают!
Угадал Саша или не угадал, но патрульный сложил паспорт, вернул его
Саше, двинулся со своим напарником дальше, проверяя документы у людей,
стоявших у стен, сидевших на мешках, на чемоданах, просто на полу. Робко и
испуганно глядя на патрульных, они протягивали свои бумаги: все знают, что
такое станция Тайшет, и Которые законно едут, даже те стараются в обход
Тайшета, а уж если пришел на Тайшет, значит, документы в порядке, а
все-таки боязно.
А Саша по-прежнему стоял в очереди, не в силах двинуться с места,
механически упершись взглядом в спины патрульных.
На площади гремело радио, но он почти ничего не слышал, мешал звон в
ушах, никак не мог справиться с волнением, не мог сосредоточиться, уловил
только, что повторяется слово "война":
"...Обвиняемый Пятаков дал указание обвиняемому Норкину подготовить
поджог Кемеровского химического комбината к моменту начала войны...
Особенно резко ставился японской разведкой вопрос о применении
бактериологических средств в момент войны с целью заражения острозаразными
бактериями подаваемых под войска эшелонов, а также пунктов питания и
санобработки войск..."
Лампочки горели тускло, пахло потом, табачным перегаром, чем-то кислым.
Саша присел возле своего чемодана, привалился спиной к стене.
Этот процесс, эти саморазоблачения угнетали Сашу. Он не имел никакого
отношения к тем преступлениям, в которых каялись троцкисты. Но кто будет
разбираться в том, имеет ли он, Панкратов, отношение к этим преступлениям?
Был он осужден по 58-й статье? Был. Вменяли ему контрреволюцию? Вменяли.
Значит, и он из того же враждебного лагеря, этого достаточно, чтобы
потянуть его снова. Скорее бы уехать отсюда, забиться в какую-нибудь дыру,
где не проверяют у людей паспорта трижды в день.
Билеты некомандированным не доставались, и все же очередь хоть
понемногу, но уменьшалась. Почему и как, Саша понять не мог. Куда-то исчез
вдруг харьковчанин в шапке пирожком, который ездил на свидание к жене.
Вещей у него не было, один тощий рюкзачок за спиной, может, прыгнул на
ходу в какой-нибудь поезд?
Остальные же из Сашиной очереди вроде все были на месте, отходили,
возвращались, каждый знал, за кем стоит. И Саша ходил на базарчик
неподалеку от станции за молоком и хлебом, им торговали короткое время,
часа два-три, очередь небольшая, и давали не больше одной буханки.
Пришлось купить кружку: молоко продавали замороженными кругами, на
вокзале, в тепле оно оттаивало, можно было пить с хлебом.
Круги молока напоминали Мозгову, там тоже морозили зимой молоко.
Старики-то его небось думают, что он уже к Москве подкатывает. Хозяйка,
собирая ему продукты в дорогу, гоняла Лукича в погреб за салом, вяленой
рыбой. Саша вышел на кухню, увидел на столе все, что принес Лукич,
покатился со смеха; "Да тут на целый обоз хватит!" Был в эйфории от того,
что паспорт на руках, - море по колено. Рассовал кое-что по карманам, сало
сунул в чемодан, остальное оставил:
- До Тайшета доберусь, а там сразу на поезд.
Так представлял он свою жизнь на воле.
Голодный, заросший - бриться негде, да и не до того, с воспаленными
глазами, спал Саша, сидя на полу, скрестив на чемодане руки и положив на
них голову, затекали ноги, затекала спина, не сон - мученье. А поезда
проходили, и пассажирские, и товарные, и на запасные пути прибывали
составы, и паровозы гудели, маневрировали.
Подкатил к перрону курьерский поезд из Владивостока, новенький,
сверкающий огнями, окна в белых занавесках, за паровозом зарешеченный
почтовый вагон, письма, значит, везут в Москву - все чисто, благородно,
цивилизованно, достойно.
А из Москвы пришел товарный, только два вагона пассажирские - первый и
последний, и остановился в конце станции, там, где уже не было платформы.
Из пассажирских вышли охранники, встали у товарных вагонов... И Саша
впервые увидел, как разгружается товарняк с заключенными.
Подвижные двери отодвигались наполовину, конвоир выкликал фамилию, в
дверях появлялся заключенный, громко произносил свое имя, отчество, год
рождения, срок заключения. Конвоир сверялся со списком, произносил
"давай!", заключенный вместе со своим мешком или чемоданом прыгал из
вагона - это те, что помоложе, а старые боялись высоты, пытались как-то
сползти на животе, падали в снег и тут же, не поднимаясь на ноги,
становились на колени. Затем выкликали следующего, тот тоже прыгал или
сползал на животе. И так весь вагон.
Высадили половину состава - заключенные стояли на коленях в снегу,
мужчины, женщины, жалкие фигуры с жалкими пожитками.
Потом по команде - грубой, громкой, с матом и пинками, ударами
прикладов, они встали, построились, все это на виду у всей станции, на
виду у людей, стоявших на пристанционной площади за оградой. Впрочем, как
заметил Саша, никто особенно на них и не смотрел, должно быть, к подобному
привыкли.
Колонна заключенных прошла вперед метров двести, люди снова встали на
колени в снег, где их ждал другой конвой, из лагеря или из пересылки.
Опять перекличка: имя, отчество, год рождения, срок... Один конвой сдавал
заключенных другому. Отдаленные крики, мат, лай овчарок смешивались с
гудками паровозов, лязгом проходящих мимо товарных составов.
Саша поднял воротник, его бил озноб: вот что его ждет. А то, что
отпустили, - ошибка. И такие ошибки НКВД исправляет быстро.
Удрученный увиденным, побрел он к вокзалу. На площади у репродукторов
толпились люди, слушали, как Вышинский допрашивает какого-то Арнольда. Кто
такой этот Арнольд, Саша понятия не имел, но, может, скажут...
"Вышинский: Подсудимый Арнольд, как ваша настоящая фамилия?
Арнольд: Васильев.
Вышинский: А имя, отчество?
Арнольд: Валентин Васильевич...
Вышинский: Когда организовывали террористические акты, против кого?
Арнольд: Я подал машину к подъезду, в машину сел Молотов. Когда я стал
выезжать с проселочной дороги на шоссейную, внезапно мне навстречу летит
машина. Тут думать мне было нечего, я должен был совершить
террористический акт... Но я испугался. Я успел повернуть в сторону, в
ров...
Вышинский: Что вас здесь остановило?
Арнольд: Здесь меня остановила трусость".
Подошел мужик, встал рядом, задрал головенку, прислушался. Вертлявый,
передний зуб выбит, он уже попадался Саше на глаза, но не на вокзале, а
именно на площади.
- Одни шпиены вокруг, мать их так, правительство извести хотели,
душегубы проклятушшие... Штоб осиротели мы...
А мужик-то с Украины или с Кубани, подумал Саша, букву "г" мягко
выговаривает. Как попал в Тайшет? И чего привязывается с разговорами?
Случайно? Стукач?
- За большие тышши Расею запродать хотели германцу и японцу, штоб
русский народ на косоглазых горбатилси...
Вот как все трансформировалось в его башке: "Расею запродать за большие
тышши".
- Слышь, парень, - не отставал мужик, - а сколько же его Расея стоить
может? Ты как думаешь?
- А тебе зачем? Сам хочешь Россию продать? - разозлился Саша. - Ну и
мотай отсюда!



5

Сестры почти не виделись: Нина весь день в школе, Варя на работе,
вечером - в институте. Но невыносимо жить вместе, не разговаривая, видеть
на Барином лице насмешку над каждым услышанным по радио словом,
чувствовать презрение к себе за то, что она верит "всему этому". От Вари
можно ожидать чего угодно. К чему такое приведет?!
В их подъезде арестовали "врага народа", он жил здесь всего три месяца,
а его соседа по квартире Диму Полянского исключили из партии за потерю
бдительности. С Димой у Нины были с детства приятельские отношения.
Столкнулись в те дни на лестнице, Дима взял ее за локоть, зашептал на ухо:
"Я с ним двумя словами не обмолвился, только "здрасьте" и "до свидания", а
в райкоме и слушать не стали, исключили - и конец".
- Время серьезное, - насупилась Нина, - сейчас требуется особая
бдительность.
Дима шарахнулся от нее, помчался наверх, перепрыгивая через три
ступеньки. Даже не попрощался. Хотелось крикнуть ему вслед: "Дорогой мой,
не сегодня-завтра и меня могут исключить, благодаря моей дорогой
сестрице". Конечно, не крикнула, но расстроилась, вставила ключ в замок
дрожащими пальцами.
Зря так грубо оборвала Диму. Дима славный парень, старше ее на пару
лет, инженер, работает в авиации. В позапрошлом году пригласил Нину в
Тушино на праздник воздушного флота. Она с удовольствием пошла и не
пожалела. Захватывающее зрелище! День - солнечный, в голубом небе
самолеты, белоснежные парашюты, радость и ликование вокруг. Летчики -
геройские ребята! Нина гордилась ими, гордилась своей страной.
Дима был к ней внимателен, приветлив, позванивал по телефону, 8 марта
приносил цветы, в Октябрьские и Майские праздники - коробку конфет. Но его
ухаживания Нина не принимала всерьез. Чужой. Только с Максимом она могла
говорить о своих невзгодах, могла быть откровенной, он внимательно слушал,
ей передавалось его спокойствие.
И письма, которые он писал Нине, были разумные, добрые, обстоятельные.
Два раза Максим приезжал в отпуск, терпеливо дожидался, когда она вернется
из школы, стоял в очереди за билетами, они ходили в театр, на выставки,
доставал даже билеты в консерваторию, хотя не понимал и не любил
классическую музыку, улыбался добродушно: "Бах так Бах, Моцарт так
Моцарт", но ее любила Нина, и Макс безропотно высиживал весь концерт,
главное, чтобы Нине нравилось, чтобы Нина получила удовольствие. Лично он
предпочитал народные песни, в прошлом году они смотрели "Юность Максима",
и всю обратную дорогу из кино он напевал: "Крутится, вертится шар голубой,
крутится, вертится над головой, крутится, вертится, хочет упасть, кавалер
барышню хочет украсть". Нина была в хорошем настроении, подпевала ему, но
к Максу, если прилипала какая-нибудь мелодия, то надолго. На третий день
Нина не выдержала: "Прекрати, неужели самому не надоело?!" Макс нашелся:
"Может быть, я тоже хочу украсть барышню и приучаю ее к этой мысли". Она
улыбнулась: "Подожди, Макс, не сейчас".
Почему не сейчас, она сама не могла точно объяснить. Возможно, немалую
роль играла привязанность к школе, ученикам, она любила свой предмет -
историю, в Москве - библиотеки, курсы, семинары, музеи, все, что связано с
ее профессией. Ничего этого там, в глуши, на Дальнем Востоке нет.
Однообразная провинциальная жизнь, пойдут дети, начнутся, как это всегда
бывает у военных, переезды из города в город, вместо любимого дела -
стирай пеленки, вместо общественной работы - вари борщ.
Как-то после отъезда Макса Варя сказала ей: "Смотри, уплывет женишок".
Нина вспылила: "Что за пошлость! "Женишок", "уплывет". Ты вот не упустила
жениха, и, поверь мне, ни я, никто другой тебе не завидовал". Варя в ответ
саркастически улыбнулась: "Вековухам и старым девам тоже никто не
завидует".
Вот такими репликами они иногда обменивались, чтобы потом снова
неделями не разговаривать.
Это стало невыносимо. Надо разъезжаться.


В конце ноября, в Нинин день рождения, позвонила Лена Будягина.
Приятный звонок хочет поздравить, молодец, никогда не забывает, все
помнит. Можно в кафе-мороженое сходить на улице Горького, посидят,
поболтают, тем более давно не виделись. Но Лена звонила не для
поздравления.
- Нина, - сказала она, - папы больше нет.
Нина сразу не поняла - умер? Но тут же сообразила - Иван Григорьевич
арестован - и поспешно проговорила:
- Я тебе перезвоню.
И положила трубку. Испугалась? Нет, почему? Но не вести же об этом
разговоры по телефону. Она вернулась в комнату, опустилась на стул,
задумалась. Идти к Лене или не идти? За их квартирой следят. Это ясно. Из
5-го Дома Советов каждый день забирают, по фамилиям в газетах видно. Но
как не пойти? Бросить подругу. Одну с ребенком. Надо идти. Но как? В
подъезде вахтер, спросит: "Вы к кому?" Придется сказать, к Будягиным. Тут
же он позвонит куда следует, мол, к Будягиным девушка прошла. И потянется
ниточка, и, конечно, дознаются, что несколько лет назад Иван Григорьевич
дал ей рекомендацию в партию. Одну дала директор школы - Алевтина
Федоровна Смирнова, другую - Иван Григорьевич, а его арестовали. Как же
поступить? Сообщить в парторганизацию? Хороший подарок она получила в день
рождения.
Нина пошла на Грановского в половине седьмого: люди возвращаются с
работы, она пройдет незамеченной. К счастью, вахтера на месте не
оказалось.
Лена открыла дверь, они расцеловались. Была Лена на удивление спокойна
и деловита. И Ашхен Степановна тоже держалась спокойно и деловито, хотя в
квартире все перевернуто, сургучные печати на двух комнатах, в коридоре
разбросаны вещи. Тяжело на такое смотреть.
- Не пугайся, - сказала Лена. - Завтра мы должны переехать в Дом
правительства на Серафимовича. Там нам выделили комнату, - она
усмехнулась, - перевалочный пункт с набережной Москвы-реки на берега
Енисея. Видишь, собираемся.
- Вижу, вижу, - понурилась Нина.
На столе Ашхен Степановна укладывала в ящик посуду, на полу
домработница сворачивала ковер.
- Как вы все это разместите в одной комнате? - спросила Нина.
- Все предусмотрено, - опять усмехнулась Лена. - В комнату мы перевезем
только самое необходимое, остальное сдадим на Серафимовича коменданту. Там
есть специальное помещение для таких вот случаев. Как ты понимаешь,
помещение большое, таких случаев теперь очень много. Рано утром папу
увели, а в три часа явились и предупредили о переезде, дали возможность
собраться, вполне гуманно. Я уже туда съездила, посмотрела, вполне
приличная комната, 14 метров, на первом этаже. В других комнатах тоже по
семье, попались даже знакомые из нашего дома. И ключ получила.
Она все говорила и говорила, продолжая что-то бросать в чемодан, а Нина
топталась рядом, со страхом вглядывалась в ее лицо. Усмешка не сходила с
губ, а глаза при этом оставались неподвижными. И эта странная
сосредоточенность вместе с неуместной веселостью и необычной для Лены
говорливостью производили жуткое впечатление.
В соседней комнате заплакал ребенок. Лена пошла к нему, вслед за ней
проследовала и Нина.
- Ну что, маленький мой, - Лена подняла мальчика с кроватки, - ну
описался немножко, подумаешь, какая беда. - Одной рукой она держала
мальчика, другой ловко и умело меняла простынку, клеенку Мальчик тер
кулачком глаза, щурился от света.
- Сейчас будет в порядке наш Ванечка.
Она повернула мальчика так, чтобы Нина могла видеть его лицо.
- А, Нина, ты только погляди, какой славный чекистик растет,
белокуренький, весь в папеньку, красивый чекистик, будет плохих дядей
арестовывать и плохих тетенек тоже будет арестовывать, чекистик ты мой
дорогой.
Нина опустила глаза, казалось, что Лена тронулась умом, не ведает, что
говорит, и становилось страшно, что ляпнет она вдруг что-нибудь такое, что
поставит Нину в неловкое положение и навсегда прервет их отношения.
- В чем дело с Иваном Григорьевичем?
- С Иваном Григорьевичем... С Иваном Григорьевичем... А это у нас, -
она уложила мальчика, укрыла одеяльцем, - Иван Иванович, так и записан по
дедушке: имя - Иван, и по дедушке же отчество - Иванович.
- Я знаю это, Леночка, - мягко остановила ее Нина.
- Правильно, а я и забыла. Ивана Григорьевича арестовали, увели.
Почему? А потому же, почему всех арестовывают и уводят. У нас уже половину
дома увели, - она чуть покачивала кроватку, дожидаясь, чтобы мальчик опять
уснул. - Разве ты не видишь, что творится? В Наркомтяжпроме остался один
товарищ Орджоникидзе, остальные все сидят, скоро будут судить. Судить
будут, расстреливать будут, - она посмотрела Нине в глаза, опять усмешка
раздвинула губы, - как это поется: "...и сидеть будем, и стрелять будем,
время пришло, помирать будем".
- Лена, - позвала Ашхен Степановна, - у тебя детские вещи сложены?
- Нет еще...
- Поторапливайся.
- Неужели не могли вам дать хотя бы пару дней на сборы?
Как необдуманно она задала этот вопрос, долго потом корила себя за
него.
- Наивная душа, - сказала Лена, - неужели не понимаешь, кому-то не
терпится въехать в нашу квартиру. Серебрякова арестовали, еще суда не
было, а Андрей Януарьевич уже перебрался на его дачу. Каково, а? Лицо
нашего правосудия?
- Какой еще Андрей Януарьевич? - похолодела Нина, догадываясь, какую
фамилию сейчас назовет Лена.
- Вышинский, - отрубила та.
Нина залилась краской.
- Зачем ты собираешь всякие сплетни?! Я не узнаю тебя!
Лена взглянула на нее:
- Сплетни, конечно, сплетни, одни сплетни кругом, а в остальном все в
порядке.
Но расставаться на такой ноте не хотелось.
- Где Владлен? - спросила Нина.
- У своих друзей. Договаривается с ними, завтра они нам помогут
переехать.
Нина чуть не расплакалась - одиннадцатилетние дети - вот и вся помощь.
И потому ее слова звучали искренно, когда она стала говорить про свое
расписание: перегружена работой, не отпустят из школы, а так бы
обязательно помогла.
- Я все понимаю, - сказала Лена, - спасибо, что пришла.
- Спасибо, - повторила вслед за дочерью и Ашхен Степановна.


Все это оставило тяжелый осадок. С Леной отношения кончены, это ясно,
хотя она по-прежнему любит ее. Но ходить в дом на Серафимовича, в
квартиру, где живут семьи арестованных, нельзя. Нина всегда боготворила
Ивана Григорьевича: человек из народа, истинный коммунист, большевик,
старый член партии. Но разве те, кого разоблачают сейчас на процессах как
преступников и злодеев, разве они не старые члены партии, разве не считал
их народ истинными коммунистами, большевиками? Считал. И она считала. А
теперь волосы встают дыбом от ужаса, когда читаешь их признания.
Представить себе Ивана Григорьевича, отдающего команду подмешать толченое
стекло в пищу детям или бросить яд в колодцы, все-таки невозможно. Но, с
другой стороны, он почти десять лет прожил за границей, мог выполнять
какие-то задания, о которых даже Ашхен Степановна не догадывалась. И если
она прочитает в газетах его признания в измене родине и шпионаже, что
тогда она скажет? Наверняка у нее спросят - почему именно у Будягина вы
просили рекомендацию? Разумеется, она ответит, как было: Будягин сам
предложил ей рекомендацию. Ей это льстила заместитель Орджоникидзе, старый
большевик оценил ее политическую зрелость. Допустим, скажут они - но
почему, узнав об аресте, вы не сообщили нам? Попытались скрыть? Именно
этот вопрос и надо предотвратить. Поэтому она первая и заявит в
парторганизацию. Не поставят же в вину, что училась в одном классе с Леной
Будягиной, бывала у них дома, познакомилась там с ее отцом. Кстати,
Будягин даже в их школе выступал на вечере воспоминаний старых
большевиков. Не забыть это упомянуть.


И все-таки от страха сосало под ложечкой. Посоветоваться с Алевтиной
Федоровной? Только ей Нина верила беспрекословно.
После урока Нина заглянула в ее кабинет.
- Можно к вам на пять минут?
- Проходи, - сказала Алевтина Федоровна, - садись, что у тебя?
И когда Нина рассказала об аресте Будягина и попросила совета, сообщить
ли в парторганизацию о его рекомендации, Алевтина спросила:
- А откуда ты знаешь, что он арестован?
- Мне позвонила Лена, его дочь. Вы, наверное, ее помните, мы учились в
одном классе.
Вторую часть фразы Алевтина отсекла, будто и не слышала ее.
- Ты поддерживаешь с ней отношения?
- Ну как, учились вместе... Подруга...
- Зачем же она тебе звонила? Предупредить?
Только сейчас все дошло до Нины. Боже мой, какая же она дура! Ведь
Ленка дала ей знак, предупредила, чтобы не приходила, не звонила, делала
вид, что ничего не знает, и, таким образом, сама бы не влипла в историю. А
она поперлась.
- Смотри сама, - сказала Алевтина Федоровна. - Если ты поддерживаешь с
Будягиными отношения, то, конечно, должна заявить об этом в свою партийную
организацию. Если не поддерживала никаких отношений, то, думаю, ни о чем
заявлять не надо. В общем, твое дело, тебе и решать.



6

Нина долго обдумывала совет Алевтины Федоровны. Кто помнит о том, что
Будягин дал ей рекомендацию? Кто знает, что она была у Лены? Никто. Вот
когда имя Будягина появится в газете, тогда она пойдет на этот шаг. А
сейчас? Зачем лезть на рожон?
Она подождет. Но тылы должны быть обеспечены. Хотя бы дома жить без
нервотрепки. И от слов пора переходить к делу.
Однако разменять комнату оказалось не так-то просто. Не так-то легко
получить за одну - две, да еще приличные. Нина дала объявление об обмене,
стали звонить. Но предложения неприемлемые: комната при кухне, шесть
метров, другая - в общежитии, тоже 6 метров, отгороженная от соседней
комнаты фанерной перегородкой - одна кухня и один туалет на двадцать
семей. Еще комната в подвале, окно ниже тротуара. Все в этом роде. Нина
пошла бы на любое предложение, но Варя... Услышав Нинин разговор по
телефону и сообразив, о чем идет речь, спросила:
- Ты собираешься менять нашу комнату?
- Да. Я думаю, это было бы самым правильным решением для нас обеих.
- Я тоже так думаю, - согласилась Варя, - но имей в виду, в подвал,
общежитие или в подмосковную деревню я не поеду.
В объявлении Нина указала, в какие часы можно звонить. Но трезвонили и
утром, и днем, и вечером. У соседей были недовольные лица, ничего из этой
затеи не вышло.
А со временем тревоги, связанные с Варей, вообще отошли на второй план.
На первый вышли неожиданные события, возникшие в школе из-за конфликта
между Алевтиной Федоровной и старшей пионервожатой Тамарой Наседкиной,
попросту Тусей.
Нина не выносила эту бойкую болтливую комсомолку, невежественную,
неизвестно каким образом попавшую в Москву после окончания училища где-то
в провинции. "За смазливую физиономию и безотказность", - заметила
Алевтина Федоровна. Но странно, несмотря на такую характеристику, Алевтина
Федоровна Тусю терпела. Та исправно проводила пионерские сборы, собрания,
бегала, шумела, украшала Ленинский уголок, была на хорошем счету в райкоме
комсомола. Большего Алевтина Федоровна от нее и не требовала, как-то
сказала Нине: "Все они пустышки, все на одно лицо".
С осени прошлого года начали готовиться к столетию со дня смерти
Пушкина. Включилась в работу и Туся. Пионеры разучивали стихи Пушкина,
один мальчик начал читать: "Зима, крестьянин, торжествуя..." Но Туся
оборвала его:
- Крестьянин не мог торжествовать. При крепостном праве ему было не до
торжеств.
И велела выучить что-нибудь другое.
Это дошло до Алевтины Федоровны, и на педсовете она довольно зло
высмеяла Тусю и запретила ей заниматься подготовкой к юбилейному вечеру.
Есть кому этим заняться и без нее.
- Подготовка включена в план райкома ВЛКСМ, - неожиданно злобно
ответила Туся, - вы не можете мне запретить.
Алевтина Федоровна молча взглянула на нее, открыла папку, вынула
газету, развернула, нашла нужное место, обвела красным карандашом,
протянула Тусе:
- Прочитай. Вслух.
На лице Туси отразилось колебание: читать или не читать.
Пожилые педагоги, сидевшие за большим столом, молча смотрели на нее.
- Я это уже читала, - объявила Туся.
- Не хочешь читать, - заключила Алевтина Федоровна, - ну что ж, сделаем
это сами.
Она поправила очки, медленно и внушительно начала читать:
"Вся пионерская работа в школе должна вестись с ведома директора школы.
Пионерская работа - часть всей воспитательной работы школы. Общественная
работа и комсомола, и пионеров должна быть направлена на борьбу за
качество учебы".
Она сложила газету, сунула обратно в папку.
- Ты согласна с этим Постановлением?
- Согласна, - опустив глаза, прошептала Туся.
- Тогда выполняй его. В ином случае тебе придется сменить работу.
Но на этом не кончилось.
1 декабря 1936 года исполнилась вторая годовщина со дня убийства
Кирова.
На пионерском сборе Туся рассказала об этом страшном злодеянии. Потом
велела Козлову из третьего класса прочитать страницу из книги о детстве
Кирова. Но едва Козлов открыл книгу, его одноклассник Глазов крикнул:
- Это его отец убил Кирова!
Козлов заплакал:
- Неправда! Мой отец никого не убивал.
- А за что его расстреляли. За что. Разве не за Кирова, - не унимался
Глазов.
- Твоего отца расстреляли? - спросила Туся.
- Да, - глотая слезы, кивнул Козлов.
- Тогда тебе действительно нельзя читать про Кирова, - Туся отобрала у
него книгу, - садись на место.
По этому поводу опять было объяснение. Конечно, отец Козлова объявлен
"врагом народа", его имя даже упоминалось на каком-то процессе, но сын,
мальчик, пионер, он-то чем виноват?
Приблизительно таков был смысл вопроса, который задала Алевтина
Федоровна Тусе на педагогическом совете. Тема щекотливая - в школе училось
много детей репрессированных. Но Алевтина Федоровна хорошо понимала, какая
создастся обстановка, если поощрять детскую жестокость.
- Глазов, - с вызовом ответила Туся, - выразил свое отношение к врагам
народа, он ребенок, он не умеет произносить речей. Как думал, так и
сказал. Я не имею права затыкать ему рот.
- А почему вы именно Козлову, сыну врага народа, поручили читать о
Кирове?
- Я не знала, что его отец арестован, - простодушно ответила Туся.
- Такие вещи надо знать. Если у вашего пионера отец враг народа, вы
обязаны это знать. Вы не имели права этого не знать! Вы обязаны все знать
о каждом пионере, а если не знаете, то эта работа не для вас, - Алевтина
обвела стол строгим взглядом, - подумать только, в годовщину убийства
Кирова давать трибуну сыну врага народа!
Туся прикусила язык. Не удалось ей и на этот раз одолеть поднаторевшую
в партийных склоках старую коммунистку.
Но старая коммунистка недооценила способностей молодой.
Через несколько дней на пионерской линейке Туся поставила перед строем
второклассника Борьку Кауфмана, сына инженера с ЗИСа, и заставила всех
скандировать: "Борин папа - враг народа", "Борин папа - враг народа".
Маленький Боря стоял, вытянув руки по швам, закусив губу, стараясь не
расплакаться. Не выдержал, всхлипнул, и тут же строй взревел еще
радостней: "Борин папа - враг народа".
Зрелище было отвратительное. Нина задохнулась от возмущения, но не
могла при всех выговаривать Тусе, это не педагогично, да она и не имела
права вмешиваться в Тусины дела. Алевтина Федоровна с каменным лицом
прошла мимо линейки в свой кабинет.
Вошла туда и Нина.
Сняв пальто и повесив его в углу, Алевтина Федоровна, не оборачиваясь,
спросила:
- Тебе что?
- Алевтина Федоровна... Такая линейка... Ведь это дети...
- Я сама знаю, что это дети, - жестко ответила Алевтина Федоровна.
Как выяснилось позже, Туся объявила ей, что проводит такие линейки по
указанию райкома комсомола и впредь будет проводить. Если же Алевтина
Федоровна ей не верит, вот, пожалуйста, телефон секретаря райкома, может
проверить.
Алевтина Федоровна звонить не стала.
На следующей линейке перед строем поставили Лилю Евдокимову. И опять
дружно скандировали: "Лилин папа - враг народа", "Лилин папа - враг
народа". Одиннадцатилетняя Лиля не плакала, стояла опустив голову, но
после линейки, схватив свой портфель, убежала с уроков.
Такие спектакли происходили ежедневно. Успеваемость стала падать, дети
пропускали занятия, надеясь таким образом избежать линейки, но эти
ухищрения не помогали - у Туси на руках был, видимо, точный список.
О том, что наступила "очередь" Алеши Перевозникова, Нина узнала
случайно, подходя утром к школе. Алеша был ее любимец, застенчивый
мальчик, с крутым румянцем на щеках, живший с отчимом. Мама его работала
где-то за границей. Однажды Алеша принес фотографию, сделанную в Испании,
- поразительной красоты женщина, с такими же прямыми, как у Алеши,
ресницами улыбалась, прижимая к груди цветы.
Месяц назад отчима арестовали, Алешу взяла тетка, живущая у Красных
ворот, он стал опаздывать на уроки, и Нине, классной руководительнице,
приходилось скрепя сердце записывать ему замечания в дневник Потом с этим
наладилось, Алеша сказал, что приехала мама. И, подходя в то утро к школе,
Нина впервые ее увидела: в непривычном для Москвы длинном меховом пальто,
с непокрытой головой, она шла, обнимая Алешу за плечи, прижимая к себе, и
все просила его не плакать на линейке. Нина чуть поотстала: не было сил ни
посмотреть этой женщине в глаза, ни встретиться взглядом с Алешей.
А еще через несколько дней Алешина мама перерезала себе вены и
выбросилась с шестого этажа. Школьная дворничиха - татарка, видевшая это,
рассказывала, что сразу набежала толпа, у мертвой с руки сняли заграничные
часики и все кольца. Алеша исчез из школы.
К пионерским линейкам добавились исключения старшеклассников из
комсомола. Первой исключили Иру Петерсон, дочь бывшего коменданта Кремля.
Она была больна, не пришла на собрание. Ее подруга Валя Щеславская
сказала, что персональные дела разбираются только в присутствии
комсомольца. Шура Максимов, вечно лезущий во все дырки, закричал; "Ты
хочешь еще на неделю оставить комсомольский билет в руках врага?" "Она не
враг, а дочь врага", - возразила Валя. Иру исключили, Вале объявили
выговор за примиренчество. На следующий день секретарь комсомольской
организации Тоня Чегодаева подала заявление с просьбой освободить ее от
секретарских обязанностей, так как прошлой ночью арестовали отца. Тоню
исключили, поставили перед собранием, сняли с груди комсомольский значок,
значок ГТО (Готов к труду и обороне), ГСО (Готов к санитарной обороне), ВС
(Ворошиловский стрелок). Тоня была активисткой и первой ученицей,
бесспорным кандидатом на аттестат отличника - она его не получила: через
неделю вместе с матерью ее выслали из Москвы в Астрахань.
Перевелся в другую школу и второй кандидат на аттестат отличника - Юра
Беленький. На комсомольском собрании отказался отречься от арестованных
отца и матери и, когда Шурка Максимов подскочил к нему, чтобы сорвать
комсомольский значок, дал ему по руке, сам отвинтил значок, положил его на
стол и ушел с собрания, хлопнув дверью. Алевтина Федоровна узнала, что
устроился он работать шофером на грузовую машину, развозил по ночам хлеб в
булочные - на его руках осталась маленькая сестра Танечка.
Алевтина Федоровна похудела. Бессменный английский костюм повис на ее
плечах, как на вешалке, по лицу пошли красные пятна.
А события тем временем разворачивались.
В январе, в годовщину смерти Ленина, десятиклассник Юра Афанасьев,
делая доклад, оговорился: вместо "умер Ленин" сказал "умер Сталин". Он тут
же поправился, а потом показывал конспект, где все было написано
правильно. Тем не менее его исключили из комсомола, хотели исключить из
школы, но Алевтина Федоровна не позволила - полгода осталось до окончания.
Объявила выговор "за невнимательность, переросшую в серьезную политическую
ошибку".
И буквально на следующий день - новое событие. Десятиклассники Трищенко
и Свидерский играли в красном уголке на бильярде, стоял там небольшой
стол, играли металлическими шариками. От чьего-то удара шарик соскочил со
стола, попал в стоящий рядом гипсовый бюст Сталина и повредил ему нос. О
происшествии сообщили Алевтине Федоровне, бюст положили в мешок и унесли в
кладовую.
Наутро завхоз Яков Иванович, прихватив двух десятиклассников -
Парамонова и Куманина, уехал на завод за новым бюстом товарища Сталина,
для чего шефы выделили полуторку ГАЗ-АА.
Получили его, расписались, Яков Иванович уселся в кабине рядом с
шофером, а Парамонов и Куманин забрались в кузов, чтобы придерживать бюст.
Но на булыжной мостовой он качался, того и гляди разобьется, ребята нашли
веревку, пропустили ее сквозь прутья решетки на задней стенке шоферской
кабины и обвязали концами бюст за шею.
Доехали благополучно до школы, въехали во двор во время большой
перемены. Шофер опустил борта кузова, и тут-то кто-то из малышей крикнул:
- Смотрите, Сталина повесили! Сталина повесили в машине.
Все окружили машину.
Куманин и Парамонов пытались отвязать бюст от решетки, но тут появилась
Туся Наседкина и замахала руками:
- Прекратите!
Взобралась на машину, оттолкнула Парамонова и Куманина и приказала
малышам немедленно позвать Алевтину Федоровну.
Девочки ворвались в директорский кабинет:
- Алевтина Федоровна! Идите скорее во двор. Там товарища Сталина
повесили.
Алевтина Федоровна не стала ни о чем расспрашивать, надела пальто,
спустилась во двор.
В открытом кузове стояла Туся.
- Полюбуйтесь, Алевтина Федоровна! - произнесла она торжествующе,
указывая на привязанный к кабине бюст Сталина.
- Кто это сделал?
Туся показала на стоящих рядом Куманина и Парамонова.
- Иначе бы бюст разбился, - сказал Куманин, - его обязательно надо было
привязать.
- Но почему именно за шею? - взвизгнула Туся.
- Не визжи ты! - огрызнулся Парамонов, - а как иначе привязать, покажи!
Алевтина Федоровна вопросительно посмотрела на завхоза Якова Ивановича,
он и шофер стояли рядом с машиной.
- Дорога тряская, мог и расколоться. Вот и шофер подтвердит, - объяснил
Яков Иванович.
- Снимите бюст и отнесите в красный уголок Только осторожно, -
распорядилась Алевтина Федоровна.
- Это политическая диверсия, - четко и зловеще произнесла Туся.
- Разберемся, - коротко ответила Алевтина Федоровна.
Разбиралась не Алевтина Федоровна, а специальная комиссия райкома
партии, проверила "сигналы" - письмо Туси и группы
комсомольцев-старшеклассников, в нем обвинялась Алевтина Федоровна:
пресекала всякие попытки пионеров и комсомольцев выразить свой
справедливый гнев и осудить врагов народа, оберегала детей врагов народа,
не исключила из школы Юрия Афанасьева, который нагло объявил на собрании,
что товарищ Сталин умер, пыталась скрыть, что учащиеся Трищенко и
Свидерский, выражая свою контрреволюционную сущность, разбили бюст
товарища Сталина, велела вынести бюст в кладовую, закрыть красный уголок и
привезти новый бюст. Никаких мер к Трищенко и Свидерскому не принято.
Однако над новым бюстом товарища Сталина надругались десятиклассники
Куманин и Парамонов, повесив его за шею в кузове машины, - это видела вся
школа. Никаких мер к Куманину и Парамонову также не принято.
Как эти, так и другие факты явились результатом оппортунистической
линии, которую проводила директор школы, а именно: изгнала из школы
преподавателей-коммунистов и заменила их сомнительными и враждебными
элементами, как, например, преподавательница Ирина Юльевна Эйнвальд, дочь
буржуазного профессора и белоэмигранта и родная сестра ныне разоблаченного
правого оппозиционера. Преподаватель физики Юренев, окончивший Мюнхенский
университет и имеющий немецкий диплом, проводил буржуазные взгляды в
науке, преподаватель литературы Мезенцев воспитывал в школьниках
декадентские настроения, восхвалял Северянина, Бальмонта, Андрея Белого и
обучал учащихся проституции, рассказывая о "Декамероне" Боккаччо и о
"Золотом осле" Апулея.
И еще обвинение. На обложках ученических тетрадей, где нарисован "Вещий
Олег" с конем, оказалась зашифрованной фраза: "Долой Сталина". Подвешенное
к седлу стремя означало букву "Д", рядом завитушка - букву "О"...
Приказали всем ученикам оторвать титульные листы, вручить классным
руководителям, чтобы те сдали их завучу Однако, как утверждалось в Тусином
письме, тетрадей было выдано 250 штук, а оторвано всего 180 листов,
значит, 70 вражеских рисунков остались на руках у учеников. И директор
школы, коммунист, спокойно на такое взирает.
В письме перечислялись и другие недостатки, обычные в жизни всякой
школы, но в ряду политических обвинений звучащие так же зловеще.
Комиссия опросила всех преподавателей, технических служащих,
комсомольцев, многих старшеклассников. С каждым разговаривали отдельно.
Разговаривали отдельно и с Ниной.
Председателя комиссии она не знала, вероятно, работник райкома партии.
Двух других членов комиссии знала - заместитель заведующего РОНО и молодая
преподавательница литературы из 86-й школы.
Нина держалась достойно: Алевтина Федоровна - честнейший член партии.
Обвинения Туси - злобный вздор, ее трактовка стихотворения: "Зима,
крестьянин, торжествуя..." - отрыжка грубого социологизма двадцатых годов.
Издевательства над десятилетними детьми "врагов народа" - непедагогичны,
"сын за отца не отвечает" - это сказал товарищ Сталин, устраивать такие
представления нельзя. Случай с бюстом товарища Сталина - случайность.
Безусловно, не следовало держать в красном уголке бильярдный столик, но он
стоит там много лет, шарик выскочил случайно. Относительно перевозки бюста
в машине: было бы еще хуже, если бы он разбился в кузове, и ребята нашли
единственный выход - привязать его. Не так привязали, нехорошо получилось,
не подумали. Случайная цепь обстоятельств. Теперь насчет преподавателей.
Ирина Юльевна - прекрасный высококвалифицированный педагог. Конечно, отец
ее, знаменитый литературовед, эмигрировал, но ведь Ирина Юльевна не уехала
за границу; да, брат ее обвинен в правом уклоне, но сама Ирина Юльевна -
человек беспартийный. Ну а преподаватель литературы Мезенцев... Она не
бывала на его уроках, поэтому ничего не может сказать, но общее
информационное ознакомление с "Декамероном" предусмотрено программой.
Вопрос об Апулее возник при чтении Пушкина: "Читал с восторгом Апулея, а
Цицерона не читал..." Преподаватель рассказал о нем очень сдержанно и
тактично, но некоторые учащиеся, видимо, читали Апулея, стали задавать
вопросы, хихикать. Мезенцев тут же все это прекратил. Не ответить, кто
такой Апулей, он не мог.
Так спокойно и достойно объяснила все Нина. Конечно, в школе не без
недостатков, где их нет. Но политическая линия правильная, полностью
соответствует постановлениям партии и правительства. Члены комиссии
внимательно слушали Нину, дама из РОНО записывала ее ответы, никаких
вопросов не задали, поблагодарили и отпустили.
Она ушла успокоенная, уверенная, что все образуется. Да, нужна
бдительность, но бдительность настоящая, а не показная. И нельзя
допустить, чтобы _здоровый_ педагогический и ученический коллектив
лихорадило из-за склочницы, пустой, невежественной девчонки.
Однако коллектив лихорадило. Тягостно работать, когда за тобой
наблюдают контролеры. Но сетовали на это осторожно - два-три слова - и
отходили друг от друга. И хотя Нина полагала, что все вели себя так же,
как и она, вчерашняя уверенность в том, что все образуется, испарялась.
Что-то нависло над школой. И в прежние годы бывали у них острые ситуации,
но тогда учителя спорили, иногда ссорились, потом мирились. Сейчас ни о
чем не спорили и не ссорились, в учительской стояла удручающая тишина,
слово "комиссия" не упоминалось, никто не рассказывал, о чем его
спрашивали и что он отвечал.
Алевтина Федоровна по-прежнему твердой рукой вела школу, но была мрачна
и тоже малоразговорчива.
Нина, разумеется, во всех подробностях передала ей свой разговор в
комиссии, Алевтина Федоровна слушала ее молча, упершись взглядом в
чернильницу. И Нина вдруг, ни к селу ни к городу, подумала, что Алевтина
совершенно одинока - ни мужа, ни детей, ни сестер, ни братьев. Некому
пожаловаться, не у кого совета попросить. Голос ее дрогнул от сочувствия,
но Алевтина это проигнорировала.
- Ну что ж, - сухо произнесла она, - все правильно сказала.



7

Перед отъездом Вики в Париж Нелли Владимирова дала ей несколько дельных
советов:
- Не общайся с эмигрантами, они нищие. Будут клянчить пожертвования для
бедных, для вдов и сирот, на похороны, годовщины, юбилеи, обеды по
подписке, на строительство храма, детские праздники, введут в свои
дурацкие благотворительные и попечительские советы, - она затянулась
сигаретой, - всему этому грош цена. Втянут в свои склоки, они там без
конца грызутся, объявляют друг друга советскими шпионами. Отделись от них
сразу, не вступай ни в какие контакты, ты не эмигрантка, ты жена француза,
и держи себя француженкой, у Шарля наверняка большой круг знакомых, уйди в
их общество, ведь он не купчишка, как мой Жорж, он виконт, он "де".
Это "де" очень подымало Шарля в ее глазах.
- И еще, - продолжала Нелли, - соблюдай меру, продержись хотя бы год,
товарный голод, который в нас сидит, пройдет сам собой. Не набрасывайся на
тряпки, покажи Шарлю свою бережливость, французы скуповаты, будь
экономной. Шарлю это понравится. Но они" и тщеславны: истинный француз не
допустит, чтобы его жена выглядела хуже других. Чем меньше будешь тратить
на себя ты, тем больше будет тратить на тебя он.
Так рассуждая, наставляя Вику, Нелли расхаживала по комнате, высокая,
костистая... Лошадь! А вот кидаются на нее мужики... В чем секрет? Но баба
хорошая, своя в доску, не кусочница.
- Готовить ты, конечно, не умеешь.
- Не умею, - призналась Вика.
- Еще бы! У тебя есть Феня. Не беспокойся, там тебя к плите никто не
поставит, там найдется своя Феня. И есть рестораны. И мужчины сами любят
готовить, надо сказать, большие мастера на этот счет. Но все же кое-что
надо уметь сварганить.
- Для экзотики? Щи, борщ, солянку, шашлык? - усмехнулась Вика, терпеть
не могла кухню.
- Щи, борщ, солянку ты не осилишь - это большое искусство, этому надо
долго учиться. Что касается шашлыка, то даже у нас - это мужское дело.
Надо уметь что-нибудь быстро соорудить, на скорую руку; пришли из театра,
надо перекусить, или в воскресенье - прислуги нет, неплохо самой мужа
накормить. Яичницу поджарить, скажем, с помидорами, помидоры там есть
круглый год, это не Москва. А можно и греночки - греночки-то, надеюсь, ты
сумеешь сделать? Французы, вообще-то, по утрам пьют только кофе, но эти
простые вещи ты должна освоить.
- Хорошо, - сказала Вика, - все учту, спасибо. Но скажи, ты знаешь
телефон или адрес Сесиль Шустер?
- Зачем она тебе? - насторожилась Нелли.
- Ну все же, мы с ней учились в одной школе.
- Ах, боже мой, милые детские воспоминания. Забудь о них Сесиль давно
забыла, поверь мне, ей не до сантиментов. Она человек дела,
женщина-бизнесмен. Между прочим, по матери она француженка - Селю. Ты
знала об этом?
- Да, - сказала Вика.
- Сесиль служит в модном магазине "Каролина", у самого Эпштейна, делает
большую карьеру - модельер! Я ей однажды позвонила, представилась, она
бросила трубку Но от меня не уйдешь, я поехала в магазин, заказала два
дорогих платья, после этого она меня узнала. Почему чуждается советских?
Потому что они бедные, и эмигранты бедные. Ей нужны богатые заказчики,
чтобы создали ей славу, чтобы стали говорить не "платье от Эшптейна", а
"платье от мадемуазель Сесиль Шустер". Усекла? И она своего добьется.
- А где ее магазин?
- Я же тебе сказала: магазин "Каролина". Попроси Шарля, он свезет тебя
туда. Там ты увидишь Сесиль Шустер. Ты ее узнаешь, но вот узнает ли она
тебя - не уверена.
Вика вняла мудрым советам Нелли Владимировой. Зачем ей русские? Никакой
ностальгии по России она испытывать не будет, ничего ее с Россией не
связывает. Мать давно умерла, отец скоро умрет, Вадим - осел, она его
терпеть не может. Школьные друзья - где они? После школы никого не видела.
Всех забыла. Девки в "Метрополе"? Бляди, стукачки, дешевки, а кто
подороже, сами соображают, как бы смыться за границу. Что она видела в
Москве, что оставила? Жалкие магазины, Архитектора с его подштанниками,
хамство, ложь и враки на каждом шагу, страх, что Шарок снова заставит ее
приходить на Маросейку...
Она ушла от них! Ушла, ушла, ушла! Теперь она француженка, войдет в
семью Шарля, и ее не дадут в обиду. Но когда на Белорусском вокзале она
села в поезд и подумала о том, что завтра на станции Негорелое
пограничники придерутся к тому, что не так оформлены паспорта, таможенники
начнут выворачивать карманы, что-то им не понравится, ее ссадят с поезда и
вернут обратно в Москву, на нее напал страх. О, Господи, спаси и пронеси,
помоги выдержать это испытание! Но даже Шарль не должен видеть, что она
нервничает, а уж тем более пограничники: ее волнение их насторожит. Она
собрала всю свою волю, расправила плечи, подбила рукой волосы, одернула
платье, чтобы увеличить декольте, придала лицу то надменное выражение, с
которым проходила по ресторану "Метрополь" со шведом Эриком, был такой в
ее биографии, показывая всякой ресторанной шушере, чтобы к ней не
привязывались, не приглашали танцевать. И хамы на границе тоже пусть
видят, что перед ними не робкая, всегда испуганная советская гражданка,
которая дрожит перед каждым милиционером, а _иностранка_, особа
неприкосновенная.
На станции Негорелое в купе вошли пограничники, за ними таможенники,
один похож на другого, отвратительные морды, но даже не шевельнулась,
только перекинула ногу за ногу Шарль показал им документы, отдал паспорта,
и, когда они в приказном тоне предложили выйти из купе, она медленно
поднялась и спокойно вышла в коридор, потом, когда те ушли, обыскав купе,
вернулась туда вместе с Шарлем.


Поезд тронулся, набирая скорость, глядя в окно, Шарль сказал:
- Полония.
Они ехали по Польше. Все! Она оставила Россию, Шарль вывез ее из этого
ада. Она припала к его плечу и зарыдала.
Он гладил ее по голове, успокаивал, растроганный скорбью, с какой она
расставалась с родиной, покинула ее ради него, разошлась с мужем, порвала
связи с друзьями.
Вика перехватила его руку, поднесла к губам, поцеловала. Это был первый
искренний порыв. В Москве они встречались с Шарлем у Нелли. Ее муж - Жорж,
уезжал на весь день. Нелли тоже смывалась, они с Шарлем оставались одни.
Шарль был ей приятен, сильный, опытный. Она была не менее опытной,
однако-никогда этого не показывала, добропорядочная замужняя женщина, но
подчинялась ему, быстро и хорошо усваивала его уроки и не сдерживала
страсти, которую он в ней возбуждал:
- О, Шарль!
И приникала к нему, потрясенная, обессиленная, покорная... Мужчинам это
нравится, тешит их самолюбие.
Но сейчас, здесь, в вагоне, это был искренний порыв, ее переполняла
нежность к Шарлю. С каким достоинством он держался на границе, человек из
свободного мира, его пример придал и ей силы. Вика открыла сумочку,
достала носовой платок, вытерла слезы. Она никогда не подведет Шарля,
будет ему верной, преданной женой. Мелькнула мысль о его бывшей невесте,
не ждут ли ее какие-то неожиданности с этой стороны? Навряд ли. Конечно,
француженки живые, пикантные, остроумные, но нет у них ее царственной
осанки, величественной скромности, молчаливой значительности, Шарль
все-таки предпочел ее. Она всегда будет рядом с ним, благоустроит дом,
покажет парижанам, что такое русское хлебосольство.
Вике не пришлось устраивать дом, ее ждала роскошная квартира на третьем
этаже старинного дома на улице Бельшас (Bellechasse), что, как объяснил
Шарль, в переводе на русский означало "хорошая охота" и свидетельствовало,
что здесь аристократический квартал Парижа. Уютная улица, намного уже, чем
Арбат, вымощенная брусчаткой и уставленная большими фонарями Lampadaire.
Застекленные, в узорчатых решетках из чугунного литья двери, с
массивным медным кольцом, вели в длинный холл с мраморным полом. Справа
зеркало во всю стену, слева комната консьержки, рядом доска с фамилиями
жильцов, но без номеров квартир, чтобы без ведома консьержки в дом не
проходили люди, не знающие, где живет нужный им человек.
Вика успела мельком глянуть на себя, поправила шапочку и тут же в
зеркале увидела, как к Шарлю засеменила, протягивая руки, низкорослая
полная женщина в очках:
- C'est vous, monsieur Charles, quelle surprise! [Это вы, месье Шарль,
какой сюрприз!]
Спустилась горничная, такая же маленькая, но сухонькая, в переднике с
оборками, тоже заулыбалась, заохала:
- Monsieur Charles, quelle joie, quel bonheur! [Месье Шарль, какая
радость, какое счастье!]
Шарль представил Вику:
- Madame Victoria, ma femme [мадам Виктория, моя жена].
И тут уже обе радостно залопотали, всплеснули руками:
- Ah, monsieur Charles, permettez - nous de vous feliciter! C'est un
vrae plaisir de voir un tel couple. Vous dtes si beaux! [Ах, месье Шарль,
поздравляем вас! Просто удовольствие смотреть на такую пару! Вы так
красивы!]
Радостно, но без холопства.
"Умеют радоваться чужому счастью, не то что наше завистливое хамье", -
подумала Вика.
Консьержка проводила их до лифта, опять что-то сказала Шарлю,
поглядывая при этом на Вику Шарль, улыбаясь, перевел:
- Мадам Трюбо сообщает тебе, что в доме имеются подвалы, где хранятся
вина и дрова для камина. И еще мадам хотела тебя предупредить, что лифт
поднимается только до шестого этажа. На седьмом этаже - комнаты для
горничных.
Мадам Трюбо тем временем сделала жест рукой, приглашая Вику присесть.
Рядом с лифтом стояла скамеечка, обитая красным бархатом, над ней также
висело четырехугольное зеркало, красной ковровой дорожкой была устлана и
широкая лестница.
Первой поднялась на лифте горничная, ее звали Сюзанн, едва втиснула
туда чемоданы, таким узким он оказался, открыла квартиру, вслед за ней
поднялись Вика с Шарлем.
На площадке дубовый паркет, такой же и в просторной прихожей, с
дубовыми шкафами для верхней одежды, у входной двери на полу длинная
пухлая собачка из материи "Boudin", чтобы не дуло с лестницы.
Сюзанн один чемодан оставила в прихожей, другой унесла в спальню,
показала Шарлю письма в плетеной корзиночке, и Шарль отпустил ее, сказав,
что они пообедали в поезде.
- Я надеюсь, что мадам здесь все понравится. Если что-нибудь
потребуется, я у себя.
- Спасибо, Сюзанн, - поблагодарила Вика.
Потом она с Шарлем прошлась по квартире, внимательно, с интересом все
осматривая. Четыре комнаты. Высокие потолки с лепниной. Самая большая
комната - гостиная. Два стола, один возле кожаного дивана с кожаными
креслами, второй у противоположной стены, окруженный креслами на гнутых
ножках с высокими спинками, обитыми бархатом, - как назывался этот стиль,
Вика не знала. Пианино красного дерева на колесиках и с медными ручками по
бокам. Большой старинный глобус в двух пересекающихся медных обручах и еще
два глобуса на книжных полках.
Вика тронула один из них пальцем, покрутила, как они делали в школе на
уроках географии.
- У тебя в роду были путешественники?
Шарль засмеялся:
- Ты увидишь здесь глобусы во многих квартирах. У нас это принято.
Большевики хотят завоевать мир, а мы его имеем дома в виде глобуса.


Окна гостиной выходили во двор, усаженный каштанами и платанами, на
карнизах в коробках посажены какие-то цветы, сейчас только набухали бутоны
- герань - не герань?.. Окна высокие, почти от пола до потолка,
закругленные наверху На секретере - серебряные флакончики, подсвечники и
чашечка с круглыми углублениями внутри. Вика не знала ее назначения,
подумала - пепельница, как-то закурив, бросила туда спичку, стряхнула
пепел. Шарль взглянул на нее с улыбкой, принес ей пепельницу.
- Если бы это увидела моя мама, сказала бы: "Русские не берегут дорогие
вещи".
Он вышел на кухню, вымыл чашечку, вытер ее, вернулся с бутылкой вина,
плеснул немного на дно, держа ее за ручку, покрутил, повертел, пузырьки
оседали в углублениях.
- Это старая вещица, принадлежала когда-то моему дедушке: чашка для
дегустации вина.
Переходя с ним из комнаты в комнату, она подумала о том, что
обязательно родит ему детей, мальчика и девочку, тогда уж будет настоящая
семья. Ей хотелось ему сказать об этом тут же, сейчас, но нет, пожалуй,
пока не стоит, все же сделала два аборта, но здесь в Париже есть отличные
врачи, все наладится. Она представила себя беременной, в широком платье,
волосы скромно подобраны: "Виктория в интересном положении" - так о ней
будут говорить жены его друзей. А что? Ей двадцать пять лет, ему -
тридцать пять, разница прекрасная - десять лет, у них должны быть
здоровые, хорошие, красивые дети. Родители Шарля наверняка мечтают о
внуках, тем более мальчик - продолжение рода, аристократы относятся к
этому очень серьезно - ведь Шарль их единственный сын. Таковы были Викины
планы. Она прекрасно понимала, что Шарль - это предел ее мечтаний,
счастливый билет, который она вытянула. Многие девчонки выскакивали замуж
за кого попало, лишь бы уехать за границу, а уж там, за границей,
оглядеться и сделать партию повыгоднее. Кое-какие сведения об их жизни
доходили до Вики: никто лучшей партии не сделал, наоборот, опускались на
дно.
В кабинете - встроенные в ниши книжные полки. Книги Вику никогда не
интересовали, но она понимала, что сделает неверный шаг, не проявив
любопытства к книгам, которые Шарль любит и которыми пользуется. Она
провела рукой по корешкам, громко читая названия. Читала она по-французски
легко, бегло, может быть, не все понимала, но рядом стоял Шарль, улыбался,
довольный тем, что она просматривает его книги, не поправлял ее, если она
произносила что-то не совсем правильно, был очень деликатен, предоставляя
совершенствовать ее произношение учительнице и самому Парижу. Стоя рядом с
ней у полок, он сказал, что держит здесь только то, что должно быть под
рукой. Толковый словарь девятнадцатого века Ларусс, четырехтомный толковый
словарь Littre, энциклопедия путешествий за 1860 год: открытия, история
путешествий, всего пятьдесят четыре тома...
- Ого! - сказала Вика. - Как много!
- Для справок, - улыбнулся Шарль, - хотя кое-что уже устарело.
Чуть поодаль от энциклопедии лежал томик Монтескье.
- Забыл до отъезда поставить на место, а с Сюзанн у нас договоренность:
в моем кабинете ничего не трогать.
Вика понимающе кивнула головой. Монтескье и Корнеля она не читала, у
Флобера знала "Мадам Бовари", а "Тартарен из Тараскона" Доде сумела
одолеть только до середины. Придется об этом помалкивать, в крайнем случае
сворачивать на Мопассана, Мопассана она начала читать лет в
десять-одиннадцать.
Удивила Вику столовая - самая маленькая