Альтман закуривал, чирканье спички о коробок, всегда раздражавшее
Вадима, означало, что он кончил читать. И тут начиналось самое
мучительное, Вадим поднимал на него глаза, бледнея от страха; поведение
этой скотины никогда не предугадаешь. Иногда брезгливым движением пальцев
Альтман отбрасывал от себя исписанные листки, брюзжал: "Недостаточно".
Вадим сдавленным голосом оправдывался - других сведений у него нет. Иногда
Альтман коротко бросал ему: "До свидания", и Вадим торопливо ретировался,
не дожидаясь лифта, сбегал по лестнице с пятого этажа.
Как-то, прочитав рецензию на "Далекое" Афиногенова, Альтман закурил,
кивнул головой на стул:
- Садитесь ближе, поговорим.
Вадим сел.
- А ведь Щукин хорошо играл Малько в "Далеком", или вы считаете, что
плохо играл, у вас другие соображения на этот счет?
Господи, неужели выводит его на Щукина? Скажет, что незнаком с ним,
такая знаменитость молодых к себе не подпускает. А вдруг Альтман знает,
что отец несколько раз консультировал Щукина, причем не в поликлинике, а
дома? И тогда начнет кричать: "Все вы лжете, Марасевич, всегда лжете".
- Щукин-то, конечно, актер превосходный, - уклончиво начал Вадим, -
но...
- Ваши "но" я знаю. У меня к вам другое дело. Возьмите свои бумаги
домой и переделайте на официальную рецензию. Подпишите своей фамилией.
- Да, но... - растерялся Вадим.
Альтман перебил его:
- Что вас смущает? Это, - он показал на донесение, - это одно, а то,
что вы напишете, совсем другое. Напишете официальную рецензию, которую мы
могли заказать любому критику, в том числе и вам. Что? - Он прищурился. -
Боитесь, вас расшифруют? Кого боитесь?
Вадим не выносил этого палаческого прищура.
- Да нет, что вы...
- Может, боитесь, что Советскую власть свергнут и вас потянут к ответу?
- Ну что вы?! Кто может свергнуть Советскую власть?
- Вот именно, - усмехнулся Альтман, - так что не бойтесь... - Он опять
прищурился. - А если свергнут, то вас не найдут, не беспокойтесь. Много мы
нашли сотрудников царской охранки? Единицы, а их были тысячи и десятки
тысяч. Никакая разведка не выдает своих. При малейшей опасности агентурные
документы уничтожают в первую очередь. Всякая настоящая разведка ценит и
бережет людей, которые ей помогали. Так что уж кому-кому, а вам
беспокоиться нечего.
- Я и не беспокоюсь, - сказал Вадим, - я только подумал, насколько это
совместимо. Такая рецензия может натолкнуть на мысль, что ее автор -
сотрудник...
- А если бы вы опубликовали эту рецензию в газете, а мы бы ее
использовали на следствии, вас тоже заподозрили бы в сотрудничестве? Какая
разница? Или бы вы написали отрицательную рецензию, закрытую, для
издательства, и мы бы ее присоединили к делу? Никакая рецензия не дает
повода для подозрения о сотрудничестве. Как раз наоборот: человек пишет,
подписывает своей фамилией, все честно, открыто. Разве надо было бы писать
такие открытые рецензии, будь он тайным сотрудником?
Он не отрываясь смотрел на Вадима. Что за игра?
- За нашей широкой спиной вам некого бояться, - четко произнес Альтман,
- за нашей широкой спиной, и только за ней, вы в полной безопасности. Не
будь ее, вы, дорогой Вадим Андреевич, давно бы загремели... Говорю это не
в порядке упрека. Мы верим в вашу искренность, верим, что вы хотите
помогать партии бороться с ее врагами. Но мы, Вадим Андреевич, и не можем
не констатировать вашей сдержанности, вашей осторожности. А она ни к чему,
поверьте мне, ни к чему.
Вадим не хотел уточнять, что подразумевает Альтман под чрезмерной
осторожностью, он это знал - Альтману требуется информация о разговорах,
желательно разговорах групповых. Но групповых разговоров сейчас никто не
ведет, да и с глазу на глаз люди не пускаются в откровения - все
перепуганы насмерть. Встань он на этот путь, ни одного донесения не принес
бы Альтману, и тогда Альтман заставил бы его выдумывать, высасывать из
пальца, он нашел единственно правильную позицию - пишет рецензии, пусть
тайные, пусть под псевдонимом, но рецензии, совпадающие с официальной
партийной позицией, под которыми мог бы подписаться собственной фамилией и
опубликовать где угодно. Ершилов - тот еще похлеще пишет и печатает. И его
статейки - такой же обвинительный материал, но Ершилов за это еще и деньги
получает, а он работает на _них_ бесплатно, можно сказать, из идейных
соображений. Альтман как-то попробовал всучить ему деньги, Вадим даже руки
спрятал за спину: "Что вы, что вы, ни в коем случае..."
- Но ведь ваше рабочее время стоит денег, вы могли написать что-либо
для газеты, получили бы гонорар, - он уцепился за это слово, - и эти
деньги рассматривайте как гонорар. Не беспокойтесь, расписки не потребую.
Но Вадим не дал себя уговорить и денег не взял. И, наверное, хорошо
поступил, вырос в мнении у Альтмана, предстал перед ним человеком
достойным, порядочным, бескорыстно выполняющим свой долг перед страной и
партией. Вероятно, об отказе взять деньги Альтман доложил начальству и там
акции Вадима тоже укрепились. Впрочем, черт его знает, может быть, и не
доложил, а деньги оставил себе. Ведь сам сказал: "Расписки не потребую".
Значит, на эти деньги с них ее и не спрашивают, просто записывают: "Выдано
агенту такому-то столько-то". И на него преспокойно запишут... Ну и черт с
ними. Но его совесть чиста, он не продажная шкура, ему сребреники не
нужны, вот бы узнать только, за что посадили Сергея Алексеевича.
Вадима несколько раз подмывало спросить о нем Альтмана. Но побоялся.
Побоялся услышать правду, побоялся услышать, что именно он посадил Сергея
Алексеевича. Это было бы ужасно! А если дело не в его показаниях, а в
чем-то другом, тогда своим вопросом он только напомнит о них Альтману и
сам втянется в это нелепое дело. Лучше молчать, лучше делать вид, что
ничего не знает о Сергее Алексеевиче.
Заговорил о нем сам Альтман. На одном из свиданий он вынул из портфеля
протокол первого допроса Вадима, протянул ему.
- Прочитайте... Вот это место.
И ткнул пальцем в то место, которое должен был перечитать Вадим. Это
был его рассказ о радековском анекдоте, об Эльсбейне, Ершилове и
парикмахере Сергее Алексеевиче.
- Упирается ваш парикмахер, - сказал Альтман, - все отрицает, сволочь!
- и нахмурился, скривил губы, видимо, вспоминая допросы Сергея
Алексеевича, - крепкий старик!
Потом поднял глаза на Вадима:
- Прочитали?
Вадим кивнул. Говорить он не мог.
- Завтра в два часа придете на Лубянку, получите пропуск, у вас будет
очная ставка с этим парикмахером.
- Как?! - Вадим едва дышал. - Как очная ставка, почему?
- По этому самому, - Альтман показал на строчки протокола, - вы в его
присутствии подтвердите то, что здесь подписали.
- Но, товарищ Альтман, - взмолился Вадим, - как можно? Он - друг нашей
семьи, он стриг меня еще ребенком, знал мою покойную мать, знает отца, как
я буду показывать против него?!
Альтман опять ткнул пальцем в протокол:
- Вы здесь написали правду?
- Конечно.
- Вот и подтвердите ее.
- Но это такой пустяк...
- Возможно, - согласился Альтман, - тогда тем более подтвердите, чего
бояться?
- Но ведь не он рассказал анекдот, а я!
- И это подтвердите, - усмехнулся Альтман.
- Значит, мои показания будут официально фигурировать в его деле?
- Да, будут, а что здесь такого?
- Но как это совместимо с тем, что я для вас делаю?
- Очень совместимо.
- Я рассказал анекдот и хожу на свободе, а он только выслушал этот
анекдот и сидит в тюрьме. Значит, кто я такой? Провокатор?
Альтман скривил губы:
- Зачем такие громкие слова? И пустые слова. За провокацию мы строго
наказываем, запомните! И если с вашей стороны была провокация, мы бы и вас
наказали. Но провокации не было. Вы рассказали анекдот и честно в этом
признались. А он выслушал анекдот и не только не сообщил куда следует, но
отрицает, что слышал его от вас, отрицает свои слова: "Без Льва Давыдовича
не обошлось". Почему он все это отрицает? Мог бы сказать: "Да, слышал этот
анекдот, не придал ему значения... Да, упомянул Льва Давидовича, так
теперь все его упоминают". И все! Дело с концом! Нет, все отрицает.
Случайно? Далеко не случайно. Вы наивны, дорогой Вадим Андреевич, вы
витаете в своих литературных облаках... А враг коварен. Вы не знаете и не
предполагаете, куда тянутся связи вашего невинного парикмахера. Это, - он
показал на протокол, - это с виду действительно пустяк, но за таким
пустяком может стоять очень многое. И не рефлектируйте, пожалуйста, и
оставьте сантименты: "знал ребенком, знал покойную маму..." Мы хотим
одного: чтобы парикмахер сказал правду, только правду и объяснил бы нам,
почему он эту правду скрывает. Вот и вы ему объясните, что для его же
пользы лучше говорить правду.



17

Очная ставка происходила не в кабинете Альтмана, а в кабинете какого-то
высокого начальника. Однако за начальническим столом сидел сейчас Альтман,
за другим, поставленным перпендикулярно к первому, Вадим.
Ожидая, когда введут Сергея Алексеевича, Альтман что-то писал, а Вадим
не отрывал беспокойного взгляда от двери, вздрагивая при малейшем звуке в
коридоре... Ужасно, ужасно, ужасно... Как он будет смотреть в это с
детства знакомое лицо, как будет уличать почти уже родного человека во
лжи... Боже мой! Ну зачем Сергей Алексеевич отрицает такую мелочь?
Выручает его, Вадима, не хочет выдавать? Это, конечно, благородно, но
абсолютно не нужно, он так ему и скажет: "Сергей Алексеевич, я понимаю, вы
не хотите подводить меня, это очень благородно с вашей стороны, но
абсолютно не нужно. Я сам принял на себя всю вину. Я признался, что Я, и
только Я, рассказал вам этот анекдот. Подтвердите, я вас очень прошу, это
важно для нас обоих..."
Дверь открылась неожиданно, и в кабинет, сопровождаемый конвоиром, едва
передвигая ноги, вошел старик. В первую минуту Вадим не узнал в этом
доходяге Сергея Алексеевича. На лице кровоподтеки, голова трясется. Левой
рукой он поддерживал спадающие брюки, а пальцы правой, в которой Сергей
Алексеевич обычно держал ножницы, все время двигались, и эта странно
шарящая по воздуху рука совершенно сразила Вадима. "Господи, - подумал он,
- человек уже при последнем издыхании, а рефлекс все еще живет".
Некоторое время Альтман пристально смотрел на-Сергея Алексеевича, потом
кивнул на стоящие у стены стулья:
- Садитесь, Феоктистов!
Сергей Алексеевич сел, не глядя на Вадима - то ли не заметил, то ли не
узнал.
- Гражданин Феоктистов! - суровым голосом произнес Альтман. - Вам
знаком этот гражданин? - и показал на Вадима.
Сергей Алексеевич с трудом поднял голову, повернулся к Вадиму.
Вадиму показалось, что в глазах его что-то вспыхнуло на мгновение,
потом потухло, погасло, и Сергей Алексеевич снова опустил голову.
- Я спрашиваю: знаком вам этот человек?
Глотнув воздух, Сергей Алексеевич с трудом проговорил:
- Знаком.
Он пожевал губами, и тут Вадим заметил, что у него не хватает зубов.
Раньше зубы были.
- Как его зовут, фамилия?
- Вадим Андреевич... - прошепелявил старик, - фамилия Марасевич...
- Значит, вы подтверждаете факт вашего знакомства?
- Подтверждаю.
- При каких обстоятельствах вы познакомились?
- Стригутся они у меня...
- А другие у вас стригутся?
- Стригутся.
- И вы их всех знаете по имени, отчеству и фамилии?
- Случайных не знаю, а которые постоянные, тех знаю... Ихний папенька,
Андрей Андреевич, еще с дореволюции...
- Меня не интересует, что было до революции, - оборвал его Альтман, -
рассказывайте, что было после революции. Какие разговоры вы вели с
Марасевичем Вадимом Андреевичем?
- Никаких не вел, - не поднимая головы, ответил Сергей Алексеевич.
- А он с вами?
- И он со мной!
- А политические анекдоты он вам рассказывал?
Сергей Алексеевич еще ниже опустил голову.
- Нет, не рассказывал.
- Так, отпираетесь, - зловеще произнес Альтман, - послушаем тогда
гражданина Марасевича. Гражданин Марасевич, вам знаком этот человек?
Сдерживая дрожь в голосе, Вадим ответил:
- Знаком.
- Его имя, отчество, фамилия.
- Феоктистов Сергей Алексеевич.
- Откуда вы его знаете?
- Я стригся у него, брился.
- А откуда вам известно его имя-отчество?
- Как откуда... Я стригся у него пятнадцать лет, как же мне не знать? И
мой отец у него стрижется.
Вопросы были вздорные, нелепые, но Вадим понимал их необходимость:
Альтман разговаривал с ним так же, как и с Сергеем Алексеевичем, не как с
обвинителем, даже не как со свидетелем, а как с обвиняемым, ставит его на
одну доску с Сергеем Алексеевичем. И слава богу, и пускай, лишь бы не
выглядеть в глазах Сергея Алексеевича предателем.
- Гражданин Марасевич! Вел с вами гражданин Феоктистов антисоветские
разговоры?
- Нет, нет, что вы?! - забормотал Вадим. - Никаких антисоветских
разговоров он со мной не вел.
- А вы с ним?
- Я тоже не вел.
- Как же так, - фальшиво удивился Альтман, - а антисоветские анекдоты
вы ему рассказывали?
- Я рассказал анекдот о Радеке.
- О каком Радеке, который осужден по процессу?
- Да.
- Ну, и что это за анекдот?
Вадим пересказал анекдот.
- И как вы его расцениваете?
Вадим молчал.
- Я спрашиваю, - повторил Альтман, - как вы расцениваете тот анекдот,
советский он или антисоветский?
- Но ведь это анекдот, - сказал Вадим.
- В котором повторяются слова шпиона и убийцы Радека про нашего вождя
товарища Сталина, издевательские слова, - подхватил Альтман, - так это
советский анекдот или антисоветский?
- Антисоветский, - выдавил из себя Вадим.
- И вы его рассказали гражданину Феоктистову?
- Да.
- С какой целью?
- Просто так рассказал.
- Просто так, - повторил Альтман, - и как на это реагировал гражданин
Феоктистов?
- Посмеялся и сказал: "Без Льва Давидовича не обошлось".
- Какого Льва Давидовича?
- Троцкого, по-видимому.
- Как вы нашли этот ответ Феоктистова?.
- Ну, как присказку.
- Что значит присказку?
- Ну, расхожее слово.
- Что значит - расхожее слово?
- Ну, сейчас ясна роль Троцкого в разного рода антисоветской
деятельности, об этом свидетельствуют и процессы, вот и получилось
расхожее слово.
- Но ведь вы рассказали анекдот в прошлом году, еще до ареста Радека.
- Да.
- Почему уже тогда, по-вашему, гражданин Феоктистов связал Радека с
Троцким?
Вадим пожал плечами.
- Ладно, - Альтман перебрал бумаги на столе, с ненавистью уставился на
Сергея Алексеевича, - гражданин Феоктистов, вы слышали показания
гражданина Марасевича?
- Слышал, - прошептал Сергей Алексеевич.
- Рассказывал он вам анекдот про Радека?
- Не помню.
- Упоминали вы Льва Давыдовича Троцкого?
- Нет, никогда.
Альтман усмехнулся.
- Сергей Алексеевич, - сказал вдруг Вадим и приподнялся со стула, -
зачем вы упираетесь, зачем отрицаете очевидные вещи? Ведь я всю вину взял
на себя, ведь я признал, что именно я рассказал вам этот анекдот, не вы, а
я. Я за это буду отвечать, а не вы. Зачем же упираться? Меня
выгораживаете? Но это мне не нужно, абсолютно не нужно. Я в этом не
нуждаюсь. Нам обоим этого не надо, поверьте мне.
Альтман выжидательно смотрел на Феоктистова. Но тот никак не реагировал
на слова Вадима, даже головы не поднял.
- Ну что ж, запишем, - сказал Альтман.
Он долго писал протокол очной ставки, затем прочитал его. Вадим
подтверждал в нем свои прежние показания, а в ответах Сергея Алексеевича
на каждый поставленный вопрос стояло слово; "отрицаю".
- Правильно записано? - спросил Альтман у Вадима.
Все было записано правильно, но выглядело ужасно.
Вадим замешкался с ответом. Бессмысленным упорством Сергей Алексеевич
гробил себя. Сам роет себе могилу...
- Гражданин Марасевич, правильно записано? - повторил свой вопрос
Альтман, в его голосе слышалось нарастающее раздражение.
- Правильно.
- Распишитесь.
Он показал ему, где расписаться, и Вадим расписался.
- Гражданин Феоктистов, правильно все записано? Отвечайте!
- Отрицаю, - прошептал Сергей Алексеевич.
- Тут и написано: "отрицаю". Встаньте!
Сергей Алексеевич едва поднялся со стула.
- Подойдите сюда!
Шаркая ногами, Сергей Алексеевич подошел к столу.
Альтман придвинул ему протокол очной ставки:
- Прочитайте сами!
Сергей Алексеевич прочитал, мотнул головой.
- Вот здесь распишитесь!
Сергей Алексеевич расписался.
Альтман нажал на звонок, в дверях возник конвоир.
- Уведите!
Конвоир приблизился к Сергею Алексеевичу, взял его за локоть.
И в эту минуту Сергей Алексеевич поднял глаза на Вадима. У Вадима кровь
отлила от лица.
- Эх, Вадим Андреевич, Вадим Андреевич...
Альтман ударил кулаком по столу:
- Разговорчики?! Увести!
Конвоир грубо потянул Сергея Алексеевича за локоть, толкнул и вывел из
кабинета.
- Каков фрукт? - спросил Альтман. - Уже три месяца мы с ним волынимся.
Упорная сволочь.
- И все из-за этого анекдота?
- Анекдот мелочь, - сказал Альтман, - там вещи посущественнее. Кстати,
вам неизвестны знакомства Феоктистова с военными?
- С военными? Понятия не имею.



18

Явился Ежов с подготовленными на Тухачевского материалами.
- Рассказывайте, - сказал Сталин, - что там у вас?
Ежов взял из папки верхний лист.
- Биографические данные...
- Не нужно. Я знаю его биографию. Что у вас есть по Германии?
Ежов вынул другой лист.
- Прежде всего германский плен. Первый раз попал туда в Карпатах,
заключен в лагерь Штральзунд. Бежал. Пойман через 3 недели после побега -
искал лодку в Швецию. Заключен в лагерь в Мекленбурге, бежал, задержан у
датской границы. Заключен в лагерь под Мюнстером, бежал, пойман в 30
метрах от голландской границы. После этого был заключен в крепость
Кюстрин, пытался снова убежать, прорыв подземный ход, но там и был
задержан и переведен в форт N_9 крепости Ингольштадт, предназначенный для
беглецов-рецидивистов. Из нее бежал поздней осенью 1917 года, и на этот,
пятый раз удачно.
- Какое расстояние от этой крепости до русской границы? - спросил
Сталин.
- Тысяча сто двадцать километров.
- Как же он прошел такое расстояние? Русский офицер?
- Он свободно владеет немецким и французским.
- Этого мало, чтобы пройти такое расстояние по вражеской стране. Кто
ему помогал?
- На этот счет данных нет. Он бежал вдвоем с офицером Черновецким. Но
того поймали через три дня, а Тухачевский ушел.
- Одного поймали, другой ушел. Интересно. Напали на след, одного взяли,
другого не взяли, дали пройти свободно тысячу километров. Интересно, очень
интересно. Продолжайте!
Ежов взял другой лист.
- Теперь официальные посещения. Первый раз Тухачевский ездил в Германию
в 1923 году как офицер связи высшего командования Красной Армии,
прикомандированный к рейхсверу. Участвовал в подготовке
советско-германских военных переговоров и соглашений в соответствии с
германо-советским договором, потом - в инспекционной поездке после
заключения военного соглашения, затем дважды между 1926-м и 1932-м по
вопросам военного сотрудничества. Поскольку эти переговоры и соглашения
касались немецких военных объектов на нашей территории - в Липецке,
Казани, Харькове, то они, безусловно, оставили после себя документы,
_подписанные_ Тухачевским. Последний раз был в Берлине проездом,
возвращаясь из Англии с похорон короля Георга V, в феврале этого года.
- Кто еще из высших военных был в Германии?
- Якир, Уборевич, Эйдеман, Тимошенко учились в Германии в академии
генерального штаба.
- Приготовьте списки всех военных, связанных с Германией. Безусловно,
не все они немецкие шпионы. Товарищ Тимошенко, например, его послали
учиться, он и учился. Вот как он выучился, это мы посмотрим. Впрочем, на
военной работе он проявляет себя хорошо. Простой человек, из народа
человек, а Якир, Уборевич, Эйдеман и некоторые другие - их нужно тщательно
проверить.
Сталин поднялся, молча походил по комнате, остановился у окна.
- На словах товарищ Тухачевский - ярый враг Германии. Но на самом деле,
я думаю, он имеет много друзей среди германского генералитета. Об этом
ясно говорит его биография. И военные, как наши, так и немецкие, хотят
освободиться от партийного руководства. Я думаю, немецкая разведка
располагает сведениями о таких связях. Немецкая разведка, к сожалению,
работает лучше нашей - мы этими сведениями не располагаем. Я не знаю,
насколько в интересах немецкой разведки поделиться с нами этими
сведениями. Но надо попытаться добыть эти сведения. Я думаю, задача
выполнимая.


Орджоникидзе торжественно похоронили на Красной площади.
Его кончине и похоронам газеты посвятили целые полосы. Вся страна
скорбела о смерти дорогого товарища Серго, любимца народа, командарма
тяжелой индустрии. Потрясенные утратой, выступали в печати ученые,
руководители промышленности, рабочие-стахановцы, военные, писатели,
артисты, художники.
Не обошлось и без вылазки врага. Один чеченский поэт опубликовал стихи
на смерть товарища Орджоникидзе. На собрании чеченских писателей их
похвалили. Растроганный поэт ответил: "Когда умрет товарищ Сталин, я
напишу еще лучше". Пришлось болвана расстрелять.
Из-за похорон на несколько дней отложили Пленум и открыли его 23
февраля. Теперь все должно пройти нормально. Бухарина и Рыкова надо
арестовать прямо на Пленуме. Пусть и другие члены и кандидаты ЦК
посмотрят, как это делается. Потом на показательном процессе Бухарин и
Рыков во всем признаются, расскажут все, что от них потребуется.
Сколько раз каялся Бухарин? Покается и на этот раз. Как мог Ленин
упоминать в своем "завещании" человека, про которого сам говорил, что он
"мягкий, как воск". Разве бывает вождь "мягкий, как воск"? Правильно его
назвал Троцкий: "Колька Балаболкин" - тряпка, путаник и болтун. Во времена
Брестского мира левые эсеры предложили ему арестовать Ленина и создать
новый кабинет министров. Бухарин отказался, обо всем передал Ленину. Ленин
взял с него честное слово никому об этом не рассказывать. Не смог
удержаться. После смерти Ленина разболтал, публично, вот, мол, до чего
доводит фракционная борьба. А теперь, почти через двадцать лет ОН ему это
предъявил: тайно договаривался с эсерами об аресте Ленина. Сам ведь
признавался! К НЕМУ эсеры не приходили, а к Бухарину пришли. ЕМУ такого
предложения не делали, а Бухарину сделали. Отказался он или не отказался -
неизвестно. Может быть, и согласился, но сорвалось. А если отказался,
побоялся, счел нереальным. Рассказал Ленину? Где доказательства? Ленин
мертв. Вот до чего доводит болтливость. А теперь весь народ будет знать:
Бухарин собирался арестовать Ленина.
Легкомысленность, пустозвонство? Возможно. Но если ты легкомысленный
пустозвон, то не претендуй на лидерство, на роль "любимца партии". От
Бухарина ОН давно хотел избавиться. В середине двадцатых годов, после
разгрома зиновьевской оппозиции, ОН надеялся разделить правых, отделить
Рыкова от Бухарина, намекнув Рыкову: "Алексей, нам бы вдвоем взяться". Не
захотел Алексей, вот и расплачивается.
Два месяца назад, на декабрьском Пленуме ЦК Бухарин еще хорохорился.
Ежов обвинил его и Рыкова в том, что они блокировались с троцкистами и
знали об их террористической деятельности. Бухарин крикнул Ежову:
- Молчать! Молчать! Молчать!
Что за дурацкие выкрики?! Никто его не поддержал. А ОН тогда сказал:
- Не надо торопиться с решением, товарищи. Вот против Тухачевского у
следственных органов тоже имелся материал, но мы разобрались, и товарищ
Тухачевский может спокойно работать.
И предложил резолюцию: "Считать вопрос о Рыкове и Бухарине
незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до
последующего Пленума ЦК".
Сманеврировал. Зачем? А вот зачем: надо сначала провести в январе
процесс Радека - Пятакова - Сокольникова, а уж потом снова вернуться к
Бухарину. Заодно и Тухачевского успокоил.
Так и постановили. На процессе в январе все подтвердилось: на всю
страну, на весь мир прозвучали имена Бухарина и Рыкова. За эти два месяца
Бухарину _каждый день_ посылались на дом протоколы допросов бывших его
сторонников по правой оппозиции, бывших его учеников в Институте Красной
профессуры. Только за один день, 16 февраля, ему было послано двадцать
таких протоколов, пусть читает. К этому надо добавить непрерывные очные
ставки с Сокольниковым, Пятаковым, Радеком, с бывшими его учениками, с
Астровым например.
В итоге Бухарин деморализован окончательно. Объявил голодовку, заявил,
что не явится на Пленум, пока с него не снимут обвинения. Как был наивным
чудаком, так им и остался. Кого он собирается напугать _домашней_
голодовкой? ОН в свое время дал распоряжение Ягоде: объявление голодовки
рассматривать как продолжение в тюрьме контрреволюционной деятельности. А
тут голодовка в собственной квартире, под боком у молоденькой жены. Кто
может доказать, что он действительно голодает?
Пришел Бухарин на Пленум, никуда не делся. Хоть и не снял голодовку, а
явился, упал в проходе. Изобразил голодный обморок. Если такой слабый, как
же, спрашивается, добрался до зала заседаний? Или надеялся, что "ввиду
болезни" отложат его вопрос? Нет, не отложили.
ОН подошел к нему:
- Кому ты голодовку объявил, Николай, ЦК партии? Посмотри, на кого ты
стал похож, совсем отощал. Проси прощения у Пленума за свою голодовку.
- Зачем это надо, - ответил Бухарин, - если вы собираетесь меня
исключать?
- Никто тебя из партии исключать не будет. Иди, иди, Николай, проси
прощения у Пленума, нехорошо поступил.
Так ОН ему ответил. Негромко ответил. Никто другой не слыхал. Но
Бухарин услышал. И поверил, чудак, сразу взбодрился, поднялся с пола и
попросил прощения за голодовку. Что-то промямлил про чудовищные обвинения,
но прощение попросил. Сошел с трибуны и опять сел на пол в проходе. Что
хотел этим сказать?
И так, сидя на полу в проходе, выслушал доклад Ежова. На этот раз Ежов
выложил обвинения и в терроре, и в подготовке дворцового переворота, блоке
с троцкистами и зиновьевцами, организации кулацких восстаний, продаже СССР
капиталистам и убийстве Кирова. Сидя на полу, Бухарин молча слушал Ежова и
посматривал на НЕГО, ожидая, что ОН выступит в его защиту. Но выступил не
ОН, а Микоян, дал политическую оценку Бухарину и Рыкову как врагам партии
и народа. На этом заседание кончилось.
Потом проверили - Бухарин дома поужинал, облагодетельствовал партию,
пришел на Пленум сытый, опять смотрел на НЕГО, ожидая, когда ОН начнет его
выручать. Нет, милый Бухарчик, ты ведь сам назвал товарища Сталина
"Чингисханом с телефоном", а Чингисханы, как известно, не торопятся
миловать.
На следующий день выступили Молотов и Каганович, выдавали наотмашь.
Тугодум Молотов даже так сообразил:
- Арестуем, сознаетесь. Фашистская пресса утверждает, что наши процессы
провокационные. Отрицая свою вину, вы только докажете, что вы фашистский
наймит.
Никто не поддержал Бухарина. Все были против, перебивали, когда Бухарин
сказал: "Мне тяжело жить", даже ОН его перебил: "А нам легко?"
ОН не выступил. Предложил создать комиссию для выработки решения о
Бухарине и Рыкове. Создали. Тридцать шесть человек, председатель Микоян.
На заседании комиссии выступили двадцать человек. Расстрелять
предложили шестеро: Ежов, Буденный, Мануильский, Шверник, Косарев и Якир.
Предать суду без расстрела - семеро: Постышев, Косиор, Петровский,
Антипов, Николаева, Шкирятов и Хрущев. Большинство, в том числе Крупская и
Ульянова, проголосовали за ЕГО, _самое "мягкое"_, предложение - исключить
из партии, суду не предавать, а направить дело в НКВД.
Ну а если дело направить в НКВД, то и их самих туда же.
Тут же, на Пленуме, 27 февраля, Бухарина и Рыкова арестовали.
На этом же Пленуме, 3 марта, товарищ Сталин выступил с докладом.
- Вредители, диверсанты, шпионы, агенты иностранных государств, -
сказал товарищ Сталин, - проникли во все организации страны. Руководители
этих организаций проявили беспечность.
Пока существует капиталистическое окружение, у нас будут вредители,
шпионы, диверсанты и убийцы.
Сила нынешних вредителей и диверсантов в том, что у них в кармане
партийный билет.
Слабость наших людей - слепое доверие к людям с партийным билетом.
Вредители могут показывать и систематические успехи: откладывают свою
вредительскую деятельность до войны.


Так на февральско-мартовском Пленуме тридцать седьмого года товарищ
Сталин, теперь уже официально, объявил войну против своего народа, начатую
им десять лет назад.
По подсчетам ученых, в начале 1937 года в тюрьмах и лагерях находилось
пять миллионов человек. Между январем тридцать седьмого и декабрем
тридцать восьмого арестованы еще семь миллионов. Из них расстреляны - один
миллион, умерли в лагерях - два миллиона.



19

Родители Шарля жили в Алжире, отец занимал крупный пост во Французской
администрации. Они присылали письма, передавали нежные приветы и поцелуи
невестке, и Шарль передавал им от имени Вики такие же добрые слова и
поцелуи.
По утрам Сюзанн подавала завтрак: кофе, молоко, круасаны, сливочное
масло, конфитюр. После завтрака Шарль работал в своем кабинете, а где-то к
началу второго Сюзанн сообщала мадам, что обед готов и в столовой все
накрыто. Ужинали они обычно в ресторанах. Вика обожала парижские рестораны
и кафе, обстановка непринужденная, все тебе улыбаются, в Москве посещение
ресторана - событие, а здесь - часть жизни парижан. Нет швейцаров и
гардеробщиков, оставляешь пальто на круглой вешалке или бросаешь рядом с
собой на стул, метрдотель провожает от двери до удобного для тебя столика,
не подсаживает незнакомых, официанты услужливы - каждому дают карту меню -
читай, выбирай... За несколько месяцев у Вики даже появились свои
излюбленные места, например ресторан "Ротонда", оттуда по бульвару Распай
- прекрасная прогулка перед сном. Но бывали они там не часто, Вика не
знала, куда ее повезет Шарль - в "Ротонду", или на берег Сены, или в
какой-то незнакомый район; все зависело от его дел.
Как-то Шарль сказал, что они пойдут вечером в "Closerie des Lilas" - у
него назначено свидание с одним из коллег.
- Тебе будет интересно, можно встретить знаменитость, там любил бывать
Хемингуэй, обычно сидел за стойкой, но сейчас он в Испании...
Кафе находилось на углу бульвара Монпарнас и Avenue de l'Observatore.
Шарль хотел показать Вике обсерваторию, которая и дала название этой
улице. Но она оказалась закрытой.
Они остановились на перекрестке: горел красный свет. И, глядя на
проезжающие мимо машины и не отпуская его руки, Вика сказала:
- Никак не могу поверить, что я в Париже и ты рядом... Иногда я думаю,
может, мне все это снится?..
"Closerie des Lilas" - этот "Сиреневый хуторок" - понравился Вике.
Уютно, оживленно. Многие посетители знали друг друга, здоровались с
Шарлем. Его приятель-журналист помахал им рукой, они сели за его столик
Вика тоже принимала участие в их беседе, время от времени вставляя не
очень сложные фразы. Была довольна собой, приятно говорить по-французски.
Они уже кончали ужинать, Вика раздумывала, что бы съесть на десерт,
подняла глаза от карты и остановила взгляд на только что вошедшем
господине.
Среднего роста, лет шестидесяти, очки в роговой оправе, глубокие
вертикальные морщины над переносицей. Может быть, Вика еще обратила на
него внимание потому, что, как ей показалось, публика на мгновение
затихла, как бы приветствуя появление этого господина. У него
действительно было волевое и значительное лицо.
Он положил пальто на свободный стул, осмотрелся, увидел Шарля, подошел
к их столику, отвесил общий поклон.
Шарль встал, они пожали друг другу руки.
- Прошу вас, передайте вашему редактору благодарность за статью о моей
книге.
- Иначе и не могло быть, мосье Жид, это прекрасная книга.
- Не все так думают.
- Они не знают России. Они не сумели ее понять и увидеть так, как
увидели вы. Я жил там несколько лет и поражен вашей наблюдательностью.
Несчастная страна. Единственное, что там было хорошего, я увез с собой...
Он представил Вику.
Жид учтиво пожал ей руку, доброжелательно улыбнулся:
- Виктория! Это действительно ваша победа. Надеюсь, сударыня, вы будете
первая русская, которая прочтет мою книгу о России. Хотя я не убежден, что
все в ней вам понравится.
- Этого не случится! - ответила Вика, мило улыбаясь. - Мой муж так
много мне о ней рассказывал, так восхищался. Я доверяю его вкусу.
Дома Шарль сказал:
- Из современных французских писателей Андре Жид - мой самый любимый.
Сколько, думаешь, ему лет?
- Около шестидесяти.
- Шестьдесят восемь. Тебе попадались в Москве его книги?
- Нет, - призналась Вика.
- В России его много печатали. Даже издали собрание сочинений. Он был
большим поклонником СССР.
Шарль снял с полки книгу, открыл заложенные страницы:
- Вот что он писал до своей поездки в СССР:
"Три года назад я говорил о своей любви, о восхищении Советским Союзом.
Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца
надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв,
способный увлечь все человечество. В наших сердцах и умах судьбу культуры
мы связывали с СССР. Мы будем его защищать".
Он оторвал глаза от книги и сказал:
- Я пишу большую работу о Жиде и отлично помню его высказывания начала
тридцатых годов; "Если бы СССР понадобилась моя жизнь, я бы тотчас отдал
ее".
Он снова взялся за книгу:
- А вот что он написал немедленно по возвращении:
"В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть
только одно мнение... Каждое утро "Правда" сообщает, что следует знать, о
чем думать и чему верить... Когда говоришь с русским, ты говоришь словно
сразу со всеми. Подобное сознание начинает формироваться с детства.
Всеобщая в СССР тенденция к утрате личностного начала - может ли она
рассматриваться как прогресс?.. Ни в одной стране, кроме гитлеровской
Германии, сознание так несвободно, угнетено, запугано, порабощено. Головы
еще никогда не были так низко опущены".
Шарль взглянул на Вику.
- Конечно, никто пикнуть не смеет, - сказала Вика по-русски. По-русски
она думала, не могла сразу переключиться на французский.
- Не менее интересны его рассуждения о власти, послушай:
"Диктатура одного человека, а не диктатура пролетариата. Уничтожение
оппозиции в государстве - приглашение к терроризму. С кляпом во рту,
угнетенный со всех сторон, народ лишен возможности сопротивления. В самом
лучшем положении наиболее низкие, раболепные, подлые. Чем никчемнее эти
люди, тем более Сталин может рассчитывать на их рабскую преданность.
Лучшие исчезают, лучших убирают. Скоро Сталин будет всегда прав, потому
что в его окружении не остается людей, способных предложить идеи. Такова
особенность деспотизма - тиран приближает к себе не думающих, а
раболепствующих".
Он опустил книгу:
- Тебе не скучно?
- Что ты! Я впервые слышу такое... То есть я это знаю, понимаю, но он
поразительно точно формулирует.
- Да, он мастер. Вот еще: "Народ убедили, что все за границей
решительно хуже, чем в СССР. Поэтому каждый рабочий радуется режиму,
отсюда некий "комплекс превосходства". Для них за пределами СССР - мрак в
капиталистическом мире все прозябают в потемках. На сочинском пляже
купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции
нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи
гораздо лучше".
- Это типичное наше российское чванство, - сказала Вика. - Я бывала в
Сочи. Хорошо только тем, кто в санаториях, а остальные лежат на пляже
впритык друг к другу, как сельди в бочке, а потом часами стоят в очереди в
паршивые столовые. Жид знает русский язык?
- Ни слова.
- Удивительно, как он точно все подметил, а ему наверняка показывали
самое лучшее, у нас всех иностранцев водят за нос.
Шарль уткнулся в книгу:
- Вот еще интересные наблюдения: "Лучший способ уберечься от доноса -
донести самому. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели".
Вика залилась краской, вздрогнула и, чтобы скрыть это, подвинулась в
кресле.
Шарль вопросительно посмотрел на нее.
- Нога затекла, - сказала Вика, переложив ногу с одной на другую, -
читай, пожалуйста, страшно интересно.
Слава богу, справилась с собой. Почему это вдруг так ее задело? Ведь
_все_ позади. И Шарок, и Маросейка, и та расписка ее несчастная, все там,
за границей... А "граница на замке". И все же от одного этого слова
повеяло опасностью.
- Послушай еще: "Товары совсем негодные. Витрины московских магазинов
повергают в отчаяние..."
Вика засмеялась:
- Вот это точно.
- Дальше. "Группа французских шахтеров, путешествуя по СССР,
по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без
напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму.
Советский рабочий превратился в загнанное существо, лишенное человеческих
условий существования, затравленное, угнетенное, лишенное права на протест
и даже на жалобу, высказанную вслух..."
Шарль положил книгу на стол, ласково улыбнулся, наклонился, взял ее за
руку:
- Я тебя расстроил этим чтением?
- Почему, милый?
- Мало приятного слушать такое про свою родину. Ведь русские такие
патриоты?
- Да, я русская, но ничего общего с Советами не имею.
- Я тебе говорил, что пишу большую статью об этой книге, - он
усмехнулся, - ведь я считаюсь специалистом по Советской России.
- Ты и есть специалист, - сказала Вика.
- Которого не любят наши левые... Впрочем, они не любят и Жида.
- Коммунисты?
- И коммунисты, и те, кто близок к ним. Ромен Роллан, Луи Арагон,
Мальро и многие другие. Это талантливые, но очень недалекие, наивные люди.
Если ты не против, прочитаю еще несколько строк.
- Конечно, конечно...
Хотя она немного устала и было уже скучновато слушать про Арагона и
Мальро, о которых она понятия не имела, но надо терпеть. Шарль всегда
должен находить в ней внимательную слушательницу, это одно из условий их
дальнейшей счастливой жизни.
- Так вот, - продолжал Шарль, - смотри, какое интересное место: "От
художника, от писателя требуется только быть послушным, все остальное
приложится. Нет ничего более опасного для культуры, чем подобное состояние
умов. Искусство, которое ставит себя в зависимость от ортодоксии, даже и
при самой передовой доктрине, обречено на гибель. Революция должна
предложить художнику прежде всего свободу. Без нее искусство теряет смысл
и значение. Большой писатель, большой художник всегда антиконформист. Он
движется против течения". Великолепно сказано!
- Великолепно!
- Впрочем, Жид кончает на оптимистической ноте. "Под СССР я имею в виду
тех, кто им руководит. Даже ошибки одной страны не могут скомпрометировать
истину. Будем надеяться на лучшее. Иначе от этого прекрасного героического
народа, столь достойного любви, ничего больше не останется, кроме
спекулянтов, палачей и жертв".
Вика протянула руку:
- Дай мне посмотреть.
Она прочла вслух несколько абзацев; перевернула страницу, почитала еще
немножко про себя и радостно объявила:
- Знаешь, я уже все или почти все понимаю. Так, отдельные слова
незнакомы.
Дважды в неделю Вика вместе с Сюзанн отправлялась на рынок После
скудной и нищей Москвы не верилось, что в мире существует такое изобилие.
Дома она с гордостью рассказывала Шарлю, как выгодно купила спаржу и
грибы, даже solle стоила сегодня дешевле. Шарль улыбался, его умиляло ее
наивное убеждение, что, экономя сантимы, она бережет их благополучие.
После обеда Шарль уезжал в редакцию, он был политический комментатор,
вел ежедневную колонку, много работал, иногда, и как правило, неожиданно
срывался на несколько дней за границу - в Лондон, Берлин, Рим, бывало,
уезжал прямо из редакции, успев только сообщить об этом Вике по телефону.
За все это время он сумел выкроить для нее только два воскресенья: один
раз повез и показал ей Дом инвалидов, хотел, чтобы она увидела церковь и
саркофаг из красного гранита с останками Наполеона, в другой - съездили в
Версаль.
В дни, когда Вика была свободна и от учительницы, и от рынка, она
гуляла по Парижу. Недалеко от дома, на бульваре Сен-Жермен - станция метро
Сальферино, близко Сена, набережная - quai d'Orsay, вероятно, потому, что
рядом вокзал - gare d'Orsay, а может быть, и наоборот: вокзал назван по
имени набережной.
Первое время Вика останавливалась возле витрин, но мгновенно рядом
возникал какой-нибудь хлыщ. Она быстро уходила, а если он шел за ней,
входила в магазин.
Покупала Вика мелочи: парфюмерию, один раз увидела красивые ночные
рубашки, белье, другой раз купила домашние туфли и фартук для работы на
кухне в воскресенье. Показывала покупки Шарлю, он все одобрял. С
возмущением рассказывала о пристающих к ней нахалах. Шарль смеялся:
- Милая, тебе не следует стоять у витрин, там останавливаются туристы
или малообеспеченные пожилые женщины, обеспокоенные ценами на товары.
Разговор этот кончился неожиданно, Шарль попросил у нее прощения:
- Видимо, я был недостаточно внимателен к тебе. Если ты заглядываешься
на витрины, значит, тебе хочется что-то себе купить. Нам, действительно,
следует заехать с тобой в магазин. Тебе надо готовиться к весне.
- Успеем, - Вика скромно потупилась, но через минуту все-таки спросила,
- а куда ты хочешь меня отвезти, в "Каролину"?
Он поднял брови:
- О, знаешь "Каролину"?
- Об этом магазине я слышала еще в Москве. Если там появлялась красивая
тряпка из Парижа, говорили; "Это от "Каролины".
- Туда и поедем, - согласился Шарль. - Я созвонюсь с владельцем
магазина, и мы с тобой закажем пару весенних платьев, костюм, посмотришь,
что тебе еще нужно.



20

Позвонил завуч из школы, справлялись о Нине из райкома, спрашивали Нину
и люди, пожелавшие остаться неизвестными. Звонили днем, когда Варя была на
работе, об этих звонках ей сообщали соседи, сами удивлялись: "Где же
Нина?" Варя равнодушно пожимала плечами:
- Откуда я знаю? Она мне не докладывается. Уехала куда-нибудь на
семинар.
Отправляясь с работы в институт, Варя забегала на Центральный телеграф.
Пришла телеграмма из Костромы: "Все хорошо, целую". Потом такие же
телеграммы из Кургана, Новосибирска, Красноярска - все без подписи. И,
наконец, из Хабаровска: "Все хорошо, я и Макс тебя целуем". Тут же Варя
телеграфировала Максиму: "Здорова, работаю, учусь, целую всех. Варя". Из
этого текста они должны понять, что у нее все в порядке, никуда не
таскают, живет, как жила.
А спустя какое-то время о Нине забыли. Никто не звонил, не приходил, не
спрашивал.
Итак, дело сделано, у Макса Нина в безопасности. Там ее не найдут, там
армия - опора власти, опора Сталина, наши славные летчики, танкисты,
артиллеристы, кто там еще? Да, еще наши славные кавалеристы.
Варя вспомнила выпускной вечер в Доме Красной Армии. Каким романтичным
это казалось три года назад. Подтянутые курсанты, ловкие, красивые,
веселые, с их лихой зажигательной пляской. Теперь все по-иному. Ходят по
улицам энкаведешники в военной форме. Как только Варя увидела военную
форму на Юрке Шароке, она стала ей отвратительна.
Единственной, кому Варя все рассказала, была Софья Александровна. Между
ними нет секретов.
- Правильно поступила, - одобрила она Нинин отъезд, - говорят, там в
школе не только директора, но и еще кого-то из учителей посадили,
несколько учеников из десятого класса. Тяжело Нине. Так верила.
Заметила сочувственно. Прошло то время, когда ее задевало равнодушие
Сашиных друзей к его судьбе, когда угнетала мысль, что всем хорошо, а
только Саше плохо. Теперь всем плохо, всех уравняло время, и великих, и
малых, все под секирой, и Марк расстрелян, и Иван Григорьевич в тюрьме, и
Нина спасается от ареста. А вот Саша, наоборот, возвращается. Вернется ли?
Она высчитывала дни. Если Сашу освободят точно в срок, вовремя выдадут
документы, то к железной дороге он доберется числа 10 февраля и тогда даст
ей телеграмму. Конечно, документы могут прийти позже и добираться до
железной дороги зимой по тайге не просто, надо прибавить минимум две
недели.
Своими расчетами Софья Александровна делилась с Варей. И Варя тоже
считала дни, загибала пальцы, у нее получалось на несколько дней меньше, и
настроение поднималось. Как и Софья Александровна, она знала, что Саше в
Москве жить нельзя. Ну что ж, она поедет к нему. Если понадобится,
обменяет свою комнату на тот город, где они устроятся, найдет там работу,
а в институте переведется на заочное отделение. Они будут жить в
каком-нибудь городишке, и чем он меньше, тем лучше, тем безопасней. Совсем
бы хорошо в деревне, но сейчас всюду колхозы, так что деревня отпадает.
Может быть, в Козлове, теперь он называется Мичуринск, туда они с Ниной
ездили когда-то к тетке. Никто их с Сашей там не знает. Будут работать,
гулять, там кругом поля, луга с ромашками, васильками и клевером, взявшись
за руки, они будут бродить по сельской дороге, по освещенным солнцем
лугам, никто им больше не нужен. Так представляла она себе их будущее. О
том, что Сашу не освободят, Варя не хотела думать и не думала. Только бы
выбрал место, где ему позволят жить, и она тут же туда приедет.
Все это было твердо и давно решено. Варя была убеждена, что таково и
Сашино решение: в каждом Сашином письме, в каждой строчке, обращенной к
ней, она чувствовала, что и он думает о том же, оба живут одним: ожиданием
встречи.
В сущности, все началось с того вечера в "Арбатском подвальчике", потом
очереди вдоль тюремных стен, посылки, письма, разговоры с Софьей
Александровной, с Михаилом Юрьевичем о Саше, вот так выстраивалась линия
ее любви, которая должна увенчаться счастливым свиданием, после которого
они уже никогда не расстанутся. Был, правда, Костя, она с отвращением
вспомнила его волосатую спину, короткие кривые ноги, но это случайный
эпизод, ошибка. Жизнь с Костей помогла только в одном - больше не
интересовали ни рестораны, ни танцы, ни молодые люди, компании; Ей было
приятней сидеть у Михаила Юрьевича, разговаривать с ним или болтать с
Софьей Александровной.
Они постоянно вспоминали Сашу, но никогда Варя не говорила ей о своей
любви к нему - это само собой подразумевалось. Софья Александровна,
конечно же, все видит и все понимает. А выкладывать Софье Александровне
свои планы на будущее - это значит муссировать то, что Саше нельзя будет
жить в Москве, лишний раз травмировать ее. В это несчастное время вообще
неуместно говорить о счастье, счастья нет, есть жизнь и борьба за жизнь, и
впереди тоже борьба за жизнь.



21

Софья Александровна позвонила Варе на работу неожиданно. Голос ее
дрожал:
- Зайди ко мне вечером.
Варя примчалась тут же.
- Что случилось?
Софья Александровна протянула ей Сашину телеграмму из Красноярска и
заплакала.
"Еду, буду звонить".
Варя обняла Софью Александровну, та приникла к ее груди.
- Успокойтесь, Софья Александровна, такое счастье, а вы плачете! Саша
едет, понимаете, едет!
Но Софья Александровна не могла произнести ни слова, ее тело
сотрясалось от рыданий. Напряжение этих лет, напряжение последних недель,
последних дней спало, отпустило наконец, и она плакала так, как не плакала
со дня Сашиного ареста.
Варя усадила Софью Александровну на диван, взяла ее руки в свои,
гладила их, у нее тоже стояли слезы в глазах, но она не вытирала их, чтобы
не размазать краску с ресниц.
- Софья Александровна, мы с вами танцевать должны от радости, а мы
плачем! Давайте честно говорить: разве мы верили, что Сашу освободят? Не
верили! А он уже в Красноярске! У вас была карта, дайте, посмотрим, как он
едет, через какие города!
Софья Александровна достала с полки карту, разложила на столе. Они
нашли Красноярск. От Красноярска Варя провела пальцем линию к
Новосибирску, затем к Омску, Свердловску.
- Здесь остановись, - сказала Софья Александровна. - Если бы Саша сел в
Красноярске на прямой поезд, он бы сообщил его номер, чтобы мы его
встретили. Значит, едет с пересадкой. Тогда из Свердловска он может ехать
либо через Казань, я это узнавала, либо через Киров. Так что непонятно, на
каком вокзале его встречать - на Ярославском или на Казанском?
- Он же пишет: "Позвоню".
- Да, да, - спохватилась Софья Александровна, - значит, не хочет
сообщать номер поезда.
Она подумала и добавила:
- Не надо никому говорить, что он приезжает.
Варя удивилась:
- Что за секрет? Он ведь не убежал из ссылки, он освобожден.
- Саша не имеет права даже заезжать в Москву. Поэтому и написал так
неопределенно - "позвоню". Ведь все проверяется, все контролируется.
Возможно, позвонит с дороги, возможно, с того места, куда едет. Никто не
догадается. Но я почему-то думаю, что он позвонит из Москвы.
- А если вас не будет дома? - испугалась Варя.
- Я буду дома. Завтра же возьму отпуск. У меня еще за прошлый год не
использован. И буду сидеть возле телефона.
- Если Саша позвонит, вы тут же сообщите мне, - попросила Варя, - я
тоже поеду на вокзал.
- Обязательно позвоню. Здесь ему, конечно, останавливаться нельзя даже
на день. Галя сразу донесет.
У Вари заколотилось сердце.
- Можно у меня. Я ведь теперь одна. Нины нет.
- Сашу знают твои соседи, Варенька. И через двор идти, тоже кто-нибудь
увидит. Может, он остановится у Веры, у моей сестры, у них отдельная
квартира, правда, маленькая, но есть еще дача, запертая, холодная, ее
можно протопить. В общем, посмотрим, что Саша скажет. Не исключено, что
сразу поедет дальше, тогда нужны продукты в дорогу. Ты купишь, Варенька?
Не хочу выходить из дома, я дам тебе денег.
- У меня есть деньги, - сказала Варя.
- Мне все равно завтра с утра в сберкассу: возьму деньги и зайду на
работу, оформлю отпуск.
Софья Александровна принялась перебирать вещи в комоде:
- На всякий случай приготовлю что-нибудь Саше, может, носки износились,
шерсть долго не держится.
Варя остановила ее:
- Успеете, Софья Александровна. Такое событие - первая Сашина
телеграмма с воли, а вы про носки. Вы мне даже не дали телеграмму в руках
подержать.
Софья Александровна засмеялась:
- Ты права, на - читай.
И хотя Варя помнила эту фразу наизусть, радостно было самой пробежать
по ней глазами. "Еду. Буду звонить".
- Составьте мне список, что купить из еды, - сказала Варя, уходя.


Наступили дни ожидания. Софья Александровна взяла отпуск на две недели
и не выходила из дому, услышав звонок, первой брала трубку, тем более
телефон висел в коридоре возле ее комнаты. Подолгу ни с кем не
разговаривала, боясь, что именно в это время будет звонить Саша, и
нервничала, когда по телефону долго болтала соседка Галя.
Но прошел день, другой, третий, Саша не звонил.
Варя заходила вечерами, приносила Софье Александровне еду, принесла
продукты для Саши. Сало, копченую колбасу Софья Александровна заложила
между оконными рамами, чтобы не испортилось, сахар спрятала в буфет.



22

Поезд подходил к Москве. Пассажиры укладывали вещи, проводник подметал
проходы, мешал им и вдобавок грубил.
Саша подышал на оконное стекло, протер рукой, увидел голые заснеженные
поля, перелески, пустые дачные платформы - с детства знакомый, щемящий
сердце подмосковный пейзаж.
Что ожидает его в Москве?
Мама не удержится, заплачет, если он позвонит по телефону, скажет
"приезжай", как он пройдет через двор, как поднимется по лестнице - если
его увидит один, об этом узнают все. Позвонить Варе? Но там Нина. Нина,
конечно, не побежит доносить. И все же...
Позвонить тете Вере? Заехать к ней? Но как отнесется к его визиту муж
Веры, ее дети, его двоюродные брат и сестра, да и сама Вера? Ни у кого он
не может остановиться, зайти ни к кому не может. За нарушение паспортного
режима будет отвечать не только он, но и те, кого он посетил, - почему не
сообщили, что такой-то имярек, Панкратов Александр Павлович, находился в
Москве? Даже позвонить нельзя - почему не доложили? Покрывали, помогли
нарушить паспортный режим!
Ни к кому он не пойдет, никому не позвонит. Уедет из Москвы, и возможно
быстрее. С поезда на поезд. Куда? Калинин - нережимный город, близко от
Москвы, и есть знакомая - Ольга Степановна, жена Михаила Михайловича
Маслова, приезжавшая в Мозгову. Маленькая зацепочка, но зацепочка. Адрес у
него есть, он сообщил ей, что произошло с Михаилом Михайловичем -
горестное получилось письмо, но отослал, выполнил свой долг. Теперь есть
повод заехать: получила ли она письмо, что с мужем? Может быть,
посодействует снять комнату или угол. А завтра из Калинина он позвонит
маме.
Единственный вариант! Законный, безопасный, он ничем не рискует, никого
не подводит.
И еще одно соображение в пользу Калинина. Как-то в Мозгове, в тридцать
пятом году, Саша прочитал в газете, что из Московской области выделяется
Калининская, и первым секретарем Калининского обкома партии избран
Михайлов М.Е. Саша его смутно помнил: Михайлов или жил в их доме, или
бывал в их доме у своих родителей. Помнил об этом потому, что дружил с его
младшим братом Мотей и от Моти знал, что его брат - крупный партийный
работник.
Саша часто приходил к Моте поиграть в шахматы. Мотя давал Саше фору и
все равно выигрывал. Там он и увидел Мотиного брата - Михаила Ефимовича
Михайлова, смотрел на него почтительно - крупных партийных работников Саша
тогда очень уважал. Это было лет двенадцать-тринадцать назад, и
сомнительно, чтобы Михайлов запомнил мальчишку, игравшего с его братом в
шахматы, надеяться на его помощь смешно, он даже никогда не доберется до
первого секретаря обкома партии. И все же хоть какая-то знакомая фамилия,
знакомое имя, руководитель Калининской области, чем-то связан с его,
Сашиным, детством, брат его, Сашиного, друга. А вдруг и Мотя в Калинине?!
Решено! Ленинградский вокзал на другой стороне площади, может, повезет:
сразу будет поезд на Калинин.
В толпе приехавших и встречающих Саша протолкался по перрону и вышел на
Комсомольскую площадь.
Москва, черт возьми, Москва! Он в Москве. Трамвай подошел к остановке,
и дрогнуло сердце. 4-й номер, родной, можно сказать, трамвай, на
"четверке" он всегда добирался на площадь трех вокзалов. Какая-то бабка, с
внуком, что ли, сошла, где не полагается - с задней площадки, счастливые
люди, ничем не обременены, ничего не боятся, ни о чем не волнуются, живут
нормальной человеческой жизнью, ездят на трамваях, на машинах. Да... Машин
вроде стало побольше, а в остальном ничего здесь не изменилось: те же
ларьки, те же киоски, те же часы со знаками зодиака на башне Казанского
вокзала. Сколько раз он бывал на этой площади, сколько раз ездил по этим
дорогам в пионерские лагеря, на дачу, они обычно снимали дачу по
Ярославской дороге - на Клязьме, в Тарасовке, в Тайнинке. По всем трем
дорогам он знал ближайшие станции и платформы.