Разве эти люди позволят командовать
собой выскочке, "богемскому ефрейтору", так они его называют. Пока
генералы разрабатывают в штабах стратегические планы, имеют дело с картами
и бумагами, они Гитлеру не опасны. Но когда вступят в командование
корпусами и дивизиями, когда в их распоряжении будет армия, живая,
многомиллионная солдатская масса, хорошо вооруженная и по-немецки
дисциплинированная и беспрекословно исполнительная, тогда они выбросят
Гитлера на свалку. Штурмовыми отрядами "он не защитится.
Для Гитлера есть только один выход: он должен убрать старых генералов и
заменить их способными и верными людьми. ОН предоставил ему такую
возможность. Люди Ежова дали ему в руки материал о тайных связях советских
военачальников с немецкими. Гитлеру остается поступить со своими
генералами так же, как он поступил с Ремом, и дать ЕМУ обратный материал
на Тухачевского.
Молчит Гитлер. Ежов уверяет, что работа идет, связь установлена по
надежным каналам. Ежов не посмеет ЕГО обманывать. Но время уходит. Всякая
возможность военного заговора должна быть уничтожена в зародыше. Командный
состав Красной Армии надо сменить, начав с верхушки. Откладывать нельзя.
ОН не может ложиться спать, опасаясь, что ночью Кремль будет занят их
войсками, а ЕГО арестуют и тут же расстреляют. Ворошилов - не защита,
Ворошилов - тряпка, залезет под кровать от страха. С военными надо
покончить не позднее июня, пока войска в лагерях, на учениях, нельзя ждать
осени, когда их соберут в казармах. Тухачевский - Якир - Уборевич -
спевшаяся компания. Июнь, июнь, июнь, не позднее июня! В чем трудность?
Никогда не каялись, нет привычки самообличения. Нашлись среди них только
три бывших оппозиционера: комкоры Примаков и Путна и комдив Шмидт,
негодяй, оскорбивший ЕГО на Четырнадцатом съезде, двенадцать лет назад.
Эти трое арестованы в прошлом году, из них вышибают показания, но они;
мерзавцы, их не дают, не хлюпики-интеллигенты вроде Зиновьева - люди
крепкие, военные. И все же сломаются. Перед их глазами уже прошли
процессы. Что же они, дурачки, не понимают, что _есть средства_ заставить
их говорить? Признание неизбежно и неотвратимо. Когда начнут _ломать_,
хорошо это поймут.
И все же не мешало бы иметь надежную подстраховку, досье, которое можно
будет опубликовать или процитировать, досье с немецкими бланками,
фамилиями, немецкими печатями - народ этому поверит. Каналы, по которым
действует Ежов, ему известны: белоэмигранты в Париже - шеф СД в Берлине
Гейдрих. В германском Генштабе есть _настоящие_ соглашения двадцатых
годов, когда по решению Политбюро СССР предоставил Германии военные базы в
Липецке, Дзержинске, под Москвой, на этих документах _подлинная_ подпись
Тухачевского. Чего еще надо?!
Гитлер пока ничего не дает. Гейдрих и его эсэсовцы могут не придать
особого значения этой операции, но Гитлер, сам Гитлер! Ведь знает об
антигерманской позиции Тухачевского, к тому же ОН дает возможность Гитлеру
освободиться от своих потенциальных врагов в германском генералитете.
Чем же объяснить его медлительность?
Сталин нажал кнопку звонка Поскребышеву и приказал вызвать к нему
референта Кунгурова.
- Есть! - Поскребышев закрыл дверь.
Сталин отошел к окну, поглядел на унылое здание Арсенала, мысли его
снова вернулись к Гитлеру.
Анализируя его политику, ОН установил сходство их логики. Много раз ОН
рассчитывал в уме ходы Гитлера и оказывался прав: Гитлер поступал именно
так, как ОН предполагал. И когда ОН приказал Ежову осуществить эту
операцию, ОН был убежден, что Гитлер ее примет. Ежов заверил, что план
осуществляется через нацистские органы безопасности, враждебные
генералитету и рейхсверу. Почему до сих пор нет результатов?
Конечно, они с Гитлером во многом несхожи. Гитлер прямолинеен. Ему не
хватает гибкости и дальнего предвидения. Но у них и много общего. Даже в
судьбе. Как и ОН, Гитлер сын сапожника и крестьянки, и хотя отец его
сапожничал недолго, стал таможенником, все равно, оба выходцы из самых
глубин народа. ОН - не русский и Гитлер не коренной немец, а австриец. Как
и ОН, в сущности, самоучка, как и ОН, в молодости увлекался искусством:
Гитлер - живописью, ОН - поэзией... Пришла на память строфа:

И знай, кто пал как прах на землю,
Кто был когда-то угнетен,
Тот станет выше гор высоких
Надеждой яркой окрылен...

Стихи наивные, прямолинейные, но советские поэты пишут не лучше. И
полотна Гитлера, вероятно, далеки от рафаэлевских.
Как и ОН, Гитлер просто одевается, ОН носит френч, Гитлер -
гимнастерку, не афиширует своих связей с женщинами, ни одна из них не
оказывает влияния на их политику. Как и ЕГО, Гитлера не интересуют деньги.
Власть - единственная собственность истинного вождя. В вожде народ должен
видеть бессребреника, человека, которому ничего не надо для себя. Гитлер
фотографируется с простыми людьми, распускаются басни о его доброте,
отзывчивости, внимательности к простым людям - это уже из арсенала
буржуазной парламентской демагогии, но, если ему нравится, его дело.
Как и ОН, Гитлер был признан негодным к военной службе. Однако ОН
участвовал в гражданской войне, Гитлер - в мировой. Как и ОН, Гитлер
ненавидит так называемую демократию с ее парламентской болтовней. Главное,
они обладают секретом власти, одинаково понимают психологию народа и роль
вождя. Народ хочет, чтобы за него думал вождь, решал вождь... Такова
примитивная философия народа - ОН и Гитлер ее умело используют.
За окном потемнело, несколько косых капель ударилось о стекло Сталин
встал, подошел к выключателю, зажег свет, снова сел за стол.
О Гитлере много пишут. Он приказал переводить и показывать ЕМУ все - и
то, что написано самим Гитлером, и то, что пишут о нем. Все сходятся на
том, что Гитлер - человек сильной воли, подчиняет себе людей, даже очень
талантливых. Это естественно: талант власти могучее любого другого
таланта. Пишут: Гитлер - капризен. И про НЕГО Ленин говорил, что ОН
капризен. Ошибался Ленин, люди часто ошибаются, принимая за капризность
волю, настойчивость, упорство в достижении цели. Гитлер - "свободен от
этических норм, неразборчив в средствах". А какой политик разборчив, какой
политик этичен? Нет такого политика. Еще пишут, что Гитлер человек
неуравновешенный... Может быть, может быть... Однако политика его
последовательна и целеустремленна. Как всякий политик, он маневрирует,
делает неожиданные ходы, многим непонятные и внешне нелогичные, - люди
принимают это за неуравновешенность. Пишут, что в своих речах он
подлаживается к народу. Истинный вождь хочет, чтобы его понимала не кучка
интеллигентов, а народ, поэтому говорит просто, понятно, доходчиво. А
манера говорить - дело индивидуальное. ОН говорит спокойно. Гитлер кричит,
речи его истеричны. В речах Троцкого тоже было достаточно истерики, а
каким оратором считался!
Называют Гитлера антикоммунистом. А что такое, собственно говоря,
антикоммунист? Коммунисты в Германии - противники Гитлера, конкуренты за
влияние на рабочий класс. Это их дело, внутреннее. Но в отношениях между
государствами господствуют не идеи, а государственные интересы.
Все это Гитлер отлично понимает. Однако не идет на обмен информацией о
генералитете. Почему? Не хочет помочь ЕМУ? Не может быть. Отстранение
Тухачевского в интересах Гитлера - Тухачевский враг Германии.
Ладно. Время прояснит позицию Гитлера, покажет, достаточно ли он умный
политик, чтобы пойти на союз с ним, достаточно ли надежен, чтобы доверять
ему. Впрочем, в политике доверять никому нельзя.
В общем, надо готовить осуждение Тухачевского собственными испытанными
средствами. Запрещение ехать в Лондон - это уже открытый вызов
Тухачевскому.
Синим карандашом на углу донесения Ежова Сталин написал: "ЧЛЕНАМ ПБ.
Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова.
Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру.
И.Сталин".
Он позвонил.
В дверях возник Поскребышев.
- Возьмите, - Сталин протянул ему донесение Ежова со своей резолюцией.
Подготовьте постановление Политбюро: поездку товарища Тухачевского в
Лондон отменить. Дальше: послать в Лондон товарища Орлова. Так. Кунгуров
здесь? Позовите его.
Кунгуров, один из его референтов, вошел в кабинет с книгой в руках,
плотный, кареглазый, чисто выбритый, в неизменной своей вышитой украинской
рубашке под пиджаком и заправленных в сапоги брюках.
- Садитесь!
Этот парень ему нравился: не похож на чиновника, не казенный человек
Круглое, румяное, простодушное лицо, единственный в секретариате
улыбается. Другие никогда не улыбаются при НЕМ, а вот Кунгуров улыбается,
по-хорошему улыбается, рад, что видит ЕГО, и не может скрыть радости.
Услужливый. Готов выполнить любое ЕГО поручение. Похож на молодых
сибирских парней, каких ОН видел в ссылке, - "неженатики", как их там
называли, не обремененные еще семейными заботами, не успевшие заматереть,
заугрюметь, веселые, приветливые, услужливые, как этот Кунгуров. И хотя он
носит украинскую рубашку, по фамилии видно - сибиряк или уралец. На НЕГО
смотрит с обожанием, ловит каждое ЕГО слово, восхищается каждым движением.
И еще: в свои тридцать с небольшим Кунгуров знает пять языков -
английский, немецкий, французский, итальянский, испанский. Простой парень,
из рабочих, бывший красногвардеец, после рабфака поступил в университет, и
вот, пожалуйста, изучил пять языков. И таким образом доказал, что
способность к языкам - особенность чисто биологическая: кто-то ей
обладает, кто-то - нет.
Кунгуров делал для НЕГО подборки из западных газет, журналов и книг.
Основную информацию дает ТАСС, а Кунгуров составляет специально для НЕГО
обзоры по вопросам, интересующим ЕГО лично, обзоры, которые требуются
только ЕМУ. Сейчас он занимается Гитлером, его биографией, его
деятельностью, и всегда находит интересные факты, точно угадывает, что ЕМУ
нужно. Ищет, читает, сам переводит. Хорошо работает.
Кунгуров показал принесенную книгу.
- Товарищ Сталин, я только что из типографии. Но я книгу еще не
перечитал. Разрешите доложить завтра.
- Что за книга?
- Сборник речей Гитлера за этот год.
- Но ведь вы уже прочитали ее по-немецки, перевели. Зачем же
откладывать на завтра?
- Я хочу вычитать ее в русском варианте, возможны ошибки.
- Что там интересного?
- Есть довольно забавные высказывания, о мире особенно, - он улыбнулся,
- речь на демонстрации в Кельне, сразу после занятия Рейнской области.
- Дайте!
В оглавлении Сталин нашел "Речь на демонстрации в Кельне", хотел
полистать, но книга оказалась неразрезанной.
- Я не успел ее разрезать, - сказал Кунгуров, - пришел, а на столе
записка от товарища Поскребышева: немедленно к вам.
Сталин прижал книгу к столу и пальцем разорвал на сгибах нужные
страницы, разорвал неровно, сгибы торчали зубцами, начал читать...
И вдруг совершенно неожиданно сработал "сигнал тревоги" - чувство,
никогда ЕГО не покидавшее, всегда державшее его начеку, позволявшее
молниеносно реагировать на малейшую опасность. Это чувство никогда не
обманывало, помогало наносить предупреждающие удары и тем сохранить себя,
свою жизнь, свое положение.
Сталин поднял глаза на Кунгурова и увидел ошеломленный взгляд,
направленный на разорванные страницы. Нехороший взгляд,
недоброжелательный. Осуждает ЕГО за то, что разорвал страницы пальцем.
Смеет ЕГО осуждать! Переживает из-за какой-то книжонки и даже не пытается
этого скрыть.
Но ОН умел скрывать. ОН всегда это умел. Подавив раздражение, Сталин
снова углубился в текст, прочел речь Гитлера в Кельне.
"Я не верю, что есть человек на земле, который стремился к миру и
боролся бы за мир больше, чем это делал я... Я служил в пехоте и на своей
шкуре изведал все ужасы войны, я убежден в том, что большинство людей
смотрит на войну моими глазами... Поэтому они принимают мои идеи. Я хочу
мира".
- Большой мошенник, - проговорил Сталин.
- Да, - подтвердил Кунгуров, - и это сразу после занятия Рейнской
области.
Но взгляд его по-прежнему не отрывался от искромсанных страниц. Смотри,
как это его задело! Какой чистюля, какой педант!
Сталин опять, теперь уже нарочно, спокойно и медленно разорвал пальцами
первые страницы, проглядел их, потом разорвал следующие, опять проглядел,
не вчитываясь, и так все страницы до конца, не поднимая глаз на Кунгурова,
но чувствуя, как тот напряженно следит за его рукой. ОН захлопнул книгу,
протянул Кунгурову:
- Отметьте наиболее интересные высказывания и через товарища
Поскребышева передайте мне.
- Слушаюсь.
Кунгуров вышел.
Сталин смотрел ему вслед. Сейчас будет приводить книгу в порядок, будет
щелкать ножницами.
Сталин встал, прошелся по кабинету.
Почему так насторожил его взгляд Кунгурова? Он мог бы понять
какого-нибудь книжного червя, замшелого профессора. Но бывший рабфаковец,
которого ОН приблизил к себе, в котором видел преданнейшего человека!
Из-за надорванной страницы осудил в душе товарища Сталина. Не умеет,
оказывается, товарищ Сталин обращаться с книгами, неуч, невежда,
оказывается, товарищ Сталин. Не попросил ножа для разрезания книг, такое
преступление совершил!
ОН ошибся в Кунгурове. Нет, не чистюля, не педант, а неискренний
человек. Фальшивый человек. Жалкая книжонка оказалась ему дороже
расположения товарища Сталина. Какими преданными собачьими глазами всегда
смотрел. А ОН застал его врасплох, поднял глаза, когда Кунгуров не ожидал,
и увидел, что лицо его может не только расплываться в улыбке. Значит,
фальшивил, изображая обожание. Ловил каждое слово, каждый жест не из
преданности, а из каких-то других соображений. Из каких? Изучает товарища
Сталина?? Для чего? Для истории? Ведет дневник? Записывает? Приходит домой
и записывает? И сегодня запишет... Мол, товарищ Сталин варварски
обращается с книгами, вместо ножа разрезает страницы пальцем. Работает
рядом с вождем страны, встречается с ним, беседует, на его глазах делается
история. Почему не записывать, почему не фиксировать для истории каждый
день товарища Сталина и самому таким образом войти в историю? Этим часто
занимаются люди, близкие к великим. Как-то он видел у Нади книжку
секретаря французского писателя Анатоля Франса... Забыл фамилию
секретаря... Книжка называется? Ага... "Анатоль Франс в туфлях и халате".
Да, кажется, так. Злая книжка! Анатоль Франс вывернут наизнанку.
ОН часто думал об этом. Особенно после того, как прозевал Бажанова.
Тоже доверял ему, когда тот был ЕГО секретарем. Выяснилось, зря доверял.
Удрал за границу, негодяй, много гадостей понаписал, навыдумывал. Подло
поступил. Летописец не должен рыться в грязном белье, летописец должен
описывать для потомков только _деяния_. Свидетелей ЕГО личной жизни ЕМУ не
нужно!
Но кто в ЕГО окружении рвется в свидетели? Тупица Поскребышев?
Исключено. Товстуха? Слишком был умен и осторожен. Тот же Мехлис, Двинский
и все прочие в ЕГО секретариате понимают, к чему обязывает близость к
НЕМУ. Понимают, чем могут кончиться такие дневнички. И члены Политбюро
знают, что это запрещено. А вот такой человек, как Кунгуров, маленький,
незаметный служащий, этот может записывать, никто не заподозрит, что он
осмелится на такое. ОН и раньше отмечал слишком уж любопытный взгляд
Кунгурова. Никто так не следил за каждым ЕГО движением. ОН объяснял это
преданностью, и только сегодня увидел другое: удовлетворение тем, что
обнаружил в товарище Сталине такую невежественность. Есть что занести в
дневник.
Сталин вышел в приемную, приказал Поскребышеву немедленно вызвать к
нему Паукера.
Явился запыхавшийся Паукер. Опять в новой военной форме, синих галифе,
лакированных сапогах. Торопился, не успел переодеться, дурак, франт
засранный...
- Кунгурова знаете?
- Знаю. В секретариате референт.
- Сегодня же в проходной обыщите, скажете, что это общая проверка, мол,
завтра вернете. Заберите все, что при нем найдете: книги, документы,
записные книжки, любые бумаги, пачку с папиросами, если курит, самопишущую
ручку. Все это принесете мне. За Кунгуровым установите тщательное
наблюдение.
Кунгурова обыскали, и все отобранное Паукер выложил на стол в кабинете
товарища Сталина.
Отослав Паукера в приемную, Сталин просмотрел документы. Документы
чистые. Книга та же самая, что Кунгуров ему приносил. Сталин ее
перелистал, между страниц ничего не заложено, но края страниц аккуратно
подрезаны. Высыпал на стол папиросы из начатой пачки, не спрятано ли там
что-нибудь. Нет, ничего не спрятано. Отвинтил колпачок у самопишущей
ручки, приставил к глазу, тоже ничего нет внутри. Блокнота у Кунгурова не
оказалось. Только небольшая записная книжка. Сталин перелистал и ее.
Несколько фамилий рядовых сотрудников ЦК с их домашними телефонами, иногда
с адресами, остальные незнакомые... Но внутренняя сторона обложки -
затертая, видно, делались какие-то записи карандашом, куда-то
переносились, потом стирались простой резинкой. Куда переносились? В
дневник?!
- Кунгурова немедленно арестуйте, - приказал Сталин Паукеру, - и
сегодня же допросите. При допросе установите, какие записи он вел о работе
ЦК и о работниках ЦК. Все записи передайте мне тут же. Обыщите его
служебный стол, тщательно обыщите квартиру и все написанное его рукой, и
все вызывающее подозрение тоже передайте мне. Если ничего у него не
найдете, выясните - где и у кого Кунгуров мог хранить свои записи,
устройте и там обыск, людей арестуйте. Он - шпион, вел шпионский дневник о
работе ЦК.
Проверили кунгуровский стол в Кремле, обыскали квартиру - ни записей,
ни дневников не нашли. Не дал результата и обыск на квартире его родителей
и родителей жены.
Несмотря на крайнюю степень допроса, ведение дневника Кунгуров
категорически отрицал.
Впрочем, признал, что работал на японскую разведку и собирался убить
товарища Сталина. Через неделю его расстреляли. Жену приговорили к восьми
годам лагерей. Детей сдали в детский дом. Родственников его и жены выслали
из Москвы.



7

Шарок успешно занимался языком, Шпигельглас оказался прав - помогли
знания, заложенные в школе.
Дома, у отца, каким-то образом сохранились учебники французского и
старые Юрины ученические тетради. Эти потертые, местами пожелтевшие
страницы многое обновили в памяти, и он предстал перед преподавателем в
общем-то не в самом худшем виде. Но преподаватель напирал на произношение,
а это было самым трудным для Шарока. Особенно не давалась ему буква "р",
черт бы ее побрал!
- Мягче, мягче, грассировать - не значит картавить, еще мягче,
повторяйте за мной.
Шарок повторял, но получалось плохо.
- Вы должны привыкнуть к этому звуку, упражняйтесь пока на русских
словах. Попробуйте дома, разговаривая с женой, произносить букву "р", как
я вас прошу.
- У меня нет жены, - улыбнулся Шарок.
Преподаватель принял эту информацию без интереса.
- Тогда читайте вслух газеты, это тоже очень полезно.
Жены у Шарока не было. У него была Каля. Познакомился с ней в трамвае.
Подошла к остановке "аннушка", он помог красивой женщине подняться на
ступеньку, подхватил сзади за бедра, втолкнул в переполненный вагон, а
руку с бедра как бы забыл снять в толчее: с первого взгляда она ему
понравилась.
Каля работала акушеркой в родильном доме имени Грауэрмана. Раза четыре,
пять в месяц она являлась к Шароку после дежурства, будила его тремя
короткими звонками, так у них было условлено, и прямо на пороге он начинал
ее целовать, не мог оторваться. После ночной нервотрепки, криков,
разбитых, окровавленных лиц, ненависти, с которой на него смотрели, что
окончательно доводило Шарока до белого каления, одно прикосновение к Кале
успокаивало, восстанавливало равновесие.
- Давай пальто, - и не отпуская ее руки, уводил в комнату.
Она бросала на стол кулечек с хворостом или пончиками, которые жарила
накануне, раздевалась и ныряла в теплую постель под одеяло. Потом с этими
пончиками они пили чай, Шарок с удовольствием смотрел на нее, веселую, с
большими и сильными руками, допытывался, откуда у нее такое имя необычное
- Калерия?
- Из попов вы или из купцов?
- Нет, - смеялась она, - мы чисто пролетарского происхождения, не
подкопаешься.
Повезло ему с Калей, ей-Богу, повезло. Теперь с переходом в ИНО надо
будет продумать новое расписание, может быть, даже чаще сумеют видеться.
- Газеты вслух читаете? - спрашивал преподаватель.
- Читаю. Каждый день.
- Хорошо, так и продолжайте.
Как-то в его выходной пришла мать, убраться, постирать, сготовить
кой-чего, Юра отдал ей вторые ключи - Калю хозяйством не обременял, да она
и не рвалась. Мать вела себя деликатно, молча выкидывала остатки засохшего
хвороста в мусорное ведро, не спрашивала, кто, мол, приносит да почему на
чашках следы от губной помады, но тут застыла со щеткой в руках, услышав,
как Юра читает вслух "Правду":
"На учебном аэрродрроме юная паррашютистка Марргаррита Петррова
установила мирровой ррекоррд. Не откррывая паррашют..."
- Ай батюшки, чтой-то ты стал как Абрашка говорить?
- Точно подметила, - засмеялся он, - это я язык учу.
- Доучисси... Скажут, не русский...
Учился Юра охотно, даже увлеченно. Кто знает, не является ли перевод в
ИНО ступенькой к переходу в Наркоминдел на дипломатическую работу? Такие
случаи бывали.
С меньшей охотой посещал Шарок специальные занятия: стрельбу из
пистолета, обращение со взрывчаткой и холодным оружием, радиосвязью,
шифрованной перепиской. Зачем ему все это? Не готовят же его в разведчики,
да он бы и не пошел на это ни под каким видом. Но, оказалось, эти занятия
обязательны для всех сотрудников отдела. Шарок их посещал, не проявляя ни
усердия, ни успехов.
С тем большим рвением знакомился он с материалами по белой эмиграции, с
историей и организацией РОВС - Российского Общевоинского Союза, читал
донесения агентов, но кто скрывается за номерами и псевдонимами, не знал.
И не спрашивал. Надо будет - скажут.
Наибольшее удовольствие доставляло чтение эмигрантских газет и
журналов: "Последние новости", "Возрождение", "Иллюстрированная Россия",
"Часовой"... Ему приносили именно эти, парижские газеты, хотя русские
газеты выходили во многих странах, где жила русская эмиграция: в
Югославии, Болгарии, Турции, Польше, Германии, Манчжурии. Но его
специализировали на РОВС, штаб РОВС в Париже - и он получал выходящие там
эмигрантские газеты.
Подобного он еще никогда не читал. Упивался. За один экземпляр такой
газетенки у нас полагается, самое малое, десять лет, а если _вывести_
обладателя газеты на связи: кто дал почитать, и от кого тот получил, и сам
кому показывал, и кто при этом был, и что говорил, то есть создать
_групповое_ дело, то высшая мера обеспечена всем, кто брал газету в руки.
Одни заголовки чего стоят: "Под игом Советов", "Око Москвы - агенты и
провокаторы", "Чего боятся большевики?", "Большевистская зараза" - все это
и тому подобное первое время щекотало нервы, потом наскучило - слишком
однообразно, хотя и дает некоторую пикантную информацию о "нашем родном
государстве".
Прелесть этого чтения заключалась в другом. Шарок окунулся в атмосферу
старой дореволюционной России, которая смутно возникала в его памяти из
далекого, далекого детства, поддерживалась воспоминаниями родителей, их
неприятием действительности. Мелькали титулы: князья, бароны, мелькали
фамилии; Милюковы, Волконские, Оболенские, Гучковы, Рябушинские...
Богослужения в Свято-Александро-Невском соборе, церковь Введения во храм
Пресвятой Богородицы, храм Всех Святых, церковь Святого Николая...
Кладбище Сент-Женевьев де Буа, Галиполийский участок этого кладбища,
Булонь-бианкур... "Волею Божьей скончался...", "В сороковой день кончины",
"В первую годовщину со дня кончины...". Казачий союз, войсковые праздники
Донского, Кубанского и Терского казачьих войск, участники Кубанского
генерала Корнилова похода, торжественный прием в честь Великого князя
Владимира Кирилловича... Рестораны "Мартьяныч", "У Корнилова", "Киев",
"Джигит".
Деникин читает лекции в зале Шопена на рю Дарю. Ораторствуют небось,
выкрикивают лозунги... Но опасности для Советского Союза не представляют,
белогвардейские организации пропитаны нашей агентурной сетью. И все титулы
- величества и высочества - ничего не стоят, штабс-капитан за рулем такси
- всего лишь шофер, полковник на конвейере завода Рено - простой рабочий.
И все же, несмотря на все это, только там и сохраняются истинно русские
традиции. Создали любовью своей на чужой почве _свою_ Россию,
искусственный мирок, и цепляются за него. Жалкое зрелище, а чем-то
трогает, русские люди, что там ни говори.
Но обречены. Умрут в своем Париже, похоронят их на кладбище
Сент-Женевьев де Буа, и дети их, и внуки вырастут французами, или немцами,
или сербами. Но старики трепыхаются, не желают смириться. Вот его родители
смирились, хотя тоже пострадали от революции. И так же ненавидят Советскую
власть. Но не бунтуют, подчинились. И он, Шарок, подчинился. Перед силой
этого государства никто не устоит. И тот, кто сдался, тому стыда нет. С
волками жить - по-волчьи выть. А их там, в Париже, выть по-волчьи никто не
заставляет. Так сидите тихо, смирно. Нет, лезут в политику. В двадцатых
годах среди белоэмигрантов были молодые здоровые офицеры, представляли
какую-то силу. Но сейчас... Через двадцать лет после революции... Засылают
шпионов в СССР? Он три года здесь работает и ни одного шпиона не видел.
Смешно об этом говорить.
Прочитав пачку газет, Шарок сдавал их по счету, и так же по счету
получал новые. Шпигельглас, встречая его в отделе, спрашивал, с чем Шарок
успел ознакомиться, передавал белоэмигрантские книги:
- Посмотрите, это интересно.
Как-то он не видел Шпигельгласа целую неделю, понял - уехал за границу
Но куда именно, никто не знал, как никто не знал, куда уезжает тот или
иной сотрудник. Люди исчезали, возвращались, снова уезжали. Появлялись
незнакомые лица, молчаливые шифровальщики проходили к Слуцкому или
Шпигельгласу. Каждый действовал в пределах возложенного на него поручения,
ничем другим не интересуясь. Задавать вопросы не полагалось. Секретность
соблюдали здесь во много раз больше, чем у Молчанова, хотя молчановский
отдел и назывался секретно-политическим. И Юра не задавал вопросов, ждал,
когда с ним заговорят сами.
Первый разговор произошел приблизительно через месяц.
Шпигельглас пригласил его к себе, осведомился о занятиях, задал
несколько вопросов, связанных с РОВСом, спросил:
- У вас есть знакомые за границей?
- В каком смысле?
- В прямом. Есть ли за границей родственники, друзья, просто знакомые
или иностранцы, знающие вас в лицо?
- Есть.
- Кто, где?
- В Париже живет некая Марасевич Виктория Андреевна, дочь известного
профессора Марасевича. Я учился с ней в седьмой школе в Кривоарбатском
переулке. Я вам о ней прошлый раз говорил. Вы, кажется, эту школу
знаете?..
Молчанием, непроницаемым выражением лица Шпигельглас показал
бестактность вопроса.
Шарок сделал вид, что не заметил недовольства Шпигельгласа и спокойно
продолжил: Виктория Андреевна сотрудничала с нами в тридцать четвертом и
тридцать пятом годах, путалась с иностранцами, потом вышла замуж за
известного архитектора и отказалась от сотрудничества. Обязательство ее
сохранилось. Потом она с архитектором разошлась, вышла замуж за француза -
газетчика - и уехала с ним в Париж.
Слушая Шарока, Шпигельглас делал пометки в блокноте.
- Кто ее вел?
- Я.
- Расстались в конфликтной ситуации?
- Конечно. Она стала грозить, что расскажет мужу, а муж пойдет к
Сталину. Но ее отпустили, потому что, выйдя замуж, она прекратила свои
ресторанные связи.
- Если вышла замуж за иностранца, значит, не прекратила, - заметил
Шпигельглас.
Проницательный черт! Но ведь не может же Шарок открыть истинную
причину, рассказать, как Вика увидела на той квартире Лену и шантажировала
его.
Он пожал плечами.
- Мой тогдашний начальник Дьяков решил, что можно ее отпустить.
Вот так! Не проверишь, дорогой товарищ Шпигельглас. Где теперь Дьяков -
неизвестно.
- Обязательство этой дамы мы заберем, - сказал Шпигельглас, - поскольку
она живет за границей, то обязательство должно находиться в нашем отделе.
Хорошо! - он посмотрел на Шарока, и Шарок впервые в его взгляде увидел
неприязнь к себе. - Завтра вы переедете на дачу, будете там жить, кататься
на лыжах и заниматься тем же, чем занимались здесь: языком, физической
подготовкой, читать эмигрантские газеты, изучать материалы РОВСа.
Единственная просьба: не бриться.
Понятно! Меняют ему внешность. Значит, заграница. Туда его хотят
сплавить и таким образом отделаться от него. Подставить под пулю или
отправить за решетку.
Шарок молчал.
Шпигельглас вопросительно смотрел на него.
- Вас что-то не устраивает?
- Видите ли, - Шарок тщательно подбирал слова, - Николай Иванович...
Он сказал: не "Ежов", не "товарищ народный комиссар", он сознательно,
нарочно сказал "Николай Иванович", подчеркивая свою близость к нему.
- Николай Иванович сказал мне, что я перевожусь в иностранный отдел и
что товарищ Шпигельглас объявит мне мои будущие обязанности. Вы меня
готовите к какой-то работе, и я хотел бы знать - к какой.
Шарок понимал риск прямого разговора. Но другого выхода нет. Они
готовят его в диверсионную группу - это верная гибель, к такому делу он не
подготовлен ни с какой стороны. Не знает языка, посредственно стреляет,
сильнейший радикулит может свалить его в самую неподходящую минуту. Он
юрист по образованию. Как юрист и был взят следователем в Наркомат.
Никакой другой работы он не желает. И не для этого Ежов перевел его в ИНО,
он уверен в этом. Но для чего? Видимо, этот вопрос волнует и Слуцкого со
Шпигельгласом, Шарок им не нужен, и они хотят избавиться от него.
И он добавил:
- Я счел неудобным спрашивать Николая Ивановича о моей роли в отделе,
но, если бы я знал, что меня так долго будут держать в неведении, я бы,
конечно, его спросил.
Намек на то, что пойдет к Ежову и найдет там поддержку.
- С самого начала я информировал вас о вашей работе, - ровным голосом
начал Шпигельглас, - вы будете работать по _белым_, войдете в группу,
которая занимается РОВС. Поэтому я просил вас ознакомиться с его
деятельностью. К агентурной работе за границей вас не готовят, вы не
знаете условий жизни на Западе, не знаете языков, вы там провалитесь. Ваше
рабочее место здесь. Однако это не исключает поездок на Запад, встреч с
нашими сотрудниками, получения информации на месте. Такая поездка вам
предстоит в скором времени. Кстати...
Он сделал паузу, потом тем же ровным голосом продолжил:
- Кстати, по указанию Николая Ивановича вы поедете со мной в Париж
Поэтому я и хотел, чтобы вы знали несколько слов по-французски, могли
объясниться в кафе, в ресторане, в отеле, метро. В более сложных ситуациях
говорить буду я. В Париже живет Виктория Андреевна Марасевич, хорошо вас
знающая как работника органов. Встреча маловероятна, но осторожность не
мешает, поэтому я и попросил вас отрастить усы и бороду, придется еще
надеть очки. Что касается спецподготовки, то она обязательна для всех
сотрудников отдела, независимо от занимаемой должности. Я надеюсь, что
приобретенные там навыки вам никогда не понадобятся. Но обладать ими
необходимо. Вас удовлетворяет мое объяснение? Да, еще... Никто из ваших
знакомых и родственников в Москве не должен вас видеть до отъезда. Все
ясно?
- Да, - ответил Шарок, - все ясно.



8

Утром за завтраком Люда почти ничего не ела, жадно выпила огуречный
рассол, надела пальто, велела Саше быть готовым, выглянула в коридор и,
поманив его пальцем, провела в комнату тети Даши.
- Минуты через две выйдешь с ней, я тебя за углом буду ждать.
Предосторожность оказалась правильной: в коридоре уже умывался мужчина,
нагнувшись над тазом, в другой комнате была открыта дверь: женщина
подметала пол.
Тот, что мылся под рукомойником, не поднял головы, а женщина
внимательно посмотрела на Сашу.
Люда ждала его за углом. По переулку они прошли на другую улицу, Люда
была мрачновата, под глазами проступили синие круги. Перехватив Сашин
взгляд, сказала:
- Болит голова со вчерашнего, а у тебя?
- Нормально.
- Вот здесь Елизавета живет, - она показала на новый пятиэтажный дом, -
давай паспорт!
Не без некоторого колебания он протянул ей паспорт.
- А сам в сторонке подожди.
Она исчезла в подъезде. Саша перешел на другую сторону улицы и стал
прохаживаться туда и обратно, не выпуская из виду подъезд.
Вчерашний рассказ Люды его не поразил, такое творится повсюду, удивило
то, что она ему все рассказала, чего по нынешним временам не делают. И он
рассказал ей о себе, но ничем при этом не рискуя, с _его_ паспортом скрыть
ничего нельзя, а о ней, об ее отце и брате не знают и могут никогда не
узнать, если она будет молчать. Проболталась по пьянке? Исключено. И
пьяная умеет держать язык за зубами.
Вышла Люда.
- Все сделает, сегодня же, но отметку о режиме, так она сказала - "о
режиме", это нет. Ни она, ни начальник на это не пойдут, получишь паспорт
сроком на пять лет, но с отметкой. Решай.
Саша думал. У него впереди еще несколько месяцев, может быть, удастся
найти какие-то иные пути, а если не удастся, если вдруг случится уехать
отсюда раньше, менять паспорт на новом месте, без всякого знакомства,
придется стоять в очереди в милицейском коридоре, самому объясняться с
начальником милиции.
- Чего тянешь, решай, - сказала Люда хмуро, - если решишь, давай
фотокарточку, я ей отнесу, вечером получишь паспорт. И решай быстро, а то
она на работу уйдет.
- У меня нет фотокарточки, - сказал Саша.
- Так я и думала. Даже сказала ей: "Наверно, завтра занесет". Иди
сейчас в фотографию, я тебе покажу, тут близко, на паспорта они быстро
делают, попроси, может, к вечеру будет готово. А потом сходи в автопарк,
поговори с Леонидом, узнай, что и как Ну пока.
И после некоторой паузы добавила:
- Если общежития сегодня не дадут, то приходи в кафе, я до девяти
работаю.
Фотография была готова на следующий день. Саша тут же отправился в
милицию, сдал ее вместе со своим временным паспортом. Елизавета посмотрела
его паспорт, взглянула на фотографии, привычно, по-канцелярски,
произнесла:
- Придете завтра от десяти до двенадцати.
Ничем не показала, что предупреждена о нем, и когда Саша явился,
вручила ему новый постоянный паспорт. Вся операция стоила сто рублей. Эту
цифру назвала Люда, Саша тут же отдал ей деньги. Но в паспорте в графе
"выдано на основании" было четким убористым почерком написано: "Пост. ЦПК
и СНК СССР от 27 декабря 1932 года". Это и была отметка о запрещении жить
в "режимных" городах, так называемый "минус".
Эти две ночи Саша ночевал у Люды. Уходил, сопровождаемый тетей Дашей,
возвращался вместе с Людой поздно, чтобы не видели соседи. Днем бродил по
городу, обедал в какой-нибудь рабочей столовке, заходил в читальню, книг и
журналов ему не выдавали - нет документов, но февральские газеты лежали на
столе, читай вволю. Саша все же попросил январскую подшивку "Правды", и
библиотекарша, милая пожилая женщина, принесла ее.
Все то же, все то же... "Прожженные двурушники из
троцкистско-зиновьевской своры в Киеве"... "Троцкистские последыши в
Киргизии"... Даже такое: "Сын Троцкого - Сергей Седов, этот достойный
отпрыск своего отца, пытался отравить генераторным газом группу рабочих...
Митинг рабочих попросил органы НКВД очистить завод от этой фашистской
сволочи...".
Саша помнил разговоры в Москве в двадцать девятом году: когда высылали
Троцкого, его младший сын Сергей отказался ехать с отцом, он не разделял
его взглядов и остался в СССР. Говорили, будто бы по матери - он внук
знаменитого полярного исследователя Седова и рекомендацию в партию Сергею
дали Сталин, Орджоникидзе и Бухарин. А теперь, оказывается, отравлял
рабочих.
Когда Саша читал отчет о процессе, у него тоже возникало отвращение к
обвиняемым, но, с другой стороны, где доказательства, кроме их собственных
признаний? Получали указания из-за границы, и ни одного документа, ни
одного письма; готовили террористические акты, и ни одного пистолета, ни
одной пули.
"Спектакль" - это слово любила повторять Лидия Григорьевна Звягуро,
мудрая женщина, все понимала. А он спорил с ней, когда она говорила, что
Сталин хуже уголовника, кого угодно убьет, если понадобится. Оправдываются
ее предсказания.
Саша вернул милой библиотекарше подшивку "Правды", попросил взамен
"Литературную газету" за январь и февраль.
И там требования: расстрелять, уничтожить... Бабель: "Ложь,
предательство, смердяковщина", Ю.Тынянов: "Приговор суда - приговор
народа", народный поэт Джамбул: "Поэма о наркоме Ежове", В.Луговской:
"Кровавые собаки реставрации", Николай Тихонов, М.Ильин и С.Маршак: "Путь
в гестапо", Андрей Платонов: "Преодоление злодейства".
Сплошь знаменитые имена. Гонка мастеров, соревнование, кто быстрей, кто
хлеще напишет. Любопытно, как после таких статей они смотрят друг другу в
глаза? Отражается ли на лицах смущение, покорность, или, наоборот, глядят
победно? Задумываются, какой пример подают народу, или делают вид, что
вообще ничего не произошло, мол, погода прекрасная, здоровье отличное,
работа идет хорошо...
Константин Федин: "Агенты международной контрреволюции",
Новиков-Прибой: "Презрение наемникам фашизма", Ю.Олеша: "Фашисты перед
судом народа", Леонид Леонов: "Террарий", Сергеев-Ценский: "Эти люди не
имеют права жить", Р.Фраерман: "Мы вытащим их из щелей на свет"...
Уж его-то, Сашу, "вытащить из щели на свет" ничего не стоит, сам идет к
_ним_ в руки. Газеты наполнены поношением руководителей, которые принимают
на работу врагов: на Амурской железной дороге взяли на работу некоего Б.,
в другом месте некоего М., в третьем - какого-то П. "В этой связи, -
писала газета, - следует отметить преступную систему приема работников.
Берут без разбора, не вникая как следует в биографические данные". Это уж
впрямую про него, прямое указание не брать на работу таких, как он. Плохо.
Неизвестно, как все сложится дальше.


В проходной сторож поднялся с табуретки, спросил Сашу, к кому идет.
- К инженеру.
- Посмотри в мастерских, пройдешь гаражом, там и мастерские.
Во дворе, под двумя длинными навесами, стояли машины без колес, на
колодках, видимо, не хватало резины. Тут же и мойка - деревянный помост,
под ним устройство для стока воды.
Через широкие въездные ворота Саша вошел в пустой гараж, пахнуло
бензином, ацетиленом, выхлопными газами: возле машин возились слесаря.
Этот запах, машины, слесаря в замасленных телогрейках сразу вызвали в
памяти годы, когда он работал шофером на Дорогомиловском химическом
заводе. Учителем его был Илюшка, золотой парень, добрейшая душа.
Утром, почти на рассвете, выезжали они с завода и мчались по пустынной
набережной Москвы-реки.
- Убери газ, убери газ! - кричал Илюшка. - Отниму руля, помни!
Как только Саша сбавлял скорость, успокаивался и принимался говорить о
своей невесте. Однажды невеста потребовала, чтобы Илюшка повел ее в парк
Горького на танцплощадку. Илюшка полжизни прожил в деревне, ни о каких
фокстротах не слышал, танцевать не умел, но признаться в этом стеснялся.
- Ладно, - пообещал Саша, - выучу.
Они вернулись на завод в гараж, там стояли всего две машины:
директорский "роллс-ройс" и их грузовик, сделали вид, что остались его
ремонтировать, заперли изнутри ворота, и Саша начал обучать Илюшку. Илюшка
был плясун, даже пустился вприсядку, ловкие номера откалывал, но
простейшие шаги фокстрота никак ему не давались.
Они с Сашей брались за руки, Саша командовал:
- Шаг налево... Шаг направо... И-и раз! И-и два!
Илюшка смотрел на свои ноги, путался.
- Подыми голову, на меня смотри! - требовал Саша. - И-и раз! И-и два!
Места было мало, Саша двигал Илюшку вдоль стены то вправо, то влево.
"И-и раз! И-и два!"
Через пару дней они заехали к Нине, Саша одолжил у нее Варин патефон с
единственной пластинкой, на одной стороне фокстрот "Рио-Рита", на другой -
танго "Брызги шампанского". И снова заперлись в своем маленьком гараже,
завели патефон, и Саша опять в такт музыке командовал: "И-и раз! И-и два!"
Потом Илюшка явился на работу счастливый: был с невестой в парке
культуры, танцевали и фокстрот, и танго, даже румбу, невеста сначала
похвалила, потом заревновала: "Кто научил?" А я ей: "У нас на заводе учат,
инструктор специальный - Панкратов". Похвалила тебя, хороший, сказала,
инструктор. Илюшка очень его после этого зауважал, в поездках не
придирался, помогал готовиться к экзамену, показывал, как карбюратор
продуть, как зажигание поставить.
Хорошее было время, хорошие люди рядом, воспоминание о них согревало
сердце.
Леонида Саша нашел в кузовном цехе. Прислонившись к стояку, он
разговаривал с Глебом, тот, с кистью в руках, в заляпанных краской брюках
и куртке, сидел на крыше кузова. Оба сразу узнали Сашу, Глеб приветствовал
его, осклабившись и обнажив белые зубы, Леонид кивнул головой:
- Что, надумал?
- Да.
- Заявление принес?
- Принес.
- Давай сюда, и права давай.
Леонид прочитал заявление, права он уже видел.
- Подожди здесь. - И ушел.
Глеб спрыгнул с крыши кузова, присел на скамеечку рядом с Сашей, вынул
пачку "Беломора":
- Кури, дорогуша, хотя здесь и запрещено.
Закурили.
- Последний кузов докрашиваю, - сказал Глеб, - паршивая работа, но,
понимаешь, дорогуша, "гроши треба", а тебе - "гроши треба"?
- Конечно.
- Всем треба, - изрек Глеб. - Из-за этих грошей великие делали самую
черную работу Ренуар, знаешь такое имя?
- Знаю, - улыбнулся Саша.
- Ренуар расписывал посуду, Крамской работал ретушером в фотографии, а
Поленов, знаешь Поленова?
- И Поленова знаю.
- Поленов прямо сказал: в расписывании вывесок ничего подлого не нахожу
Он вывески делал, а я - кузова. Другой век.
Вернулся Леонид, отдал Саше водительские права, заявление с резолюцией
директора базы: "Зачислить водителем во вторую колонну".
- Вторая колонна, - пояснил Леонид, - это трехтонки, ЗИС-5. Сдашь на
второй класс, пересадим на автобус. А сейчас топай в контору, к секретарю,
она тебя оформит.
Секретарша сидела в комнате перед директорским кабинетом, на двери
которого висела табличка с фамилией: Прошкин Н.П. Печатала на машинке.
Саша положил заявление на стол. Не отрывая рук от клавиш, секретарша
скосилась на него:
- Хорошо. Оставьте справку с последнего места работы.
- У меня ее нет, потерял.
Она подняла глаза.
- Я все документы потерял, - добавил Саша, - вернее, не потерял, а их
украли, - это звучало убедительней.
При слове "украли" еще трое, сидевших в комнате, оторвали лица от
бумаг, повернули к нему головы. Два бородатых старичка и девчонка в
вязаной кофте.
- И паспорт?..
- И паспорт. Мне выдали взамен новый, - он вынул из кармана и показал
ей паспорт, - только вчера получил, вот, видите, дата.
В напряжении она сдвинула брови к переносице, потом взяла Сашин
паспорт, заявление, прошла к директору.
Саша с тревогой думал о том, что решит этот самый Прошкин Н.П. Сразу
заметит, на "основании" чего выдан паспорт. И наверняка откажет. Зачем
сажать себе на шею сомнительную личность? Обвинят потом в "отсутствии
бдительности".
Саша присел на свободный стул, никто не обращал на него больше
внимания. Девчонка снова застучала костяшками счетов, старичок крутил
ручку арифмометра, другой углубился в ведомости.
Наконец появилась секретарша, протянула Саше паспорт:
- Директор сказал, свободных машин нет.
Саша не уходил, обдумывал, как ему поступить. Пойти к директору
объясниться? Ведь Леонид ясно сказал - шоферы нужны. Бесполезно, нарвешься
еще на одно унижение.
В коридоре Саша столкнулся с Леонидом.
- Оформился?
- Нет, директор отказал.
- Как? Идем, расскажи!
Они зашли в маленький кабинетик Леонида. В открытом шкафу лежали
автомобильные детали, на столе вместо пепельницы - поршень, полный
окурков.
- Что он тебе сказал?
- Я его не видел. К нему пошла секретарша, вышла, объявила - шофера не
требуются.
- Как это не требуются?! - Он зло смотрел на Сашу - У меня шесть машин
стоят без водителей и еще шесть работают в одну смену!
Саша усмехнулся:
- А я при чем? Не я отказался от работы, мне отказали.
- Где твое заявление?
- У него осталось.
Леонид выругался, вышел из кабинета.
Саша остался один. В окно он видел двор гаража, шоферов у машин, лужи
на асфальте. Ничего Леонид не добьется, пустой номер.
Леонид вернулся мрачный, сел за стол, помолчал, наконец спросил:
- Судимость у тебя за что?
- Ни за что. Глупая история в институте, стенгазета наша не
понравилась.
- Да-а, - протянул Леонид, - но у него тоже свой довод.
- Никакого довода у него нет. По Конституции имею я право на труд или
не имею?
- Знаешь что, - предложил Леонид, - напиши заявление начальнику
областного автоуправления. Табунщиков его фамилия. Может такой вопрос
решить.
Саша задумчиво посмотрел на него. Мелькнула одна мыслишка... Рискнуть,
что ли?
- Ты мне дашь бумагу? - он взял ручку, придвинул чернильницу, начал
писать. Леонид не мешал, иногда вставал, выходил, разговаривал с
заходившими к нему людьми. А Саша все писал, наконец перечитал написанное,
взял пресс-папье, промокнул, встал.
- Чего написал-то, покажи.
- В другой раз покажу. А сейчас надо торопиться. Бывай, спасибо тебе.
На трамвайной остановке Саша развернул вчетверо сложенный листок, еще
раз перечитал свое заявление:

"Секретарю обкома ВКП(б)
тов. Михайлову
от Панкратова А.П.
Уважаемый товарищ Михайлов. Мне 26 лет. Всю жизнь я прожил в Москве, на
Арбате, д.51. В январе 1934 года меня арестовали, дали три года ссылки в
Сибирь, по статье 58-10. Срок кончился, меня освободили без права
проживания в крупных городах. Я приехал в Калинин, хотел поступить на
работу в городскую автобазу водителем грузовой машины, но директор
автобазы Прошкин Н.П. мне отказал, хотя из-за отсутствия шоферов машины
стоят. Конституция дает мне право на труд, но практически я этого права
лишен. Что же мне теперь делать?
С уважением, Панкратов".

Одну фразу следовало бы изменить. Если Михайлов примет его, может
спросить: "А почему вы приехали именно в Калинин?" Вот тут и надо было бы
как-то себя обезопасить, написать, к примеру: "Я приехал в Калинин, где у
меня есть родственники". Но теперь это уже не впишешь, поздно. Пусть так
остается, будь что будет.
Это был отчаянный и, наверное, безнадежный шаг. Но другого выхода нет.
Уедет отсюда, на новом месте начнется та же волынка. А здесь хоть
маленький шанс - вдруг Михайлов вспомнит его.
Снизу, из бюро пропусков, Саша позвонил в кабинет Михайлова. Поднял
трубку референт. Саша сказал, что хочет видеть товарища Михайлова.
- По какому вопросу?
- По личному.
- Запишитесь на прием.
- Я завтра уезжаю.
- Приедете, запишитесь.
- Тогда разрешите передать ему письмо.
- Сдайте в экспедицию.
- Я вас очень прошу, разрешите передать письмо вам лично, поверьте, это
очень важно.
- Фамилия, имя, отчество.
- Панкратов Александр Павлович.
- Партбилет с собой?
- Я беспартийный.
- Паспорт?
- Есть.
Референт Михайлова был молод, полноват, невысок, носил сапоги и
полувоенную форму.
Стоя, он проглядел Сашино заявление, поднял на него глаза, и Саше вдруг
показалось, что где-то он уже встречал этого человека. В его внимательном
взгляде Саша прочитал то же самое: Сашино лицо ему знакомо и, как и Саша,
он напрягает память, чтобы вспомнить, где он его видел.
- Дайте, пожалуйста, ваш паспорт.
Саша дал ему паспорт.
- Посидите, - референт указал ему на стул в углу и вошел в кабинет,
плотно закрыв за собой обитую дерматином дверь.
Приемная секретаря обкома выглядела скромно. Казенная мебель, казенная
ковровая дорожка. Справа между окнами увеличенная фотография Ленина,
читающего газету "Правда", на противоположной стене, тоже на увеличенной
фотографии, раскуривал трубку Сталин.
Где же он все-таки видел этого референта? А может, не видел, может,
ошибся? Но так или иначе, а тот проявил отзывчивость, внял Сашиной
просьбе, выписал ему пропуск, понес Михайлову заявление. И все же надежда
на успех мала.
Наконец референт вышел из кабинета, опять плотно прикрыв за собой
дверь. Как заметил Саша, за ней была еще одна дверь.
Саша встал ему навстречу.
Возвращая ему паспорт, референт сказал:
- Завтра придите к директору автобазы, он вас оформит.
Значит, Михайлов вспомнил его.



9

О приглашении Плевицкой Шарль отозвался прохладно.
- Ну что ж, Озуар-ла-Ферьер - красивое место.
- Ты против этого знакомства?
Он засмеялся:
- С госпожой Плевицкой не против. Но муж ее слишком красивый господин.
Вика тоже засмеялась. Она не давала повода для ревности, и сама не
ревновала Шарля. Она не мещанка. Но в словах Шарля прозвучало некое
предупреждение. Нелли называла эмигрантов нищими, Шарль подразумевал нечто
другое.
- Если ты считаешь эту поездку ненужной, я не поеду.
- Ты приняла приглашение, за тобой заедут, отказываться невежливо. Но к
семи постарайся вернуться. Я буду звонить из Праги.
Вечером он уезжал в Прагу на три дня.
На следующий день, в десять утра, Вике снизу от консьержки позвонил
Скоблин. Вика спустилась.
У подъезда стояла новая машина "пежо", Вика уже разбиралась в марках
машин. Скоблин усадил ее на заднее сиденье, сел за руль, и они поехали,
сначала по близким, знакомым улицам, потом по пригороду. Скоблин был хмур,
сосредоточен, задал несколько банальных вопросов, иногда называл места,
где они проезжали, маленький городок Жуанвиль, Шампаньи, в Венсенском лесу
показал место, где 27 февраля 1935 года на их машину налетел грузовик:
разбил ее вдребезги, они остались живы лишь благодаря тому, что при ударе
их выбросило на дорогу. Надежда Васильевна отделалась ушибами и легким
шоком, через неделю уже выступала в концерте, а у него надлом правой
ключицы и трещина в лопатке.
- Все зажило, - сказал Скоблин, - иногда, в плохую погоду, ключица и
лопатка слегка ноют, но Надежда Васильевна уверена, что я скрываю боль, и
массирует меня.
Это была самая длинная фраза, которую он произнес Вике сразу стало
ясно: как женщиной Скоблин ею не интересуется.
Озуар-ла-Ферьер оказался таким же маленьким, приятным городком, как и
те, мимо которых они проехали: улицы узкие, дома чаще в два этажа с
мансардами, чугунными резными решетками на балкончиках, иногда в первом
этаже лавочка, ресторанчик, при въезде в город - светлая, высокая церковь.
"Собор святого Петра", - прокомментировал Скоблин и сообщил, что езды им
осталось не более десяти минут.
Двухэтажный дом Скоблиных стоял на стыке двух нешироких, радиально
расположенных улиц. Фасад с номером 345 выходил на авеню маршала Петена.
Стены из серого камня, большие окна, черепичная крыша с каминными трубами,
бетонный узорчатый заборчик, обсаженный кустарником. Красиво смотрелась в
зеленой траве дорожка, покрытая красной, твердо укатанной кирпичной
крошкой. "Очень мило, - подумала Вика, - и, наверное, стоит немалых
денег".
Скоблин оставил машину у калитки, пропустил Вику вперед, поднялся с ней
на крыльцо с бетонным козырьком. Дверь открыла служанка, из-под ее руки
вырвались две собаки, кинулись к хозяину.
- Это - Юка, - сказал Скоблин, показывая на черную, а белую зовут
Пусик.
В прихожую вышла Плевицкая, в длинном, свободном, скрывающем полноту
платье, поцеловала мужа, поцеловала Вику, провела в гостиную. Скоблин
поднялся на второй этаж.
- Коленька, сейчас будем пить кофе, - предупредила Плевицкая.
Гостиная занимала всю правую половину первого этажа. На диванах лежали
кошки, еще одна кошка - с коричневой в черных разводах шерстью -
устроилась в кресле. Большой стол, камин, пианино. К окнам примкнуты
открытые двустворчатые ставни, выкрашенные в желтый цвет, на окнах желтые
занавески, желтая обивка на диванах и креслах, видимо, Плевицкая любила
этот цвет.
"Надо будет в следующий раз привезти ей желтые розы", - подумала Вика.
И отметила: дом снаружи выглядит богаче, чем внутри.
На стенах много фотографий. Плевицкая в сарафане, в дорожном костюме, в
летней кофточке в саду, среди почитателей в разных странах мира, портреты
Врангеля, высоченного генерала в папахе и черкеске с газырями, генералов
Миллера и Кутепова и на самом видном месте - Шаляпина, Собинова,
Рахманинова, Бальмонта, на каждом трогательная надпись: "Дорогой Надежде
Васильевне", "Знаменитой Надежде Васильевне"...
- Мои друзья, - Плевицкая улыбнулась, - я смотрю на них, они смотрят на
меня.
В углу на видном месте черно-красное знамя корниловского полка,
простреленное пулями.
- Николай Владимирович - командир корниловцев, - с гордостью объявила
Плевицкая, - знаете таких?
- Очень смутно, - призналась Вика, - в основном по школьным учебникам
истории.
- Николай Владимирович принял Корниловский полк в ноябре 1919 года в
чине капитана, ему было тогда двадцать пять лет, а в мае 1920-го уже
командовал Корниловской дивизией в чине генерала. Он - командир, а я
мать-командирша... Будь в белой армии все такие, как Коленька, большевики
бы сейчас не правили Россией.
Служанка, ее звали Марией, подала кофе, к нему молоко, печенье, внесла
бутылку красного вина, расставила бокалы. С портфелем в руках спустился в
гостиную Скоблин, все сели за стол. Неподалеку, уткнув морды в лапы,
улеглись собаки.
Николай Владимирович быстро, молча выпил свой кофе, поднялся, поцеловал
Плевицкую в лоб, взял в руки портфель, поклонился Вике:
- Извините, тороплюсь.
- Постарайся вернуться поскорей, Коленька, - бросила ему вслед
Плевицкая и повернулась к Вике, - ну вот, мы с вами вдвоем остались.
Она протянула бутылку с вином к Викиному бокалу.
- Спасибо, - поблагодарила Вика, - утром я как-то не привыкла.
- Какая разница, утром, вечером, французское вино легкое, как вода, - я
его с удовольствием пью, - она налила себе, сразу выпила полбокала, - ну
расскажите мне про Москву.
- Что вам сказать? - Вика улыбнулась, пожала плечами. - Недавно метро
пустили.
- Метро, - презрительно повторила Плевицкая, - в Париже метро
существует уже тридцать семь лет.
Она поманила кошку с кресла, посадила себе на колени.
- Тоскую я по Москве, Вика... В Москве я пела сначала у "Яра", такой
был шикарный ресторан. Директор "Яра" - Судаков, не позволял актрисам
выходить на сцену с большим декольте, мол, здесь купцы с женами, так чтобы
"неприличия не было". "Неприличия" не было, а успех у меня в Москве был
большой, москвичи меня