пирог, которым угощала Сашу, вернулась,
поставила на таганок сковородку, разбила яйца, жарила яишню.
Было слышно, как Алферов вышел в горницу, отодвинул стул, видимо, сел,
наливает чай. Хозяйка сняла с шестка сковородку с яишней, понесла в
горницу.
- Доброго утречка, Виктор Герасимович, спали как, ништо не беспокоило?
- Спасибо, хорошо спал, - ответил Алферов.
- Тут вас дожидаются, Виктор Герасимович.
- Кто дожидается?
- Мужчина дожидается, Виктор Герасимович.
- Где он?
- На кухне сидит, на улице мороз хлящий, пустила погреться, из Мозговы
он.
В дверях показался Алферов, посмотрел на Сашу.
- Вы? Зачем приехали?
Саша встал.
- Вчера кончился мой срок...
- Ах так, - не дал ему договорить Алферов, - заходите ко мне.


Вслед за Алферовым Саша вошел в горницу, сел на указанное ему место за
столом, напротив Алферова.
- Чай пить будете? - спросил Алферов.
Лицо у него было чуть одутловатым - не то со сна, не то от выпитых
накануне рюмок. С тех пор как Саша видел его в последний раз, он
заматерел, заугрюмел. Был в брюках, засунутых в валенки, в овчинном жилете
поверх рубахи.
- Спасибо, меня ваша хозяйка уже напоила и накормила.
- Она у меня гостеприимная. Придут меня убивать, а она сначала их
накормит и напоит. "Приютила, накормила и согрела сироту", - помните такую
рождественскую сказку?
- Помню.
- Да. Как там? "Вечер был, сверкали звезды, на дворе мороз трещал, шел
по улице малютка, посинел и весь дрожал. Боже, говорит малютка, я устал и
есть хочу, кто же в этом мире пожалеет сироту?!" Вот вас добрая старушка
пожалела, согрела, а то бы замерзли на улице. Пешком пришли?
- Пешком.
- Да, - принимаясь за яичницу, продолжал Алферов, - "напоила, накормила
и согрела сироту". В детстве, помню, нянюшка мне это читала, плакал я
тогда от жалости к сиротке. А потом забыл. И ни разу с тех пор не
вспоминал. Теперь вспомнил.
- На меня глядя?
- Возможно.
- Пожалели, значит, - усмехнулся Саша.
- Допускаю. Я сейчас, извините, до ветру выскакивал, так чуть задницу
не отморозил, хотя сортир у нас хороший, в сарае, не дует, а вы двенадцать
верст отмахали. Вот я вам и посочувствовал в стихотворной форме. Вы ведь
не чужды литературе, кажется?
- Да, люблю читать. Конечно, когда есть что.
- С этим здесь туговато, - согласился Алферов, - раньше вас учительница
снабжала книгами, а теперь ее нет. Почему бы вам с новой не познакомиться?
Тоже молодая, интересная.
В ответ Саша хмуро промолчал - вопрос был бестактный.
- Не нравится, значит, - засмеялся Алферов, - вот видите как вы
вольготно живете, Панкратов. Для заключенного, для тысяч заключенных, для
сотен тысяч заключенных, - он многозначительно посмотрел при этом на Сашу,
давая ему возможность оценить громадность цифры, - так вот, для
заключенных женщины вообще недоступны. И уж если кому-нибудь выпадет такое
счастье, то он разбираться не будет. Была бы баба. А вы привередничаете,
вам подавай не только с образованием, но чтобы и по другим статьям все
было на высшем уровне. Вот какая у вас вольготная жизнь.
Сашу тяготила болтовня Алферова, нашел время - сейчас, когда решается
его, Сашина, жизнь.
- Что же делать человеку при такой вольготной жизни, - продолжал между
тем Алферов, - тем более человеку, склонному к исторической науке? А? Тем
более читать нечего...
И, не дожидаясь Сашиного ответа, заключил:
- Писать самому. А? Правда?
Понятно. Прочитал его рассказы, посланные маме. Скотина все же, мог бы
помолчать об этом.
- Я ведь тоже пишу, - продолжал Алферов, - правда, не по истории, а по
философии. Могу похвастать, - он вышел в кабинет, вернулся с пачкой
отпечатанных в типографии листов. - Видите, верстка моей новой книги,
здесь написал, в Кежме: "Начала философии Декарта". Вы не читали Декарта?
Нет? Любопытный философ, пытался соединить Бога с реальным существованием
мира. Не интересуетесь философией? Напрасно. Историк должен быть
философом, и наоборот.
Он помолчал, усмехнулся.
- Угадываю ваши мысли: сукин сын Алферов, читал мои работы! Влез
грязными лапами в мою творческую душу. Признаюсь: да, читал, да, влез.
Должность такая. И не беспокойтесь: ваши творения ушли туда, куда вы их
послали. Но я ваш первый читатель и первый критик. Хотите знать мое
мнение?
Пытка! Рассуждает, вместо того чтобы объявить ему его судьбу. Но надо
взять себя в руки! Если занервничает, то покажет Алферову свою
неуверенность в освобождении, а этого он не должен показывать: с
сегодняшнего дня он свободен, и точка! И катитесь все к трепаной матери!
Без большой охоты он ответил:
- Интересно.
- С точки зрения формы - творения ваши беспомощные, наивные, даже
примитивные. Эти выспренние фразы, обилие эпитетов, красивости.
Алферов налил себе чаю. Предложил Саше, но Саша отказался.
- Так вот, продолжаю. Великая французская революция - это один из самых
драматических и поучительных, я подчеркиваю это слово, поучительных
моментов человеческой истории. А вы пишете об отдельных лицах, об
отдельных эпизодах. Для кого? Для детей, юношества, взрослого читателя?
Непонятно. Какой вывод они должны сделать из прочитанного? И потом, вы не
боитесь, что редактор будет искать параллели?
- Какие параллели? - не понял Саша.
- Ну как какие? У них была революция и у нас революция. Чем кончилась
их революция? "Термидором", единоличной властью Наполеона, империей...
- Но, позвольте, та революция была буржуазной, а у нас - пролетарская.
- Да, да, конечно, - оборвал разговор Алферов, - ну что ж, может быть,
и напечатают, конечно, если вы сами будете в порядке, как вы понимаете,
произведения заключенных у нас не печатают. Так что желаю вам успеха, хотя
и сомневаюсь.
Он замолчал, вытер рот полотенцем, закурил, протянул Саше коробку с
папиросами.
- Я привык к своим.
- Курите свои, у меня тут и самосад курят.
Прищурившись, Алферов смотрел, как Саша вынимает папиросу, зажигает
спичку, прикуривает, гасит спичку в пепельнице, которую ему Алферов
придвинул, боится, что ли, что Саша кинет спичку на пол?
- Товарищ Алферов, - сказал Саша, - вчера кончился срок моей ссылки.
- Да? - делая удивленное лицо, переспросил Алферов. - Разве?
- Да, - повторил Саша, - и я уже сказал вам об этом. Я осужден на три
года с учетом предварительного заключения, арестован 19 января 1934 года,
сегодня - 19 января 1937 года. Следовательно, с сегодняшнего дня я
свободен. Прошу выдать мне документы.
- Какие документы вы имеете в виду?
- Какие полагается выдавать в подобных случаях.
- Ну выдам я их вам, что вы будете с ними делать?
- Уеду отсюда.
- Куда?
- Домой.
- В Москву?
- В Москву.
- В Москву вам не положено.
- Почему?
- Вы попадаете под действие постановления СНК СССР о паспортной
системе. Есть города, в которых вы не имеете права жить. К ним относится и
Москва.
- Но ведь это постановление вышло до новой Конституции.
- Новая Конституция, - возразил Алферов, - не отменяет законов и
распоряжений Советской власти. Некоторые законы, вернее, правила будут
изменены, пересмотрены, скажем, о порядке выборов и так далее. Но законы,
охраняющие диктатуру пролетариата, останутся в силе. Вы читали доклад
товарища Сталина о Конституции?
- Читал.
- Товарищ Сталин прямо говорит: "Проект новой Конституции действительно
оставляет в силе режим диктатуры рабочего класса". Чего вы еще хотите? И,
кстати, вы заметили, в Конституции нет пункта о свободе передвижения, так
он обычно формулируется в буржуазных конституциях - "свобода
передвижения", то есть свобода выбирать место жительства, свободно
селиться там, где захочешь. Бродяжничества мы не допустим, ограничения
паспортной системы пока не отменены, да и вряд ли будут отменены.
Отвернувшись от Саши и глядя в окно, он опять многозначительно добавил:
- Наоборот, я думаю, будут усилены.
- Пусть будет так, как вы говорите, - сказал Саша, - но есть закон:
человека нельзя держать в заключении ни одного дня дольше положенного ему
срока. Этого закона никто не отменял.
- А где вы видели этот закон?
- Читал, - соврал Саша.
- Неправда, не могли вы его читать, такого закона нет. Есть логика:
если у заключенного кончился срок, а его не отпускают, следовательно, его
держат в заключении без всякого на то основания, то есть совершают
беззаконие.
- Ну вот, и отпустите меня.
- Я вас и не держу.
- Но я не могу уехать без документов.
- А документы ваши в Красноярском краевом управлении НКВД. Расстояния у
нас тысячекилометровые, и ссыльных на этой территории еще хватает. Не
успели прислать ваши документы точно к 19 января, пришлют в свое время,
ждите. Не хотите ждать, пожалуйста, дам вам проходное свидетельство до
Красноярска, там вы явитесь в краевое управление НКВД и потребуете свои
документы. А уж какой документ вам там дадут, этого я не знаю.
В последних словах прозвучала угроза: документ могут дать об отбытии
срока, а могут и о назначении нового срока.
- Так что выбирайте, - заключил Алферов, - дожидаться документов здесь
или отправиться за ними в Красноярск.
Саша молчал, думал, потом сказал:
- Освобождение я должен получить сегодня. Если не получу, дам
телеграмму товарищу Калинину.
Алферов засмеялся.
- И ее тут же положат Калинину на стол?
- Не знаю. Но кто-нибудь на телеграмму ответит.
Алферов опять прищурился.
- На свое письмо товарищу Сталину вы получили ответ?
Так Письмо Сталину, наверно, у него в столе. Поэтому смеется.
- Вы поступили правильно, послав письмо товарищу Сталину?
- Разве я не имею права обращаться к нему?
- Имеете, конечно. Все обращаются к товарищу Сталину, читаете газеты,
знаете. Рапортуют о достижениях, благодарят за помощь в работе, за
руководство. Обращаются и осужденные, их, как вы понимаете, немало.
Обратились и вы, просидели половину срока, не жаловались, не обижались и
вдруг - бац! Сижу неправильно, освободите! Разве в вашем деле появились
новые обстоятельства? Нет, новые обстоятельства не появились. И, видите,
вам даже не ответили. Для того чтобы ответить, надо иметь основания к
пересмотру дела, а оснований нет.
- Нет, значит, нет, - сказал Саша, - но человек имеет право на надежду,
этого его нельзя лишить.
Алферов отодвинул стакан, поставил локти на стол, серьезно смотрел на
Сашу.
- Вы правы, человек имеет право на надежду. Но человек должен
обдумывать свои поступки, это его обязанность. Вы серьезно рассчитывали,
что ваше письмо дойдет до товарища Сталина? Что ваше дело пересмотрят?
Только потому, что вы обратились к товарищу Сталину? Нет, на это вы не
рассчитывали и не надеялись. Вы слишком умны для этого. Это был
необдуманный поступок. Написав письмо товарищу Сталину, вы напомнили о
себе, о своем существовании, напомнили органам, к которым ваше письмо и
попало. Более того, вы обвинили органы в том, что вас неправедно осудили.
Нужно это вам?
Саша молчал. Что за человек перед ним? Друг? Враг? Прямо говорит: не
следовало писать Сталину, не надо раздражать органы, не надо привлекать к
себе их внимание. Ведь Саша сам всегда это прекрасно понимал. И все-таки
написал.
- Возможно, и не следовало писать, - сказал Саша, - но я написал, давно
написал, и нет смысла говорить об этом. Но с сегодняшнего дня меня
незаконно держат в ссылке. На это я наверняка имею право жаловаться. Я не
знаю, когда к вам придут мои документы, могут вообще не прийти.
- На воле вам будет лучше?
- Свобода всегда лучше тюрьмы.
- Вы правы: свобода лучше тюрьмы.
Алферов встал, прошелся по горнице, как и в прошлый раз, подошел к
комоду, взял за горлышко графин с наливкой, но не налил себе, как в
прошлый раз, а, подхватив две рюмки, поставил на стол.
- Ну что, Александр Павлович, прошлый раз вы не хотели выпить со мной,
а теперь, надеюсь, не откажетесь. Тогда вы были административно-ссыльный,
а я ваш жандарм, а теперь, как вы утверждаете, вы свободный человек,
значит, выпить можете, более того, обязаны отметить такую дату.
Он налил обе рюмки, поднял свою, кивнул Саше, выпил.
Саша выпил свою. Наливка была горьковатая, но вкусная.
- Итак, - сказал Саша, - деваться мне некуда. Дожидаться здесь
документов бесполезно, я этого не могу и не хочу Дайте мне проходное
свидетельство до Красноярска, там буду искать законность и правду.
- У меня не нашли, там будете искать, - усмехнулся Алферов и кивнул на
графин. - Понравилось?
- Вкусная.
- Еще по одной?
- Можно еще по одной.
Алферов выпил, вытер губы, дождался, когда Саша выпьет.
- А вы не опасаетесь такой ситуации: вы поедете в Красноярск по зимней
дороге, прогонных у меня на такие вояжи нет, добираться будете за свой
счет, дороговато получится. Допустим, доберетесь. Явитесь в краевое
управление НКВД, а там скажут: зачем вы сюда явились, ваши документы ушли
в Кежму, возвращайтесь и получите их у товарища Алферова. А? Понравится
вам такой оборот?
Саша отодвинул рюмку, гневно посмотрел на Алферова. Хватит! Нашел себе
утреннюю забаву, бездельник!
- Товарищ Алферов!
Но тот перебил его:
- Зачем же так официально? Мы же с вами выпили. Называйте меня Виктором
Герасимовичем.
Но на Сашу уже накатило и он повторил:
- Товарищ Алферов! Извините, гражданин Алферов! Это праздный и
унизительный разговор. Я официально прошу дать мне справку об окончании
срока ссылки или дать мне письменный отказ с указанием причин.
- Да, - задумчиво проговорил Алферов, - не поняли вы меня. Жаль...
Впрочем, когда-нибудь поймете.
Он вышел в соседнюю комнату, служившую ему кабинетом, сел за стол,
долго писал, заглядывал в какую-то папку, опять писал. Потом промокнул
написанное пресс-папье, встал, вернулся в горницу.
- Так вот, Александр Павлович, - Сашино имя-отчество он иронически
подчеркнул, сделав на нем ударение, - вот вам справка об окончании срока.
Тут есть графа, видите, - он показал, - "куда направляется". Я вам написал
"Кежма". Это значит, что от меня вы прямо направитесь в милицию и вам
взамен этой справки выпишут паспорт, временный, трех или шестимесячный,
какой дадут, такой и берите. Никаких вопросов не задавайте. Получите
паспорт, сегодня, самое позднее - завтра, уезжайте! Завтра как раз пойдет
почта на Тайшет, с ней постарайтесь устроиться. Прогонных я вам выдать не
могу, поскольку выписал справку на Кежму, как-нибудь обойдетесь, почтальон
с вас лишнего не возьмет, киньте в сани свой чемодан, сами пойдете пешком.
В Москву вам заезжать не следует. Поезжайте в какой-нибудь нережимный
город, обменяйте временный паспорт на постоянный и снова уезжайте
куда-нибудь подальше от Москвы. Все стремятся на сто первый километр - не
советую, там слишком много таких, как вы, а вам не надо в кучу, вам надо
_отделиться_. Вам не нужны лишние связи, у вас вообще не должно быть
никаких связей. Вы молодой, здоровый, красивый. Засиделись три года на
одном месте, теперь поездите, покатайтесь по России-матушке, повидайте
мир. В общем, на этот раз вы должны понять, о чем я говорю, мои советы
должны пойти вам на пользу. Я вас не обманывал, ваши документы из
Красноярска действительно не пришли. Но именно поэтому я вас отпускаю.
После паузы он многозначительно добавил:
- Именно поэтому и тороплю. Счастливого вам пути!
Он протянул руку и задержал в ней Сашину.
- Запомните все, что я вам говорил... Впрочем, мы говорили только о
ваших исторических трудах. Так ведь?
- Да, - твердо ответил Саша, - только так.
Саша не знал, что уже два дня в Москве идет новый грандиозный процесс
над Пятаковым, Радеком, Сокольниковым, Мураловым и другими видными
деятелями большевистской партии.
А вот Алферов знал.
Этим процессом начинался 1937 год.

1984-1988, Переделкино




ЧАСТЬ ВТОРАЯ


1

От Алферова Саша пошел в милицию и получил временный паспорт. Небольшой
сложенный вдвое листок фамилия, имя, отчество, национальность, год и место
рождения. Выдан на основании справки об окончании срока административной
ссылки. Подлежит обмену на постоянный паспорт в течение шести месяцев.
На следующий день на рассвете Саша уехал из Кежмы.
В санях впереди под брезентом почта, сзади притулилась женщина с двумя
девочками, обмотанными платками так, что и глаз не видно.
Туда же сунули и Сашин чемодан. А сам он шагал за санями. Лошадь шла
ровно, не прибавляя и не сбавляя хода, бежала только на уклонах. Почтарь
присаживался тогда на облучок, сидел, свесив ноги, а Саша, придерживаясь
рукой за грядку саней, бежал рысцой, как и лошадь.
Однако по берегу Ангары подъемы и спуски редки, бежать почти не
приходилось. Справа - тайга, слева - Ангара, за ней на другом берегу опять
тайга, сплошняком до самого горизонта. Почтарь лошадку не придерживал, но
и не подгонял. До Дворца, куда он ехал и где Саша должен был снова с
кем-то договариваться, чтобы добраться до Тайшета, семьдесят километров,
два дня пути, дни короткие, ночью не поедешь, и остановку надо делать в
полудне - поесть горячего, согреться и лошадь накормить.
Проехали пятнадцать километров, остановились в деревне Недокура у
знакомых почтаря, тут к нему привыкли, еду соорудили быстро, но, пока
выбиралась из саней женщина, переносили в избу уснувших девочек, раздевали
их, сажали на горшок, пока ели, снова одевали и укутывали детей, усаживали
в сани, обкладывали сеном, подтыкали доху, прошло часа полтора.
В избе Саша разглядел свою попутчицу: молодая женщина, по виду служащая
или жена служащего, а может быть, и жена какого-нибудь районного
начальника: меховой воротник на пальто, шерстяное платье. Почтарь
обращался к ней почтительно.
Старшая девочка ела сама, младшую кормила мать, рука с ложкой дрожала,
щи проливались, она досадливо прикусывала губу, вытирала стол носовым
платком; чтобы не смущать ее, Саша отводил глаза. Малахольная какая-то
бабенка или больная: лицо бледное, напряженное, голос ломкий. В конце
вежливо поблагодарила хозяев, но ни в какие разговоры не вступала, а Сашу
и вовсе не замечала. Он попытался помочь ей, взял на руки младшую девочку,
она встревоженно проговорила; "Нет, нет" - и забрала ребенка.
Это укрепило Сашу в мысли, что перед ним жена какого-то кежемского
начальника - знала или сразу догадалась, что Саша из ссыльных, и потому
избегает общения с ним. Что-то новое! С районным начальством, с их женами
Саша не был знаком. Но ссыльные, жившие в самой Кежме, где-нибудь да
работали, общались с сослуживцами, с начальниками и никакому остракизму не
подвергались. Так ему рассказывал Всеволод Сергеевич.
А эта женщина чуждается его. Значит, высокого ранга муж: секретарь
райкома или председатель райисполкома.
Тогда тем более непонятно, почему она едет попутной почтой, у всех
районных начальников свои казенные выезды: кошевка, пара лошадей, кучер.
Да и при такой дороге, на таком морозе, как мог муж отправить жену с
малолетними детьми одну? Мог бы сам довезти их до Дворца.
Выехали из Недокуры. До Окуневки - восемнадцать километров, там
ночевка, надо поспеть засветло. Почтарь заставил лошадку прибавить шаг,
сам уже не присаживался на облучок, боялся притомить лошадь. Когда она
переходила на рысь, бежал рядом. И Саша бежал сзади, опять придерживаясь
за грядку саней.
Уже затемно въехали они в Окуневку, маленькую деревушку, занесенную
снегом, точно вымершую - ни огонька, ни дыма.
Низкая полутемная изба, на печи спят люди, туда же положили и детей,
Саше бросили в закуток за печью рваный полушубок.
В темноте Саша разулся, поставил валенки на печь сушиться, приткнул
куда-то к теплу носки, лег на полушубок, укрылся своим пальто и мгновенно
уснул.
Тяжелый был день. Тридцать три километра пешком по взрыхленной конскими
копытами зимней дороге, в валенках и теплой одежде. А прибавить двенадцать
километров от Мозговы до Кежмы - вот и все сорок пять. Встал в четыре
утра, тащил до Кежмы чемодан и книги, не хотел бросать книги, сдал их на
Кежемской почте посылкой в Москву.
Только Саша уснул, его разбудили, так ему показалось. Мерцал огонек на
шестке, в полутьме собиралась его попутчица, хныкали девочки. Почтарь
вышел запрягать, вернулся, скинул шубу, позавтракал, встал, взял в руки
доху, дожидался, когда остальные встанут из-за стола. Женщина торопила
детей, озабоченная, угнетенная, избегала не только Сашиного взгляда, но и
взгляда хозяев.
Три года назад, когда Саша шел этапом на Ангару, люди были
разговорчивы. Тогда он и его спутники ложились спать, а почтарь или возчик
допоздна вели с хозяевами длинные, неторопливые мужицкие беседы. Сейчас и
в Недокуре, и здесь, в Окуневке, в разговоры не пускались. С чего бы так?
С устатку? Замерзли в дороге, притомились, скорее бы до постели? Или
просто молчаливы стали за эти три года?
Наконец выехали. Погода хорошая: хоть и морозно, но безветренно. Ходко
прошли двадцать километров, остановились в Саве, быстро перекусили,
накормили лошадь, опять двинулись и уже ночью въехали во Дворец.
В темноте Саша не узнал села. Впрочем, он не узнал бы его и днем:
ночевал тут одну ночь три года назад, летом, если что и запомнил, так это
берег, где прощался с Соловейчиком.
Женщину с детьми почтарь подвез к темной избе, постучал, тускло
осветилось окно, открылись ворота, она перенесла детей в дом. Почтарь
перетащил ее вещи, вернулся, спросил Сашу:
- Тебе куда?
- На почту, наверно. Буду на Тайшет договариваться.
- Закрыта почта-та.
Почтарь отвечал хмуро, приводил в порядок сани, подбивал сено,
укладывал доху.
- Дождусь, как-нибудь.
- Зябко, однако, дожидаться, - пробурчал почтарь, не глядя на Сашу.
Саша и сам понимал: замерзнет он ночью.
- В комендатуру, может, - сказал почтарь, - там дежурный должен
отправлять таких, как ты.
- Каких это таких, как я? - с вызовом спросил Саша.
- Ну сослатых, значит.
- Я не "сослатый", я - вольный!
Впервые за последние три года он мог так сказать о себе: ночует где
хочет, едет куда хочет, никто его не останавливает, не спрашивает
документы, не проверяет и не будет проверять. Снял с себя каинову печать!
Идти в комендатуру, ночевать там, даже пересидеть ночь, значит, признать,
что это учреждение причастно к его судьбе. Ладно! Поставит чемодан возле
почты и будет ходить всю ночь, пока почта не откроется. Не замерзнет -
сторожа ведь не замерзают!
Почтарь тронул вожжи, сани двинулись, Саша пошел за ними.
И опять короткая ночь в тесной нищей вдовьей избе, где оставил его
почтарь и где, видно, от скудости принимают кого угодно и когда угодно,
лишь бы заплатили чего, хоть рубль. Рубль Саша заплатил, промаялся ночь на
узкой скамейке, утром вскочил, побежал на почту узнавать, когда поедут в
Тайшет. На Тайшет почта пойдет завтра.
Подъехал его вчерашний почтарь, сдал мешки с письмами, посылки и прочий
груз, и новый почтарь пришел, тот, что повезет почту до Тайшета. Им
оказался старый Сашин знакомец - Нил Лаврентьевич, тот самый, что три года
назад вез его с Соловейчиком из Богучан во Дворец. Саша его узнал сразу;
хлопотливый мужичишка с мелкими чертами подвижного лица. Как тогда, так и
сейчас озабоченно пересчитывал мешки, пакеты, проверял сургучные печати.
- Здравствуйте, Нил Лаврентьевич, - проговорил Саша радостно.
Он действительно обрадовался встрече. Как ни говори, знакомый человек,
вместе поднимались по Ангаре, шли в лямке, и жену его Саша хорошо помнил -
болезненную женщину, закутанную в большой платок, молча сидевшую на корме.
Помнил и его байки о золотничестве, о партизанах, хоть и сдержанные, но
жуткие рассказы о раскулаченных, привезенных в тайгу и брошенных в снег.
Но Нил Лаврентьевич никакой радости не проявил, наоборот, сделал вид,
что не узнал Сашу, может быть, и в самом деле не узнал. Видел его летом, а
теперь зима, Саша в шапке, в шубе, валенках, да и скольких людей за эти
три года перевез Нил Лаврентьевич и зимой, и летом, скольким почту вручал
и у скольких принимал, разве всех упомнишь, тем более Сашин участок он не
обслуживал.
И в ответ на приветствие он даже головы не поднял, так как-то махнул
ею, мол, "не знаю я тебя, милый человек, но поскольку здороваешься, то,
значит, здравствуй".
- Вы меня помните, Нил Лаврентьевич? Мы с вами в позапрошлое лето
поднимались по Ангаре, сюда поднимались, из Богучан до Дворца, еще ваша
жена была - помните? Мы с вами в Гольтявино останавливались, там Анатолий
Георгиевич, Мария Федоровна жили, помните?
Нил Лаврентьевич покосился на Сашу, сурово спросил:
- Тебе чего, паря, надо-то?
- Мне до Тайшета, - заволновался вдруг Саша, - только чемодан поставлю,
а сам пешком пойду.
- А у тебя проходное свидетельство есть?
- Зачем проходное свидетельство? У меня паспорт. Вот.
Саша вынул паспорт, протянул его Нилу Лаврентьевичу.
Тот покосился на паспорт.
- Паспорт не документ, какой паспорт документ? В ем разве обозначено,
куды тебе ехать положено? Проходное, паря, тебе следоват получить в
комендатуре: мол, едет такой-то человек в Тайшет или, к примеру, через
Тайшет.
- Нил Лаврентьевич, поймите, проходное свидетельство дается тем, кто
возвращается из ссылки.
- А ты откель? - насмешливо спросил Нил Лаврентьевич.
- Да, но я уже получил паспорт. У меня было проходное до Кежмы, а там
мне выдали паспорт, и я могу ехать куда хочу.
В ответ на это заявление Нил Лаврентьевич неуверенно посмотрел на Сашу:
не видал еще людей, которые могут ехать куда хотят, видел только таких,
которые едут куда назначено.
- В комендатуру сходи, - заключил Нил Лаврентьевич и отвернулся к своим
мешкам.
- Нил Лаврентьевич, поймите, - убеждал его Саша, - в комендатуре со
мной не будут разговаривать. Скажут: у вас паспорт, вы - вольный человек,
сами решайте свои дела.
Нил Лаврентьевич ничего не ответил. Занимался своими мешками и
пакетами, даже головы не повернул.
У Саши противно засосало под ложечкой. Впервые со стыдом и отвращением
почувствовал страх, непреодолимый, унижающий. Вспотели ладони, взмокла
спина. Из-за такой нелепости он останется здесь. Почта уйдет, а он
останется. Застрянет в этой дыре. И неизвестно насколько. Идти в
комендатуру не только бессмысленно, но и опасно. В лучшем случае скажут:
"У вас паспорт, можете ехать куда хотите, сами устраивайте свои дела". В
худшем - задержат до выяснения личности, запросят Алферова, а то и
Красноярск.
Алферов хотел избавить его от хлопот и неожиданностей, связанных с
получением паспорта в незнакомом городе, но не учел, что здесь, в тайге,
от Иркутска до Красноярска, от Ангары до великого Сибирского пути, для
людей, освобожденных из ссылки или перемещающихся из одного места ссылки в
другое, есть только один документ - проходное свидетельство. И без этого
документа всякий ссыльный - беглец. А нести ответственность за беглеца
никто не желает. Повезешь, а тебе за это пришьют _пособничество_,
пособлял, значит, побегу.
Зря, наверное, он напомнил о себе Нилу Лаврентьевичу. Не напомнил, тот
бы и не подумал, что он ссыльный, - едет человек может, командировочный,
может, уполномоченный какой.
Нет, не подумал бы так Нил Лаврентьевич, сразу сообразил бы, что за
птица перед ним, глаз наметанный, и командировочные, и уполномоченный
так-то в поездку не напрашиваются. Все сообразил, пройдоха, и не хочет
связываться.
Стыдясь просительности своего тона, Саша жалобно проговорил:
- Неужели вы меня здесь бросите? Нил Лаврентьевич!
Голос его дрогнул. Он изнемогал от стыда, унижения, отчаяния. Все
уплывало, уходило из-под ног, уходила долгожданная свобода, все
оборачивалось совсем другим, неожиданным, непредвиденным.
- Ну, Нил Лаврентьевич!
Нил Лаврентьевич завязал мешок, выпрямился, посмотрел на Сашу,
отвернулся. Но в ту же секунду едва заметно скосился на девушку, сидевшую
за барьером.
Саша понял намек, подошел к барьеру, протянул паспорт:
- Девушка, можно мне с почтой добраться до Тайшета?
Девушка повертела в руках Сашин паспорт, вернула.
- Вы с Нилом Лаврентьевичем договаривайтесь. Нил Лаврентьевич, можете
взять попутчика?
- Перегружены сани-то.
- Я пешком пойду, - сказал Саша, - в сани только чемодан кину, он у
меня легкий.
- Наше дело сполнять, - пробормотал Нил Лаврентьевич, - везти так
везти, иттить так иттить.
Продувная бестия! Ему только это и надо было. Мол, все видели, он
ентого пассажира взял в дорогу не тайком, а принародно, не самовольно, а
по разрешению, и кому положено, тот документ проверил, опять же принародно
проверил, и документ оказался правильный, при паспорте пассажир, значит,
может ехать куды хошь.
И когда все решилось, Саша еще больше устыдился своей слабости. Чего
испугался? В крайнем случае бросил бы здесь чемодан и пошел вслед за
почтой. С пути небось не прогнали бы.
В ту минуту Саша не подумал, что без чемодана он точно бы выглядел
беглецом.


Выехали обозом: трое саней, среди них и кошевка Нила Лаврентьевича с
почтой. В передних санях сидела с детьми Сашина попутчица из Кежмы. С
Сашей не поздоровалась, не посмотрела на него, да и ни на кого не
смотрела, ни с кем не разговаривала.
Тайшетский тракт довольно широк, дорога наезженная, утоптанная, идти не
в пример легче, чем по берегу Ангары. И веселее - компания большая, хотя
каждый и ехал сам по себе.
Нил Лаврентьевич часто присаживался на облучок, видно, не так уже
тяжела поклажа, но Саше не предложил присесть ни разу.
Три года назад, не зимой, а весной, не этим путем, а другим, шел Саша
на Ангару. Кто остался из того этапа? Карцев умер, Соловейчик, наверное,
пропал в тайге. Володю Квачадзе отправили в Красноярск за новым сроком,
Ивашкин или "обангарился", или снова попал в эту мясорубку, а может быть,
и отпустили. Впрочем, по 58-й не так-то просто отпускают.
Но ведь его-то самого отпустили! Почему именно ему такая удача? Почему
именно он вырвался из этого адского и безнадежного круга? Алферов.
Но если его отпускать не следовало, мог ли Алферов это сделать
самостоятельно? Взял бы на себя такую ответственность?
Вряд ли! Тогда что же? Случайность. Нет, у _них_, в _их_ делах
случайностей не бывает.
Значит, все-таки Алферов?! По-видимому, он. Не будь Алферова, загремел
бы сейчас Саша, как и все остальные.
Благожелательное отношение Алферова он чувствовал все эти три года.
Сепаратор - вредительство, тут и двух мнений быть не может. Публичное
оскорбление председателя колхоза - это уже тянет на террор против
работников Советской власти. Даже Зида... Алферов знал об их связи, обязан
был принять меры, хотя бы перевести его в другую деревню. Не перевел.
Рисковал Алферов. И сейчас опять рискнул! Что подвигнуло его? Симпатия
к Саше? Смешно об этом думать! Алферов - кадровый чекист, лишенный
каких-либо сантиментов. Без санкции краевого управления НКВД дать справку
об окончании срока человеку, осужденному по 58-й статье... Да кто решится
на такое по нынешним временам?.. Вчера Алферов его освободил, а завтра
придет постановление о продлении срока или распоряжение доставить
ссыльного Панкратова в краевое управление. Что будет делать Алферов? Как и
чем отговорится?
Что же кроется за его поведением?
Оппозиция к тому, что делается в стране? Но тогда надо уйти из органов.
Тем более Алферов - философ, книги пишет, наверняка просился на научную
работу, значит, не отпустили, держат здесь, фактически в ссылке, правильно
говорил Всеволод Сергеевич: "Боюсь, он наш будущий, так сказать, коллега".
Может быть, как "будущий коллега", он так и ведет себя? Понимает свою
обреченность и хочет хоть последние дни прожить _человеком_. О Саше приказ
задержался, запоздал, Алферов понимал, что это случайность, и потому
торопил Сашу с отъездом и устроил ему паспорт прямо в Кежме, чтобы не
объясняться с милицией хотя бы в первые шесть месяцев жизни на воле. И дал
понять, что Сашина жизнь будет нелегка.
Что жизнь его будет нелегка, Саше стало ясно уже во Дворце. Почему
почтарь признал в нем ссыльного? Что-то, наверное, написано на его лице.
Может быть, люди чувствуют его неуверенность, его настороженность.
Так раздумывал Саша, шагая за обозом по Тайшетскому тракту. На передних
санях ехала с детьми молчаливая кежемская попутчица, и возчик у нее был
такой же молчаливый старичок. В середине обоза везли на розвальнях
поклажу, укрытую брезентом, сопровождали ее два мужика, то присаживались
на сани, то шагали рядом. На второй день к их саням Нил Лаврентьевич
привязал повод своей лошади, а сам шел позади саней, и мужики шли с ним
рядом: позади саней дорога свободная, широкая, можно идти втроем,
разговаривать.
Из их разговоров Саша узнал, что молчаливая попутчица, ехавшая с детьми
в передних санях, - жена секретаря Кежемского райкома партии,
арестованного в Красноярске прямо на заседании. "Из залы увезли", - сказал
один возчик. И вот жена его с детьми едет то ли в Красноярск, то ли в
Москву хлопотать за мужа, то ли куда-то в Россию к родным укрыться,
спрятаться, чтобы саму не посадили и детей бы не отобрали. И, как понял
Саша, не только этого секретаря райкома взяли, но и других секретарей, и
не только в их районе, но и в других районах, и не только секретарей
райкомов, но и многих работников райкомов и райисполкомов и всяких
районных учреждений. Приехал из Москвы большой начальник, собрал в
Красноярске собрание и прямо на собрании назвал "врагов энтих". И "энтих
врагов", значит, прямо с собрания и увезли в тюрьму Красноярскую.
Говорилось без злобы, но и без сожаления, без злорадства, но и без
сочувствия. Так, значит, надо, так, значит, приказал товарищ Сталин, так
устроено, так повелось "нонеча", никакой это не секрет, никакая не
новость, метут под метелку. И в газетах пишут о врагах, кругом, значит,
враги, куда ни глянь - всюду враги, вредители, шпионствуют, разорили
русский народ, а деревню уже давно разорили.
Саша опять вспомнил, как три года назад Нил Лаврентьевич говорил о
высланных сюда раскулаченных Хоть и притворялся, что понимает интересы
государства, но жалеючи говорил о несчастных людях, _повыдерганных_ с
родных мест и угнанных неизвестно куда и неизвестно за что, обреченных на
муки и страдания, сочувствовал несчастным детям, брошенным в снег,
понимал, что если и его постигнет та же участь, то защиты ему не от кого
ждать. Защищать его должна родная Советская власть, а она-то и будет
_выдергивать_ с родного места, вышлет и бросит с ребятишками в снег.
Сейчас, через три года, ничего этого в Ниле Лаврентьевиче Саша не
находил: ни сочувствия, ни ужаса, ни смятения, ни сострадания к женщине,
ехавшей с детьми в передних санях, ни к тем, арестованным в Красноярске, о
которых говорили мужики и которые были Нилу Лаврентьевичу знакомы. Почему
такая перемена? Потому, что тогда беда коснулась крестьян, а теперь
начальства, которое в то время и уничтожало крестьян? Раньше других
сажали, теперь их самих сажают. За что боролись, на то и напоролись?!
Но злорадства Саша не уловил. В чем тогда причина равнодушия?


Ехали долго, почти неделю, останавливались в деревнях и на ночлег, и на
обед, деревни здесь не в пример чаще по сравнению с дорогой, по которой
Саша этапом шел на Ангару. И потому за столом сидели дольше и в обед, и в
завтрак, не так торопились. Но об арестованных, посаженных, "выдернутых",
разговоров не вели, хотя и знали о них, и чем ближе к Тайшету, тем больше
было арестованных. Саша мельком слышал о лагерях в Тайшете и о беглых, что
прячутся в лесу, и дорога становилась небезопасной, чувствовалась
нервозность. И обозом шло уже не трое саней, а обоз тянулся длинный,
обгоняли их кошевки на резвых, сытых, не колхозных лошадях, в хорошей
упряжи, и сидели в тех кошевках по солдату, а то и по два, и человек в
гражданском - арестованный. Конвоиры сгоняли обоз с дороги, сани вязли в
снегу, кошевки проносились, возчики вытаскивали сани из снега, матерились
вслед конвойным.
Последняя ночевка в деревне перед самым Тайшетом. Не весь обоз
остановился. Некоторые возчики поехали в Тайшет - у кого там дом, а Нил
Лаврентьевич и мужики с поклажей, и жена бывшего секретаря райкома с
девочками, и еще несколько возчиков заночевали в ближней к Тайшету
деревне. Саша даже не узнал ее названия. Только из разговоров понял, что
Тайшет перегружен народом, все забито.
Из деревни выехали рано утром уже не обозом, каждый ехал сам по себе:
до Тайшета всего 12 километров.
На подходе к Тайшету, там, где от тракта отходила дорога в лес, два
верховых, за плечами винтовки, в руках - плетки, задержали транспорт.
- Пойди узнай, что там, - сказал Нил Лаврентьевич.
Кошевки, розвальни вытянулись вдоль дороги, сгрудились, заняли всю
ширину тракта. Обходя их, Саше пришлось местами идти по целине,
проваливаясь в снег. Почему заслон? Ищут кого-то? Проверяют документы?
Подойдя к передним саням, Саша понял причину задержки: навстречу из
Тайшета шла колонна заключенных - длинная, черная, безмолвная, по три
человека в ряд. С обеих сторон конвоиры с винтовками, овчарками на поводу.
Колонна подошла к перекрестку и остановилась. Теперь заключенные были
хорошо видны: в телогрейках, рваных пальто, просто лохмотьях, редко кто в
валенках, больше в бахилах, рваных ботинках, подвязанных веревкой, лаптях,
лица изможденные, небритые, худые, глаза голодные, кто в шапке, кто в
башлыке. Ничего подобного в своей жизни Саша не видел, ничего подобного не
мог себе представить.
Конвоиры забегали вдоль колонны:
- Сомкнись! Мать!.. Мать!.. Мать!.. Взяться за руки! Мать!" Мать!..
Мать!..
Колонна подтянулась, сжалась, уплотнилась.
Хрипло, с подвывом лаяли собаки, конвоиры прикладами подталкивали
людей. Колонна подтягивалась, сжималась. Лесная дорога была уже тракта,
для того и сбивали людей в плотную массу.
Раздалась команда, колонна двинулась, сворачивая в лес.
Саша насчитал пятьдесят два ряда - сто пятьдесят шесть человек.
Колонна прошла. За ней двинулись и верховые.
Дорога очистилась, движение возобновилось. А Саша все так же стоял на
месте, глядя вслед заключенным, пока не подъехала кошевка Нила
Лаврентьевича.



2

8 января 1937 года Сталин принял в Кремле немецкого писателя Лиона
Фейхтвангера.
Не лучшая кандидатура, не Ромен Роллан, не Бернард Шоу. Но специалисты
утверждают - на Западе популярен. Враг нацизма. Живет во Франции, в
эмиграции.
Некоторые его романы у нас изданы. Он успел прочитать "Еврея Зюса",
пробежал глазами "Семью Оппенгейм", перелистал "Безобразную герцогиню".
Бойко пишет. Главная его тема - евреи, поэтому и ненавидит Гитлера,
симпатизирует Советскому Союзу, видит в главного противника нацистской
Германии. Значит, может и должен правильно осветить процесс Пятакова -
Радека. Для этого и нужен. Надо проломить брешь в международном
общественном мнении. Там, на Западе, хотели открытого суда - они его
получили: Зиновьева и Каменева судили открыто. Опять не верят. Хорошо,
пусть на предстоящем суде присутствует их человек Пусть посмотрит, пусть
послушает, пусть засвидетельствует.
Сталин снова прочитал справку о Фейхтвангере. Пятьдесят два года.
Родился в Мюнхене, в еврейской буржуазной семье, окончил университет,
участвовал в мировой войне. Буржуазный интеллигент. Приложен длинный
список произведений. Если пойдет на процесс, если правильно его осветит,
издадим все его книги. И заплатим хорошо. От денег никто не отказывается.
Буржуазные интеллигенты особенно.
Процесс Пятакова - Радека должен пройти гладко. От чего зависит успех
показательного процесса? Прежде всего от правильного _отбора_. На суд
выводятся _только_ те, кто подписал протоколы допроса. Почему подписал:
физическое воздействие, моральная сломленность, страх за родных,
стремление выжить, попытка доказать свою преданность партии даже в роли
подсудимых - все это не имеет значения, народ верит признаниям. И еще одно
условие успеха: политические ошибки в прошлом, особенно если в этих
ошибках публично каялись.
Подсудимые уже подписали все, что от них требуется, и ОН приказал
начать суд 23 января. ОН лично выверил все протоколы допросов, своей рукой
внес необходимые поправки, исправления и дополнения, сделал более четкими
политические установки и в зависимости от этого дал оценку каждому
подсудимому. Следователи хотят показать свою юридическую подготовленность,
занимаются казуистикой. Надо прямее! Он так и сказал Вышинскому: "Не
давать говорить много... Цыкнуть. Не давать много болтать!"
Сразу сдался Сокольников. На первом допросе еще пытался вилять. Но ОН
на протоколе допроса _своей_ рукой написал: "Сокольников был информатором
английской разведки". Сокольникову это показали, и Сокольников сразу
сообразил, как себя вести, сразу понял, что ОН шутить не намерен,
испугался допросов, знал, _что это такое_. Или опасался за судьбу своей
молодой жены, увел ее от Серебрякова и вот, пожалуйста, оставит вдовой.
Истинная причина признания не имеет значения. Важно одно - помог
следствию. Согласился даже на очную ставку с Бухариным, друзья юности.
Сокольников, не моргнув глазом, все валил и валил на Бухарина, а тот,
бедняга, только лепетал: "Гриша, Гриша, что ты говоришь, Гриша?!" Комедия!
Пятаков продержался всего тридцать три дня. В Пятакове ОН и не
сомневался: еще до ареста просил разрешения лично расстрелять всех
приговоренных к высшей мере наказания, в том числе и свою бывшую жену,
просил опубликовать это заявление в печати. Человек, которого Ленин в
завещании прочил в вожди, вымаливает теперь должность обыкновенного
палача. Значит, кончен, опустошен, готов на все. Если просился в палачи, в
_исполнители_, значит, на власть больше не претендует. Но все, кого Ленин
упоминал в своем завещании, должны быть уничтожены.
Радек... Безусловно, ключевая фигура процесса. Самый известный на
Западе. Фейхтвангер будет его внимательно слушать. Тем более Радек скажет
такое, чего не сумеет сказать никто.
Радек, конечно, плут, но напуган до смерти, старается изо всех сил,
славословил ЕГО на каждом шагу, ни минуты не задумываясь, выдал Блюмкина,
приехавшего с письмом от Троцкого, поносил Троцкого на каждом углу. И,
главное, выполнял ЕГО поручения. Щекотливые поручения, есть доклады Радека
о переговорах с немцами, подписанные рукой Радека, без адресата, без
указания, что предназначаются ЕМУ. Вот и пусть на суде представит эти
разговоры как поручение Троцкого. Скажет как надо - сохранит голову, это
ему обещано. Артист первоклассный. Сыграет так, что любой Фейхтвангер
поверит. Что касается Берлина, то переговоры ведет теперь Канделаки,
работает в Берлине, встречается не с третьестепенными дипломатами, как
встречался Радек, а с главными руководителями рейха, с Герингом и Шахтом.
На таком уровне Радек не мог вести переговоры. А в Германию его посылать
было нельзя. Один раз поехал, сбрил для конспирации свои знаменитые бачки,
вернулся без бачков - вся Москва об этом говорила. Пришлось запустить
неофициальные версии: кожная болезнь, любовница потребовала, а он, болван,
сболтнул, будто ездил в Польшу. Но многие догадались. По агентурным
сведениям, вообще много болтал, восхищался организационными талантами
нацистов, силой их движения, энтузиазмом немецкого народа, даже
штурмовикам пел дифирамбы. Не знает меры. Дело не в восхищении, а в
реальной политике. Чужая страна может нравиться только в одном случае:
если она верный и надежный союзник. Германия _пока_ еще не союзник. Не
дипломат. Канделаки гораздо лучше. Радек больше не нужен. На следствии
сопротивлялся два месяца и восемнадцать дней, а когда была обещана жизнь,
понял, наконец, и 4 декабря начал давать нужные показания.
В тот же день нужные показания дали и самые упрямые - Муралов и
Серебряков.
Муралов держался дольше всех - семь с половиной месяцев. Крепкая
сволочь, вояка, "герой гражданской войны", верный приспешник Троцкого.
Серебряков тоже упрямился почти четыре месяца, тоже упорный.
"Гениальный рабочий" - так назвал его Ленин. Любил Владимир Ильич делать
такие комплименты рабочим и крестьянам. "Каждая кухарка должна уметь
управлять государством" - красиво звучит. Ну какая кухарка может управлять
государством? Хорошо, если управляется с кухней. Но звучит. И политически
выгодно: посади в президиум несколько работниц, всем женщинам кажется, что
они из этого президиума и управляют государством. И в Верховный Совет надо
будет ввести побольше доярок и ткачих. "Гениальный рабочий" Серебряков! Не
знает, что прокурор Вышинский, его сосед по даче на Николиной горе, эту
дачу уже прикарманил: одной рукой подписал ордер на арест Серебрякова,
другой - просьбу передать ему дачу врага народа Серебрякова. И передали.
Вышинский прохвост, мошенник и сукин сын. Уголовник Но респектабелен. Вот
какие бывают в природе сочетания. Европейский человек На Фейхтвангера и
других иностранцев-засранцев произведет хорошее впечатление.
Нет честных политических деятелей и не может быть. "Честность" - это
оттуда, из так называемых общечеловеческих ценностей, неприемлемых для
истинного политика, тем более для вождя. Вождь использует любой пригодный
человеческий материал, только так он может выполнять свою историческую
миссию. В оценке людей вождь руководствуется только одним: готовностью и
способностью выполнить ЕГО волю. Без претензий на сообщничество и
незаменимость. Во всем остальном исполнитель может быть бесчестен, лжив и
аморален. И чем он бесчестнее, лживее и аморальнее, тем легче будет от
него избавиться.



3

В кабинет вошел Поскребышев, прикрыл за собой дверь.
- Таль пришел, привел немецкого писателя Фейхтвангера.
- Я же вам приказывал ввести его без доклада.
На лице Поскребышева выразилось смятение. Но сказать, что такого
распоряжения Сталин не давал, не посмел.
- Пусть зайдут.
Поскребышев открыл дверь, впустил Фейхтвангера и заведующего отделом
печати Таля.
Сталин пошел навстречу Фейхтвангеру, пожал ему руку, окинул коротким
взглядом, обычным жестом пригласил сесть, обошел стол, сел сам, опять
пристально посмотрел Фейхтвангеру в глаза, опустил веки. Все строго,
замкнуто, даже сурово. Время улыбок еще не наступило, наступит по ходу
разговора. Насторожить, напугать, потом обласкать - испытанный прием,
сильно действует.
Типичное еврейское лицо, очки без оправы, среднего роста, подтянутый,
волосы с рыжинкой, немного выпячена нижняя губа.
Задача - расположить к себе этого человека и отправить в Дом союзов
слушать процесс. Если пойдет, то напишет хорошо: написать плохо - значит
дискредитировать ЕГО - главного противника Гитлера - для Фейхтвангера это
исключено. Важно, чтобы не уклонился, важно, чтобы _лично_
засвидетельствовал.
Приглашая к разговору, Сталин кивнул Талю.
- Господин Сталин слушает вас, - сказал Таль по-немецки и погладил
двумя пальцами левой руки, большим и указательным, свою узкую бородку. Как
называется такая бородка? Забыл.
Повернувшись к Талю, Фейхтвангер заговорил. Что-то длинное,
обстоятельное, с паузами, видимо, с повторениями.
Таль коротко перевел:
- Господин Фейхтвангер спрашивает, как вы представляете себе роль
писателя в социалистическом обществе?
И опять принялся теребить бородку.
Черт возьми, как же она называется?! И зачем сравнительно молодому
человеку борода? Усы - это для мужчины, это - признак мужественности, но
борода... Все уже сбрили свои бороды, а этот носит. Бухарин, Рыков,
Каменев тоже носили, Ленину подражали, Троцкому. Ну Калинин еще, под
мужичка работает. А вот Каганович, умница, сбрил бороду, только усы
оставил. ОН как-то посмотрел на его бороду, Каганович сразу понял - сбрил.
- Роль писателя велика в любом обществе, - спокойным, тихим голосом
начал Сталин, - мы признаем эту роль и понимаем ее значение. Вопрос в том,
на чьей стороне писатель, каким силам служит - реакционным или
прогрессивным.
Фейхтвангер заговорил по-немецки, Сталин услышал имя Гоголя и сразу
понял, о чем тот говорит.
- Но вот, например, Гоголь. По своей сути он был реакционный писатель,
а в Советском Союзе его широко издают и читают, - так перевел Таль слова
Фейхтвангера. И Сталин заметил: Таль возится с бородкой, только слушая или
обращаясь к Фейхтвангеру. Обращаясь к НЕМУ, он оставляет бородку в покое.
Но как же, черт возьми, она называется?
- Взгляды писателя - это одно, его объективная роль в обществе -
другое. Писатели редко бывают хорошими философами, - сказал Сталин.
- Толстой, - произнес Фейхтвангер.
Сталин не ответил. Немец должен знать, что ЕГО перебивать нельзя.
- Писатели редко бывают хорошими философами, - повторил Сталин, - так
же как философы редко бывают хорошими писателями. Для нас важны не личные
взгляды Гоголя, а объективная роль его произведений. Объективная роль
Гоголя заключалась в беспощадной критике и осуждении
помещичье-крепостнического строя царской России. Такая критика -
прогрессивная критика. Ведь мы уничтожили этот строй и создали новый. И
наши люди, особенно люди молодые, должны знать, почему мы это общество
уничтожили.
Он вдруг вспомнил, как называется эта проклятая узкая бородка -
"эспаньолка", вот какую задачу задал ему этот франтик Таль!
- Гоголь много сделал для критики старого строя. И сделал это не как
философ, а как художник, как писатель. Поэтому наш народ любит, ценит и
читает Гоголя.
Сталин замолчал. Сидел не поднимая век.
Фейхтвангер повернулся к Талю, намереваясь что-то сказать. Таль
легонько, незаметно для Сталина качнул головой. Фейхтвангер понял, что
молчание Сталина - всего лишь пауза.
- Что касается Толстого, - сказал наконец Сталин, - то его философия
оказалась несостоятельной. Могут ли немецкие антифашисты или испанские
республиканцы принять его теорию непротивления злу насилием? Не могут.
Толстой велик как писатель, как художник, описывавший жизнь народа, его
патриотический подвиг во время наполеоновского нашествия. На таких
примерах, на примерах защиты своего отечества, и должна воспитываться
молодежь. Но нам неинтересна философия Толстого, как он ее излагает в
своих философских сочинениях. И в своих романах он часто поучает,
наставляет и тем снижает художественную ценность своих романов.
Он поднял глаза. Таль переводил. Фейхтвангер напряженно слушал, изредка
кивая головой в знак того, что понимает. Когда Таль кончил, Фейхтвангер
посмотрел на Сталина, взглядом прося у него разрешения задать следующий
вопрос. И уловил на ЕГО лице, в ЕГО ответном взгляде разрешение. И Сталин
убедился, что контакт между ними возник ОН умел это делать: своим видом
дать понять: хочет он слушать или не хочет, разрешает ОН говорить или не
разрешает.
Таль перевел, что Фейхтвангер полностью согласен со словами Сталина.
Однако его интересует, какова роль в этом плане именно советских
писателей: должны ли они принадлежать к правящему классу, должны ли
обладать коммунистическим мировоззрением, какова свобода слова и свобода
литературы в Советском Союзе?
- Писатели - один из отрядов интеллигенции, - ответил Сталин, - а
интеллигенция - это не класс, а социальная прослойка между буржуазией и
пролетариатом. Иногда она служит буржуазии, иногда пролетариату Но,
повторяю, личные взгляды писателя - это одно, объективная роль его
произведений - совсем другое. У нас есть писатели, которые на словах за
рабочий класс, за Советскую власть, даже являются членами партии, но в
своих произведениях не могут выразить интересы пролетариата. Наоборот, их
мнимая левизна, их мнимая прогрессивность отражают мелкобуржуазную стихию.
И есть другие писатели, выходцы из класса буржуазии, даже из дворянства,
но они своим творчеством служат делу пролетариата. Талант поднял их до
вершин понимания исторического процесса. За примерами недалеко ходить.
Толстой, не тот, которого вы упоминали, а другой - Алексей Толстой, граф,
эмигрант, не принявший сразу Октябрьской революции, а как он работает на
общее дело?! Хорошо работает, поэтому у нас его читают и почитают.
Сталин говорил, как всегда, медленно, тихо, с длинными паузами, во
время которых Таль переводил только что произнесенную фразу Он сидел
бочком на стуле, чуть подавшись вперед, чтобы не пропустить ни одного
сталинского слова.
- Можно ли понять вас так, что писатели, творчество которых не служит
пролетариату, не могут публиковать своих произведений?
- Нет, - ответил Сталин, - так понимать нельзя, так понимать неверно.
Перед нами реальная угроза войны с фашизмом. И естественно, что
героический лейтмотив в творчестве писателей - главный, он соответствует
духу народа, его настроениям, его требованиям. Но наряду с этим у нас есть
авторы, которые даже не касаются героической темы, которые не думают о
читателе, не считаются с читателем, с его потребностями, вкусами,
желаниями. У нас есть крупный лирический поэт, творчество которого не
только не служит