улся Сталин, - остальные ничего
не стоят.
- Остальные - исполнители, - осторожно сказал Ежов.
Как бы не слыша его ответа, Сталин продолжил:
- Привезли почти четыреста человек, а сумели уломать только
шестнадцать. Хорошая работа, ничего не скажешь.
Ежов прекрасно понимал, что эти упреки направлены в адрес Ягоды,
понимал также, что Сталин ждет его реакции на свои слова, но, какой именно
реакции, еще не учуял.
- Миронов и Молчанов хорошие работники, особенно Миронов, - продолжал
Сталин, - но они формалисты, крючкотворы, протокол для них все! Почему
протокол для них все? Протоколом хотят себя застраховать, в случае чего
оправдаться протоколом, выйти сухими из воды. А "в случае чего",
спрашивается? Какого такого "случая" они боятся? Падения Советской власти?
Ну, если Советская власть падет, то их первых же и повесят, никакими
протоколами они не оправдаются, никто в их протоколы не посмотрит. Чего же
они боятся? Смены партийного руководства? На этот случай они себя
страхуют? По-видимому, так, именно на этот случай они себя и страхуют. Тем
более они люди Ягоды. А Ягода _надеется_ на смену руководства, уверен в
смене руководства.
Сталин подошел к столу, ближе придвинул к нему стулья, на которых
только что сидели Ягода и его помощники.
- Но пусть проведет этот процесс, мешать ему не надо. Однако он должен
на этом процессе подготовить и следующий. На этом процессе надо покончить
с зиновьевцами, на следующем - с троцкистами... Пусть назовут имена...
Имена, имена и еще раз имена. Они должны понять: чем больше видных людей
из троцкистов они будут называть, тем больше укрепляется их версия о
Троцком, тем большую помощь окажут они суду, тем больше у них шансов
сохранить жизнь. Повторяю: имена, имена, еще раз имена. Чем имя крупнее,
тем лучше. Я думаю, вам следует постепенно забирать следствие в свои руки.
Ягода - ненадежный человек. Но, повторяю, этот процесс, процесс Зиновьева
и Каменева, он должен довести до конца.



25

Попытки сломить бывших оппозиционеров результатов не дали. Из
четырехсот человек, доставленных из тюрем, лагерей и ссылок, нужные
показания дали только двое: Дрейцер - бывший начальник личной охраны
Троцкого, отошедший от оппозиции еще в 1927 году, и Гольцман,
ответственный работник Наркоминдела. И этих двух свидетелей тоже было
мало. Для того чтобы доказать, что Троцкий из-за границы руководил
террористическим центром в СССР, пришлось пожертвовать четырьмя немецкими
коммунистами, приехавшими в Москву накануне прихода Гитлера к власти. Это
были Фриц Давид, в прошлом сотрудник главного органа немецкой компартии
газеты "Роте Фане", Конон Берман-Юрин, в прошлом советский корреспондент в
Германии, и однофамильцы Натан Лурье и Моисей Лурье, первый - хирург,
второй - ученый. Всем четверым объявили, что они должны выполнить свой
партийный долг и дать нужные показания. Естественно, взамен им была
обещана жизнь.
С такими силами следственные группы повели наступление на семерых
главных обвиняемых: Зиновьева, Каменева, Бакаева, Евдокимова - бывших
зиновьевцев, и Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна - бывших троцкистов.
Трудность с бывшими троцкистами заключалась еще в том, что они, как,
например, Иван Никитич Смирнов, с 1 января 1933 года находились в
заключении и тем доказали свое алиби. Как могли они из тюрьмы руководить
террористической деятельностью?
Но Сталин не пожелал считаться с этим.
- Смирнова вести вместе с Мрачковским, - приказал он.
Нетрудно было догадаться, почему именно Смирнова хочет расстрелять
Сталин. Иван Никитич Смирнов, в прошлом рабочий, вступил в партию в 1899
году, в возрасте 17 лет, активный революционер-подпольщик, много лет
проведший в царских тюрьмах и ссылке, победитель Колчака в гражданской
войне, пользовался громадным авторитетом в партии, хотя и примыкал
некоторое время к оппозиции, от которой отошел в 1929 году. Но в свое
время он настаивал на выполнении требования Ленина о смещении Сталина с
должности Генсека. Добившись признаний Смирнова, Сталин придаст суду
большую убедительность и удовлетворит свойственное ему чувство мести.
Указание Сталина, чтобы Ивана Никитича Смирнова вели вместе с Сергеем
Мрачковским, было понято в том смысле, что их личная дружба, возникшая еще
в гражданскую войну и не прерванная, несмотря на тюрьмы, должна быть
представлена как дружба сообщников. К тому же Мрачковский находился под
влиянием Смирнова, и если Смирнов сдастся, то сдастся и Мрачковский. Этой
информацией и руководствовался Слуцкий, которому было поручено дело.
Слуцкий был чиновником высокого ранга, начальником иностранного отдела,
и, следовательно, мог говорить от имени руководства НКВД. Никакие жесткие
меры следствия таких людей, как Смирнов и Мрачковский, не сломят, ими
должен заниматься человек лживый, хитрый, способный расположить к себе
подсудимых, внушить доверие. Таким и был Слуцкий, артист по природе,
умевший изображать доброту и искренность.
Однако на предъявленное ему обвинение в террористической деятельности
Смирнов ответил:
- Этот номер не пройдет. Я с 1 января 1933 года в тюрьме, и вы против
меня ничего не докажете.
- Мы ничего и не будем доказывать, Иван Никитич, - мягко сказал
Слуцкий, - если вы не сознаетесь, вас расстреляют без суда, постановлением
ОСО. А на суде другие подсудимые заклеймят вас как террориста и убийцу,
таким вас и запомнит советский народ. А если вы выполните предложение
Политбюро, поможете партии окончательно разоблачить Троцкого, то вам
сохранят жизнь, со временем дадут достойную вас работу, и все в конце
концов забудется.
Смирнов молча, насмешливо смотрел на него.
- Вы мне не верите? - спросил Слуцкий.
Не отвечая ни слова, Смирнов продолжал насмешливо смотреть на него.
- Иван Никитич, - возможно ласковее сказал Слуцкий, - с 27-го года вы
боретесь с партией, скоро уже десять лет. Да, в 1929 году вы отошли от
оппозиции, но вы не разоружились до конца. И вот десять лет вы не
участвуете в строительстве социализма, десять лет вы изолированы от
общества, от народа, вы, гордость партии, гордость рабочего класса, вы в
тюрьме, в ссылках. А ведь у вас есть шанс одним ударом освободиться от
этого кошмара. Подумайте, Иван Никитич! Вы подошли к последней черте,
поверьте мне, к последней. Неужели вы хотите бесславно кончить такую
героическую жизнь? Из-за кого? Из-за Льва Давидовича? Но его дело
проиграно. Ведь вы формально уже порвали с оппозицией, формально...
Порвите фактически! Помогите партии окончательно сокрушить Троцкого. Для
этого вам придется признаваться в кое-каких неприятных вещах, в позорных
вещах, более того, в вещах, к которым вы не имели никакого отношения, я
это знаю. Но другого выхода нет. Если вы хотите снова обрести доверие
партии, надо перед ней окончательно разоружиться, разоружиться только
одной ценой - признать то, что требует следователь, другой цены нет и не
будет. Подумайте, Иван Никитич! Умоляю вас. Вы даже не представляете
степени моего уважения к вам, моего преклонения перед вами. Мне страшно за
вас, Иван Никитич. Я понимаю, вы обижены, вы обозлены, вы дорожите своей
честью, но для коммуниста высшая честь - это защищать интересы партии,
смиритесь перед партией, Иван Никитич, смиритесь, иначе смерть, бесславная
смерть, - он указал пальцем на пол, - там, в подвале. Кому это нужно, Иван
Никитич?
Смирнов продолжал, чуть усмехаясь, смотреть на Слуцкого, не отвечал ни
слова.
- Ну что ж, - вздохнул Слуцкий, - я вам все сказал, Иван Никитич,
поверьте мне, все! Я сказал вам гораздо больше того, что имел право
говорить, я многое взял на себя. И я снова повторяю: или вы публично
разоружитесь, честным признанием выполнив свой долг коммуниста, и
останетесь живы, а когда есть жизнь, то все еще впереди. Если же вы не
разоружитесь, то будете расстреляны, а ваше имя будет обесчещено на суде,
вы умрете как враг Советской власти.
На лице Ивана Никитича точно застыла презрительная усмешка, с которой
он смотрел на Слуцкого, не считая даже нужным отвечать ему.
Неудача Слуцкого вызвала недовольство Ягоды, Агранова и Молчанова
прежде всего потому, что Слуцкий ослушался товарища Сталина. Товарищ
Сталин ясно сказал: "Связать его с Мрачковским". Что это значило? Это
значило, что товарищ Сталин указал на слабое звено в этой паре -
Мрачковский. Значит, с него надо было начинать, а не со Смирнова, как
начал Слуцкий.
Слуцкий поторопился исправить ошибку, хотя в душе опасался, что с
Мрачковским будет еще сложнее, чем со Смирновым.
Смирнов - человек талантливый, высокообразованный, хотя и самоучка,
Мрачковский - храбрый от природы, но вспыльчивый, грубый. При арестах
дрался, его связывали, сажали в карцер, в общем, трудный подследственный.
Слуцкий, будучи трусом, решил с Мрачковским действовать корректно, но
строго официально, даже формально. Он изложил ему суть дела, сказал, что
Политбюро решило раз и навсегда покончить с Троцким, что в современных
условиях это совершенно необходимо, другого выхода нет и Мрачковскому
дается выбор: или помочь партии и тем восстановить себя в ее рядах, или
быть уничтоженным как сторонник Троцкого. Он добавил, что Киров убит по
приказу Троцкого (что было неправдой), Зиновьев и Каменев в этом уже
сознались (что тоже было неправдой), упорствует только Смирнов Иван
Никитич (что было правдой и придавало видимость правды предыдущим
утверждениям Слуцкого). Таким образом, Мрачковскому предоставляется выбор:
или с партией против Троцкого, и тогда жизнь и будущее, или со Смирновым
за Троцкого и против партии, и тогда ни жизни, ни будущего. Он, Слуцкий,
лично представляет здесь лишь следствие и говорит Мрачковскому то, что
обязан говорить по службе. Но если Мрачковский не возражает, то он,
Слуцкий, посмеет высказать и свое личное мнение.
- Говорите, - ответил Мрачковский.
- Сергей Витальевич, - проникновенно произнес Слуцкий, - вы герой
гражданской войны, таким вас знает народ, страна, партия. Вы великий
военачальник и, если бы вы не ушли в оппозицию, вы сейчас были бы
наверняка одним из руководителей нашей армии. Безусловно, если вы
подчинитесь нашим требованиям, вам придется пережить на суде несколько
неприятных дней. Но потом... Потом, Сергей Витальевич, предстоит война. Вы
ведь хорошо знаете, к чему готовится Гитлер. И, когда начнется война, вы,
Сергей Витальевич, займете достойное место в защите страны, место,
соответствующее вашим способностям, знаниям, опыту и талантам. А эти
несколько дней на суде, кто о них вспомнит? А если и вспомнит, то лишь как
еще об одном свидетельстве вашего мужества, вашей верности партии и
беззаветной преданности ее идеалам. Мне трудно произнести слова, которые
мне предстоит произнести, но я обязан это сделать: перед вами выбор -
славная жизнь или бесславная смерть.
- Что я должен подписать? - мрачно спросил Мрачковский.


Мрачковский не только дал нужные показания, но и взялся уговорить Ивана
Никитича Смирнова. Но это ему не удалось. На очной ставке Смирнов обозвал
Мрачковского трусом и отказался с ним разговаривать.
Взбешенный Мрачковский дал дополнительные показания против Смирнова:
якобы еще в 1932 году на тайном совещании Смирнов предложил объединиться с
зиновьевцами и перейти к тактике террора.
Таким образом, к показаниям Ольберга и Рейнгольда против Смирнова также
присоединились показания его ближайшего друга Мрачковского. Этого было,
может быть, достаточно, чтобы вытащить Смирнова на процесс, но
недостаточно, чтобы заставить его в чем-то признаться.


После неудачи Слуцкого Смирнова передали Гаю, начальнику особого
отдела, ведавшему агентурно-осведомительским аппаратом и "оперативной
техникой", которую здесь называли ласковым именем "Надюша", от ее кодового
названия "мероприятие Н".
Гай был человек циничный и жестокий. Как-то, получая от него указания о
допросе троцкиста, знавшего Смирнова, Шарок сказал, что хочет сначала
составить вопросник.
Гай презрительно посмотрел на него и спросил:
- Хотите познакомиться с моим вопросником?
- Да, конечно.
Гай вытащил из ящика стола резиновую милицейскую палку, покрутил ею в
воздухе.
- Вот мой единственный вопросник. И вам советую обзавестись таким же.
Но это было еще до официального указания Сталина о применении
физических методов воздействия, и держать в столе такой "вопросник" Шарок
побоялся.
Гай сразу без обиняков объявил Смирнову, что тот полностью изобличен
показаниями не только Ольберга, Рейнгольда, Дрейцера, Гольцмана и
Мрачковского, но и Зиновьева и Каменева (на этот раз это было правдой -
Зиновьев и Каменев уже показания дали) и ему остается только подтвердить
их показания и признать свою вину.
В подтверждение своих слов Гай протянул Смирнову протоколы допроса
Зиновьева и Каменева.
- Почитайте.
Однако Смирнов отказался их читать.
- Вы все можете, - ответил он, - можете даже положить передо мной
Евангелие от Матфея, где он свидетельствует, что я террорист. Типографий
для этого у вас достаточно.
- Не верите? - усмехнулся Гай. - Сейчас поверите.
Он поднял трубку внутреннего телефона, говорил с кем-то мало понятными
Смирнову фразами, положил трубку, потом стал что-то писать, не обращая
внимания на Ивана Никитича.
В дверь постучали.
- Войдите! - крикнул Тай.
Дверь открылась. Сопровождаемый караульным, в комнату вошел человек, в
котором Смирнов не сразу узнал Зиновьева, он едва держался на ногах,
тяжело дышал, лицо больное, одутловатое.
Поддерживаемый караульным, он опустился на стул.
- Гражданин Зиновьев, - сказал Гай, - вы подтверждаете данные вами на
следствии показания относительно участия Смирнова Ивана Никитича в
террористической деятельности "Объединенного троцкистско-зиновьевского
центра"?
- Подтверждаю, - еле слышно проговорил Зиновьев.
- А вот гражданин Смирнов отрицает, - сказал Гай.
Зиновьев поднял усталые глаза на Смирнова, тихо сказал:
- Иван Никитич, нужно рассуждать политически. Если мы пойдем навстречу
Кобе, Коба пойдет навстречу нам. Это откроет нам дверь в партию.
- На тот свет он откроет нам дверь, - ответил Смирнов, - ты Кобу не
знаешь? Ты веришь ему? Он лжец и обманщик. Он затеял все это дело, чтобы
нас уничтожить.
- Не уверен, - прошептал Зиновьев, - но если ты не пойдешь ему
навстречу, то тебя он уничтожит наверняка.
- Предпочитаю умереть честным человеком, а не лжецом, трусом и
продажной собакой.
После этой перебранки Гай составил протокол очной ставки, в котором
Зиновьев подтверждал свои показания насчет участия Смирнова в терроре, на
что Смирнов каждый раз отвечал: отрицаю, отрицаю, отрицаю.
Зиновьева увели.
Гай аккуратно сложил бумаги на столе, потом переложил несколько листков
и как бы между прочим спросил:
- Сафонову знаете?
Иван Никитич в первый раз поднял голову.
- Сафонова, - повторил Гай, - вам известно это имя?
- Да. Это моя бывшая жена.
- Тогда почитайте вот это.
Гай положил перед Смирновым заявление Сафоновой, в котором она
утверждала, что в конце 1932 года, то есть когда Смирнов еще не сидел в
тюрьме, он получил от Троцкого директиву об организации террора против
руководителей партии и правительства.
- И это вы могли сочинить, - Смирнов бросил на стол бумагу.
Гай нажал на кнопку звонка и приказал караульному ввести свидетельницу
Сафонову.
Сафонова вошла, Смирнов не видел ее уже много лет, но эта женщина была
когда-то его женой, они расстались добрыми друзьями и оставались добрыми
друзьями.
Гай указал ей на стул, она села и заплакала. Смирнов никогда не видел
свою бывшую жену плачущей. Сильная была когда-то женщина. Она плакала, не
могла остановиться, и Гай ее не останавливал - пусть плачет, чем дольше
будет плакать, тем лучше. Наконец Сафонова справилась с собой, вытерла
слезы.
Смирнов кивнул на заявление.
- Твое?
Она опять всхлипнула, вытерла глаза, прерывающимся голосом заговорила:
- Иван! У нас нет другого выхода. Ни у тебя, ни у Розы (она назвала имя
нынешней жены Смирнова), ни у Ольги (так звали дочь Смирнова). Только ты
можешь спасти наши жизни - подчинись Политбюро. Ведь всем ясно: процесс
этот направлен против Троцкого. Даже Зиновьев и Каменев это поняли. Если
ты выйдешь на суд, то тебя увидит весь мир и тебя тогда не расстреляют, а
если не выйдешь, то расстреляют и тебя, и нас, и никто об этом не узнает.
Смирнов молча слушал. И эту женщину он когда-то уважал, стойкая,
принципиальная, непримиримая, бесстрашная, и вот как ее согнули - баба,
простая, насмерть перепуганная баба.
- Уведите эту дуру! - сказал Смирнов.
- Не хотите с ней разговаривать, - усмехнулся Гай, - ну что ж, дело
ваше.
Он снова вызвал караульного, кивнул на Сафонову.
- Уведите!
- Иван!
- Убирайся! - оборвал ее Иван Никитич.
Когда Сафонову увели, Гай сказал:
- Грубо вы разговариваете с людьми, Смирнов!
Иван Никитич молчал.
- Не забывайте, у вас ведь есть еще родственники. Неужели вы и с ними
будете так говорить?
Иван Никитич молчал. Он не понимал, о чем говорит Гай. Сафонова -
бывший член партии, политический деятель, но семья? Жена его Роза -
беспартийная, дочь - студентка, какое отношение имеют они к его делу?
Об этом Иван Никитич узнал через десять минут. Его вели по коридору
тюрьмы, и Вдруг в конце коридора он увидел свою дочь Ольгу. Ее,
истерзанную, с растрепанными волосами, в порванном платье, держали за руки
два дюжих конвоира. Ольга, видно, не узнала Ивана Никитича, не кинулась к
нему, кинулся к ней сам Иван Никитич, но сопровождавший его конвоир
схватил его сзади железной хваткой. Ольгу тут же втащили в камеру, дверь
захлопнулась.
Иван Никитич пытался вырваться, но конвоиры втолкнули его в камеру,
бросили на пол.
Щелкнул замок. Иван Никитич поднялся, застучал в дверь.
Открылся глазок, в нем показалось лицо коридорного.
- Чего стучите?
- Ведите меня обратно к следователю!
- С корпусным говорите.
- Давайте корпусного!
Окошко захлопнулось.
Иван Никитич сел на койку. Вот чем угрожал ему этот негодяй Гай. Такой
же уголовник, как и их вожак Сталин. Недаром Сталин в тюрьмах дружил с
уголовниками. Но с дочерью они еще ничего не сделали, они только угрожают,
показывают ему, к чему может привести его упорство, мол, знай, что ожидает
твою дочь. Нужно взять себя в руки. Они понимают: если пойдут на такое, то
после этого уже никогда ничего от него не добьются, пока они только
угрожают, угрожают дочерью, потом будут угрожать женой. Но угроза может
перейти в действие. И самого расстреляют без суда и следствия. Его жизнь
кончена, подпишет - не подпишет, жизнь кончена. Сталин его расстреляет,
это ясно. Значит, надо спасать жену и дочь. Надо что-то уступить. Они
согласятся и на малое. Он им слишком нужен. Без него нет троцкистской
части их так называемого "Объединенного центра". Зиновьев и Каменев у них
в кармане, это следовало ожидать - девять лет они каются во всех грехах,
покаются и в новых, покаются, в чем им прикажут. Но он, всегда знавший
цену Сталину, никогда не каялся. Он отошел от оппозиции в 1929 году,
решив, что Сталин встает на путь, который предлагала оппозиция, на путь
борьбы с правой опасностью, и в этих условиях следует работать для партии.
Он быстро понял свою ошибку: Сталин, как всегда, маневрировал,
ликвидировав оппозицию политически, он всех бывших оппозиционеров упрятал
в тюрьму. Теперь он хочет их уничтожить физически. И он, Смирнов, будет
уничтожен. Но он обязан спасти семью. Для этого выйдет на суд. И этим хоть
в какой-то степени уменьшит ложь, которую обрушат на него покорные
подсудимые и продажные свидетели.
Смирнов заявил Гаю, что он согласен признать, будто Троцкий в 1932 году
дал установку о терроре. Но он, Смирнов, сидевший в тюрьме, никакого
участия в терроре не принимал и, участвовали ли в терроре другие
обвиняемые, не знает. Взамен он требует, чтобы его дочь немедленно вернули
домой и чтобы ему дали возможность в этом убедиться.
Гай эти условия принял. Часа через два Смирнова снова вызвали к Гаю, и
тот предложил ему позвонить домой. Смирнов позвонил. Подошла жена, потом
взяла трубку дочь. На их вопрос, что с ним, Смирнов ответил:
- Все в порядке.
В присутствии Гая из его кабинета Смирнов звонил каждый день и
убеждался, что жена и дочь дома.



26

В приемном пункте их было трое, три женщины: одна на приемке белья,
другая на выдаче, третья на выписке квитанций и получении денег.
Софью Александровну сразу поставили на выдачу белья - работу трудную и
нервную. Пачки белья тяжелые, объяснения с клиентами мучительные: то
чего-то не хватало, то белье порвали или посадили пятно, то вместо майки в
пакет клали чужие трусы. Во многом была виновата фабрика, но и Люся,
приемщица, тоже: невнимательно просматривала белье, пропускала дефекты,
которые надо было отметить в квитанции.
Тамара Федоровна, пожилая, суровая, немногословная женщина, сидевшая на
выписке квитанций и получении денег и считавшаяся здесь как бы старшей,
делала ей иногда замечания.
В ответ Люся, молодая девчонка, фыркала:
- Буду я ихние засранные кальсоны обнюхивать!
Отдувалась Софья Александровна. Огрызаться она не умела, да и не могла
оспаривать очевидное, сразу подписывала акт о недостаче или браке.
Заведующий Яков Григорьевич был этим очень недоволен, глядел исподлобья,
сутулый, мрачный, молча выслушивал объяснения Тамары Федоровны, неуверенно
обмакивал перо в чернильницу, тупо смотрел в сводку, потом выводил
загогулину, означавшую его подпись.
Прежде чем подписать документы на недостачу или на брак, он
подозрительно их разглядывал, даже с обратной стороны - нет ли какого
подвоха, потом говорил Софье Александровне:
- До вас никогда не было жалоб.
- Но ведь не я порчу белье, - защищалась Софья Александровна.
- Капризам потакаете, - он брал в руки какую-нибудь скатерть. - Разве
это пятно, его и не видно вовсе, а вы объяснить клиенту не хотите. На меня
сваливаете, я должен фабрике претензии предъявлять, работать должен за
вас.
И так каждый день. И чем дальше, тем больше придирок и тем грубее они
становились.
После ухода Якова Григорьевича Софья Александровна брала под язык
таблетку нитроглицерина, опускалась на табурет, тяжело дышала. Тамара
Федоровна молча вставала, сама отпускала белье.
- Спасибо, Тамара Федоровна, мне уже легче.
Софья Александровна поднималась, становилась к прилавку. Она пыталась
как-то уговаривать клиентов, но те и слышать не хотели, скандалили еще
яростнее, ругались, в книге жалоб писали не только о плохом качестве, но и
о грубости и невнимательности персонала.
- Жалуются на вас, - мрачно говорил Яков Григорьевич, - придется
взыскание наложить.
- Знаете что, - ответила Софья Александровна, - мне эта работа тяжела,
у меня больное сердце, освободите меня.
- Если больны, надо инвалидность сначала получить.
- Можете освободить по собственному желанию, - вмешалась вдруг Тамара
Федоровна.
- А заменить кем?
- Думайте! На то вы и заведующий, чтобы думать. Видите, человек
пожилой, больной, что вы над ним издеваетесь?!
- Ну, ну, вы не больно-то, Тамара Федоровна, знаете, кого защищаете? Ее
же никуда не возьмут, у нее сын в лагере.
- Он не в лагере... - начала Софья Александровна.
Но Тамара Федоровна перебила ее:
- Возьмут или не возьмут - ее забота. А издеваться над трудящимся
человеком не имеете права, при Советской власти живем!
- Кто, кто издевается? - сбавил тон Яков Григорьевич.
- Вы! Вы издеваетесь. Мы это подтвердим.
Яков Григорьевич мрачно бросил Софье Александровне:
- Подавайте заявление по собственному желанию.


Так кончилась служба Софьи Александровны в прачечной.
Вопрос о новой работе обсуждался Софьей Александровной с сестрами Верой
и Полиной, с соседкой по подъезду старой армянкой Маргаритой Артемовной и,
конечно, с Варей.
Варя была рада тому, что Софья Александровна ушла из прачечной.
- Вам нужна спокойная, сидячая работа.
- А где найти ее?
- Будем искать.
Прежде всего Варя подумала о Вике Марасевич. У той масса влиятельных
знакомых - могут помочь. Да и отец ее профессор Марасевич консультирует в
поликлинике в Гагаринском переулке, может быть, устроит Софью
Александровну в регистратуру. Это было бы замечательно - поликлиника
рядом.
Варя позвонила Вике. Трубку взял Вадим, Варя сразу узнала его голос.
- Здравствуй, Вадим...
- Здравствуйте... Кто это?
- Это Варя Иванова, помнишь такую? Сестра Нины.
- А... - протянул Вадим и сухо добавил: - Слушаю вас.
- Мне нужна Вика.
- Вики нет.
- А когда будет?
- Никогда. Она не живет больше в Москве.
- Ах, так.
- Да, так. Всего хорошего. Привет Нине.
И положил трубку.
По-хамски разговаривал. Странно. Что-нибудь с Викой случилось?
Посадили? С мужем ее, Архитектором, как будто все в порядке, имя его
мелькает... Что же с Викой?
Позже Варя узнала, что Вика вышла замуж и уехала за границу.
Но в тот момент отсутствие Вики ее огорчило - могла бы, конечно,
помочь.
Варя обратилась за помощью даже к Зое. Зоина мама работала билетершей в
кинотеатре "Карнавал". Может быть, нужна еще билетерша?
Зоя горячо принялась за хлопоты. Надеялась, что ее участие поможет
восстановить дружбу с Варей, каждый день сообщала Варе обнадеживающие
новости: в "Карнавале", правда, ничего пока не выходит, но намечается
место в "Арсе", в их доме, это будет совсем прекрасно. Потом оказалось,
что в "Арсе" пока ничего не получается, но есть место в кинотеатре
"Художественный" на Арбатской площади. Зоина мама знает всех директоров
кинотеатров, у нее большие знакомства в этом мире. Потом возник кинотеатр
"Прага", тоже у Арбатской площади... Потом кинотеатр "Унион" у Никитских
ворот...
Прошло две недели, и Варя перестала верить Зойкиной болтовне - боится
признаться, что ничего у нее не получается.
Придется просить Игоря Владимировича. Не хотелось приобщать его к делу,
связанному с _Сашиной_ матерью. Но другого выхода не было.
- У меня есть знакомая, - сказала Варя, - живет в нашем доме, одинокая
пожилая женщина, честная, добрая и порядочная. С мужем она давно
разошлась, сын ее в позапрошлом году арестован. Жить ей не на что. Женщина
образованная, окончила гимназию и может выполнять любую канцелярскую
работу Нельзя ли ее устроить куда-нибудь к нам или в другую проектную
организацию? Конечно, где-нибудь недалеко от Арбата, вы ведь знаете, что в
трамваях творится.
- У нас? - переспросил Игорь Владимирович. - Но, Варенька,
строительство гостиницы закончено, наше бюро переходит на проектирование
других объектов. Возможна реорганизация, об этом поговаривают, когда это
решится, тогда можно будет попытаться что-то сделать. Что касается другого
места, я... - он задумался, - я попытаюсь поспрашивать. Что она может
делать, эта ваша протеже? Кстати, как фамилия?
- Панкратова Софья Александровна.
Он записал на календаре.
- Так что она может делать?
- Любую канцелярскую работу. Подшивать бумаги, регистрировать, может
быть секретарем у кого-нибудь - она очень аккуратный и обязательный
человек. Счетоводом, кассиром. Нет, кассиром не надо. Может просчитаться с
деньгами. Регистратором.
- Какая-нибудь профессия у нее есть?
- Право, не знаю. Последнее время она работала в прачечной, но это была
случайная работа. Просто близко от дома.
- Я попытаюсь что-нибудь узнать, - сказал Игорь Владимирович, - но
думаю, что более реально - подождать, когда у нас пройдет реорганизация и
утвердят новые штаты. Я вижу, вы очень заинтересованы в судьбе этой
женщины, - улыбнулся Игорь Владимирович.
- Да, - сказала Варя, - она близкий мне человек.
И добавила:
- Она в большой беде. Ей надо помочь.
Вечером Варя рассказала Софье Александровне о своем разговоре с Игорем
Владимировичем. Она не слишком верила в реальность этого варианта, но ей
хотелось подбодрить Софью Александровну, вселить в нее надежду.
- Кстати, Софья Александровна, у вас есть какая-нибудь профессия?
- Профессия? Нет у меня определенной профессии, Варечка. Кончила
гимназию... В каком? В 1910 году. Ну, думала поступить в консерваторию...
Голос у меня был. Но вышла замуж, родился Сашенька. Потом война,
революция. Когда Саша подрос, наверно так в двадцать втором, двадцать
третьем, я работала, вернее, подрабатывала. Понимаешь, Павел Николаевич,
Сашин отец, человек очень пунктуальный, требовательный, все должно быть ко
времени - и завтрак, и обед, и ужин. И в доме чтобы был порядок. И чтобы
все было выстирано, выглажено. Поэтому на постоянную работу я не могла
устраиваться, я бы поздно приходила домой. Я искала работу, чтобы не очень
отрываться от дома. Одно время распространяла лотерейные билеты, была
такая лотерея помощи голодающим Поволжья. Надо было ходить по квартирам, а
лифты тогда еще не работали. Но я была молодая, справлялась. Зато всегда
могла забежать в магазин и домой, сварить, сделать. Зарабатывала немного.
На процентах. Потом продавала озонаторы.
- Что это такое?
- Ну, они вешаются в уборных для удаления дурных запахов, коробочки с
дырочками, а внутри коробочек фланелевые подушечки, пропитанные разными
пахучими веществами. В середине двадцатых годов, когда только появились,
они были в моде, их покупали, а потом вышли из моды. И не покупались.
Конечно, все это было довольно смешно, - она рассмеялась, - приходишь в
квартиру. "Купите озонатор". - "А что это такое?" Объясняешь, показываешь.
Для этого иногда приходилось идти в уборную, показывать, как вешать. А
уборная, бывало, занята, надо ждать. И квартиры коммунальные. Значит,
должны решать все жильцы. Он и стоил-то каких-нибудь 2-3 рубля, а все
равно надо, чтобы все заплатили. А кто-нибудь отказывается - не нужно мне
вашего озонатора. Остальные жильцы за, один против. И не покупают: что же,
он будет дышать приятным воздухом за наш счет? Нет! Тогда никто не будет
наслаждаться этим ароматом, - Софья Александровна опять засмеялась, -
пришлось мне расстаться с озонаторами. Начала я работать страховым
агентом. Страховала жизнь, страховала имущество от пожара, ну и так далее.
Работа тоже, в общем, терпимая. Но, понимаешь, мало кто хотел
страховаться, час надо уговаривать. А человек отвечает: а что мне
страховать? Какое у меня имущество? Стол, кровать, три стула. Какой может
быть пожар в каменном доме? А иногда и так: "Вы, агенты, мягко стелете, а
придешь к вам деньги получать, с тобой и разговаривать не желают". Это,
между прочим, правда: инспектора стремились заплатить поменьше... В общем,
довольно унизительно. Иногда, бывало, просто выставляли за дверь.
Приглашали меня петь на радио, хотя я и не училась, но Павел Николаевич
запретил категорически. Так, Варенька, я и осталась без профессии, вернее,
с самой прозаической профессией - домашняя хозяйка.


Приехала к Софье Александровне Вера, энергичная, деятельная. Похвалила
сестру за то, что та ушла из прачечной.
- И правильно сделала. Не по тебе работа. Подыщем другую, легкую,
спокойную. И перестань упрямиться. Хотя бы ради Саши.
Замечание об упрямстве относилось к тому, что Софья Александровна
отказывалась принимать деньги, которые посылал ей Марк Александрович.
Первый же его перевод она ему вернула. Тогда Марк Александрович послал эти
деньги Вере, просил ее убедить сестру принять деньги и продолжал каждый
месяц высылать.
Софья Александровна не брала, Вера клала их на сберкнижку.
- Почему ты отказываешься от денег Марка? Он что-то не так сказал
насчет Саши. Но пойми его положение. Он ничего не мог для Саши сделать,
хотя и пытался, говорил с самыми высокими чинами, у меня нет оснований ему
не верить.
- Мне его деньги не нужны.
- Допустим. Тебе не нужны. А Саше? Кончается срок. В Москве его не
пропишут, ему надо куда-то ехать, где-то устраиваться, в его положении это
будет не так просто. Соня, смотри на вещи реально. Это уже не Сибирь, где
он живет на 20 рублей в месяц. Это будет стоить дороже во много раз. И
переезды, и устройство, и неудачи. Ему нужны будут деньги, иначе он
пропадет.
- Хорошо, - согласилась Софья Александровна, - пусть эти деньги лежат
на твоей книжке, если Саше понадобятся, будем ему посылать. В конце
концов, они его посадили, они его выслали, теперь будут гонять его по всей
стране, пусть они и помогают своими деньгами.
- Соня! Ну зачем так? Разве Марк его сажал?
- Да, Марк его сажал. Марк или такой, как Марк Они все одинаковы, все
на одно лицо. Я ничего не собираюсь ему прощать. Что они творят с Россией?
Во что превратили людей?! Во что он сам превратился, твой Марк?! В нем не
осталось ничего человеческого. Машина для изготовления чугуна и стали.
- Ты несправедлива, Соня. Ты его любимая сестра. И Саша его любимый
племянник.
Софья Александровна перебила ее:
- Было когда-то. Теперь у него только один любимый человек - Сталин.
Они ослеплены, зашорены этим именем, он для них больше, чем Бог. Для
верующего в Бога есть понятия добра, милосердия, сострадания, а для них
ничего нет. Для них есть только Сталин. Он их Бог, он их совесть.
Она перевела дыхание.
- Ладно, хватит об этом. Сейчас мне важно устроиться на работу.
- Не проблема, - сказала Вера. - Я ищу, и Полина ищет, и ее муж, и мой
муж. Спрашиваем знакомых, что-нибудь найдем.
Однако самый лучший и практичный совет дала Маргарита Артемовна,
соседка Софьи Александровны, старая мудрая армянка.
- Никуда вам не надо устраиваться, Софья Александровна, - сказала она,
- возьмите детишек в нашем доме. Вот у Гуровых девочка пяти лет, Сонечка,
хорошая девочка, а Гуровы работают, оба инженеры, оставить девочку не с
кем. Затем Фортунатовы - тоже работают, у них мальчик Боря, четырех лет. У
Величкиной Зои Васильевны совсем безвыходное положение. Знаете Зою
Васильевну Величкину из третьего подъезда? У нее муж умер в прошлом году.
- Знаю.
- Ну вот, она врач, работает где-то в Сокольниках, а ребенка возит в
детский сад при заводе "Серп и молот", где служил ее покойный муж.
Представляете себе, какие концы? Ей приходится вставать чуть ли не в пять
часов утра. Она с удовольствием отдаст свою девочку в группу. Теперь
Сапожникова Любовь Михайловна, художница, муж на работе, а она дома
рисует, делает копии портретов вождей, ребенку не с кем гулять - вот вам
уже четверо. Я не знаю, но по 25 рублей они в состоянии платить,
получается сто рублей. Будете сидеть с детьми на заднем дворе, там
деревья, тихо, хорошо. Если плохая погода, можно проводить время у
кого-нибудь дома, по очереди. Между прочим, у Гуровых отдельная
двухкомнатная квартира.
- Не знаю, - засомневалась Софья Александровна, - ведь детей надо
покормить, а где?
- Родители договорятся между собой. Увидите, к вам и другие будут
проситься.
- Нет, больше четырех детей не надо, я за ними не угляжу.
- Конечно, - согласилась Маргарита Артемовна, - четырех достаточно.
Софья Александровна недолго водила группу - апрель и май, а потом дети
разъехались, кто на дачу, кто в деревню к дедушкам и бабушкам.


Как-то во дворе Софью Александровну встретил управдом Виктор Иванович,
остановился, спросил:
- Чего ребятишек не водите?
- Лето, кто на даче, кто в деревне.
Виктор Иванович помолчал, потом сказал:
- Сходите в Левшинский переулок, дом пять, в бюро инвентаризации,
спросите Афанасия Петровича, скажите, что от меня, паспорт с собой
возьмите. Там временно люди требуются, до осени поработаете.
Софья Александровна пошла в бюро инвентаризации, и ее взяли. Юна
помогала другой женщине приводить в порядок документы, чертежи, планы
домостроений, сметы. Все это давно не разгребалось, работы было много,
довольно интересной: почти все дома Софья Александровна знала - Арбат и
прилегающие переулки. Документы складывались в большие скоросшиватели,
подшивались, ставились на полку в порядке нумерации домов. На столе лежал
перечень документов, которым полагалось быть в инвентарной книге, и если
их не хватало, то их надо было искать; иногда они обнаруживались в папке
другого дома. И надо было проверить оформление: проставлены ли даты,
подписи и тому подобное.
Софья Александровна все делала аккуратно, и начальница была ею
довольна. Работали они в подвале, но в сухом. В зарешеченные окна на
уровне тротуара даже проникал солнечный свет.
У них была электрическая плитка, чайник, они грели себе обед, кипятили
чай, и Софье Александровне было здесь хорошо и уютно. Получала 70 рублей в
месяц.
Но о своих детях в группе вспоминала часто, особенно часто вспоминала
дочку Гуровых, Сонечку.
- Такая умная, одаренная девочка, - рассказывала она Варе, - такая
переимчивая. Наслушалась дома сказок, если я задумывалась, спрашивала:
"Что ты закручинилась, Софья Александровна?" А если кто ударился,
говорила: "Ну не плачь, добрый молодец". Один раз сказала другой девочке;
"Ну, давай играй, старая хрычовка!" Я ей говорю: "Сонечка, нельзя так
говорить". А она отвечает: "Это в сказке дедушка так ругает бабушку".
Софья Александровна улыбнулась.
- Смешные дети, и все разные. Мальчик был один, Боря Фортунатов. Как-то
обедали у Гуровых, налила им щавелевый суп. Боря есть не захотел: "Не суп,
а какое-то болото". Заметь, какое точное сравнение придумал! Однажды он
упал, я говорю: "Перестань плакать. Стыдно". - "Нет, не стыдно, а больно,
я об улицу ударился". - "Все уже прошло. Вставай!" - "Я не могу встать, я
упал насмерть". А однажды залез под кровать. "Вылезай!" - "Нет, здесь
хорошо. В комнате день, а под кроватью ночь".
Варя была довольна тем, что Софья Александровна нашла какую-то радость
в жизни, хоть немного отвлеклась от мучительных своих мыслей и
беспокойства о Саше.
- Вообще, - продолжала Софья Александровна, - дети удивительно
наблюдательны и очень тонко чувствуют слово. Надеваю девочке берет,
говорю: "Вот как хорошо сидит". Она отвечает: "Сидит? У головки попки
нет!" Она же смотрит картинку с лесом, спрашивает "А в лесу волки есть?" -
"Есть". - "А ты боишься?" - "Боюсь". - "А тетя Аня не боится, у нее зубы
железные". Или она же спрашивает про нашего киномеханика: "Почему дядю
зовут Давид? Он всех давит?.. Тетю зовут Люда, она людоедка?" Смешные
дети.
- К осени съедутся, опять соберете группу, - сказала Варя.
- Возможно. Мне с ними нравится. Правда, хлопотно. Тому пипи
захотелось, а тому и "по-большому". Насморк, простуда, шнурки развязались.
Дети ведь довольно упрямы. Говорю Боре: "Боря, не ходи без шапки!" А он
мне: "Я не хожу, а бегаю". И не надевает. В моем инвентаризационном бюро
мне тоже неплохо. Работы много, но, знаешь, работа даже интересная. Там
такие термины, которых я никогда не слышала раньше: синька, калька,
разрез, выкипировка, проекция.
Но Варе эти термины были хорошо знакомы.
- Теперь у нас с вами одна профессия, - шутя, сказала она Софье
Александровне.
Дома Варю ждало письмо.
Почерк оказался знакомым, Варя вскрыла конверт, посмотрела подпись, да,
конечно, письмо от Игоря Владимировича.

"Милая Варя, - писал Игорь Владимирович. - Ваше коротенькое письмецо о
цветах дало мне право сделать то, на что я долго не решался, - написать
Вам. Теперь мне не придется укорять себя за то, что я Вам навязал
переписку, я отвечаю Вам. Я пишу, и это немного приближает Вас ко мне и
потому доставляет удовольствие.
Ваше письмецо я перечитывал несколько раз, оно первое в истории нашего
знакомства, стараюсь понять каждое слово, истолковываю его и так и эдак,
ищу тайный смысл. Иногда в какой-нибудь фразе почудится вдруг что-то
теплое, дорогое, но вспоминаю Вашу обычную сдержанность, и тогда мне
кажется, что Вы иронизируете. Не знаю, как понимать Вас, не слыша Вашей
интонации.
Простите, если мой скромный подарок доставил Вам какие-то осложнения,
больше этого делать не буду. Даю торжественное обещание.
Я никак не могу забыть Вашего "звоните", брошенного мне со ступеньки
трамвайного вагона. Для незнакомого такое "звоните" - это разрешение на
продолжение знакомства. Для меня, знающего Вас, это "звоните" - всего лишь
"до свидания", а "до свидания", к сожалению, ни на какое свидание не
намекает. Если бы Вы сказали "позвоните" - это было бы не только Ваше
разрешение, но и Ваше желание. Две буквы, а какая разница. "Позвоните" не
говорится в первый день знакомства.
Помните закрытый Александровский сад? Лужи. Ваши туфли. Кремлевская
стена. Грот Венеры. Малюсенькая дырочка в чулке. Свисток сторожа. Наше
бегство. Ворота, загороженные скамейкой. Ура!!! Мы спасены. Даже можем
дразнить сторожа. Вся эта прогулка соткана из бесконечных дождевых капель.
Расскажите мне что-нибудь...
Вы слишком своеобразная какая-то, трудная.
Мне кажется, у Вас неприятности, а так хочется утешить Вас Когда Вы
были замужем, я ничего не знал о Вашей жизни, но я все понимал. Хотел
помочь Вам, но не знал, как это сделать.
Вчера вечером был по делу на Арбате, проходил мимо Вашего дома, даже
садился на 31-й трамвай на Вашей остановке, вертел головой во все стороны,
но увы... Вы так и не появились.
Можете ли Вы дать мне возможность провожать Вас без Зои?
Однажды, когда Вы болели, я решил навестить Вас, пойти к Вам без звонка
(обязан же я как начальник беспокоиться о здоровье своих подчиненных).
Поднялся по лестнице, постоял у дверей, поднял руку к звонку и,
испугавшись чего-то, может быть, Вашей холодной встречи, бегом спустился
по лестнице и уехал домой. Я никогда не рассказывал Вам этого случая.
Я люблю музыку, хожу в консерваторию, как бы я хотел слушать музыку
рядом с Вами.
Простите, что написал такое скучное письмо. Мне нужно сидеть с Вами на
парапете набережной и смотреть на прохожих, какие точные и остроумные
характеристики даете Вы людям. Мне нужно, чтобы Вы роняли цветок на
площади, ведь только мелочи создают богатство ощущений.
Мы целый день вместе с Вами на службе, но служба нас и разделяет.
Напишите мне хоть два слова, такое телеграммоподобное письмо, тогда мы
опять будем наедине. И я Вам отвечу. Мне хочется, чтобы Вам нравились мои
письма.
Когда Вы в тот, первый раз вошли в "Националь", Вы были в шляпке с
полями. Вы ее сняли, и я увидел огромные глаза, чистые и невинные. И.В.
P.S. Это письмо написано почти год назад, однако я не решался его
отправить. Теперь отправляю, ни слова не изменив, потому что ничего не
изменилось в моей любви к Вам и моем восхищении Вами. И.В.".

Варя опустила письмо на колени и долго так сидела, задумавшись.
Письмо хорошее, искреннее. Он славный человек, Игорь Владимирович, и,
вероятно, ее жизнь с ним была бы легкой, беспечной, нарядной и веселой. Он
принадлежит к элите, он "ласкаемый", и все блага, которыми живет элита,
доступны и ему. Доступны благодаря его таланту и трудоспособности, а не
потому, что ведет себя послушно. Это не мало, совсем не мало, поэтому она
и относится к Игорю Владимировичу с уважением. Но та жизнь, которая
казалась ей сказочной еще год назад, к которой она так стремилась из своей
тусклой коммунальной квартиры, больше ее не привлекала. Она знала теперь и
оборотную сторону медали: она не может и не желает жить беззаботно и
бездумно, когда рядом страдают, мучаются, умирают голодные дети, старики,
старухи. Она не в силах бороться с голодом и неправдой, она не знает, как
бороться, но веселиться на этом пиру она тоже не будет.
Она ждет Сашу... Саша знает, как ему жить, знает, как жить ей! Особенно
теперь, после всех испытаний, через которые ему пришлось пройти. Конечно,
ему будет нелегко, когда он вернется, все говорят, что в Москве его не
пропишут. Но, где бы он ни жил, она обязана помочь ему. Каждому человеку
нужна какая-то опора. Она, Варя, и будет ему опорой, другой опоры у него
нет!
Но мучили ее слова Нины во время той ссоры из-за Сашиной фотографии,
она никак не могла их забыть: "Если Саша твой жених, то что же ты не
дожидалась его, выскочила замуж за шулера?" Неужели и Саша воспримет ее
брак с Костей как предательство? Но это не предательство! Была девчонкой,
ничего не понимала, хотелось независимости, и она думала, что замужество
даст ей независимость. Она ошиблась. Она не писала Саше о Косте, не хотела
огорчать. Но, когда он вернется, она все ему расскажет, он все поймет и
простит.
Варя долго обдумывала свой ответ Игорю Владимировичу. Что ответить и
как ответить: письмом или сказать правду в глаза. И решила: лучше все же
поговорить.
Выбрав удобное время, Варя зашла в кабинет к Игорю Владимировичу.
- Игорь Владимирович, я по поводу вашего письма. Я хочу вам сказать
следующее: я люблю одного человека, он далеко отсюда и вернется через год.
Я жду его.
Он помолчал, справился с волнением и, мягко улыбаясь, ответил:
- Ну что ж, Варенька, я тоже буду ждать...



27

Обработка главных обвиняемых Зиновьева и Каменева - была поручена
Миронову, начальнику ЭКО - экономического отдела, самому образованному из
всех руководителей НКВД.
В отличие от вероломного Слуцкого и жестокого, грубого Гая Миронов слыл
в аппарате человеком мягким. Кроме того, он был убежден, что вся эта
малоприятная работа диктуется интересами партии. Проводил процессы так
называемых вредителей, но внутрипартийными делами не занимался, к арестам
и высылке бывших членов партии касательства не имел. Он не знал даже об
операции Ягода - Запорожец - Николаев. Не имел опыта работы с троцкистами,
зиновьевцами, бухаринцами, а тут сразу _Каменев_, бывший член Политбюро,
ближайший друг и соратник Ленина, Каменев, которого он когда-то с
восторгом слушал на собраниях и с энтузиазмом аплодировал ему как одному
из руководителей партии. Этого Каменева сейчас ввели к нему в кабинет, и
он, Миронов, должен его допрашивать, должен добиться от Каменева признания
в том, что он террорист и убийца.
Теперь это был старый, изможденный тюремным заключением человек. И все
равно Миронов узнал в нем того самого Каменева, которого видел и слушал на
собраниях. Только прозвище Колобок, которое в те годы придумал ему
Миронов, сейчас, после всех страшных лет процессов, ссылок, тюрем, уже
меньше подходило. Небольшого роста, с красиво поставленной головой, с
золотистой, сильно поседевшей шевелюрой и такими же золотистыми, с рыжей
окаемкой бородкой и усами, голубыми, чуть выпуклыми близорукими глазами
(пенсне у него отобрали - не положено), со сдержанными манерами
воспитанного человека, особой интеллигентской, "профессорской" походкой,
плавными жестами, он даже здесь, в этом застенке, олицетворял некую
респектабельность, внушая невольную симпатию.
Указав Каменеву на стул, Миронов сказал:
- Гражданин Каменев! В вашем деле имеются показания ряда оппозиционеров
о том, что начиная с 1932 года они под вашим руководством готовили
убийство товарища Сталина и других членов Политбюро, в частности
осуществили убийство товарища Кирова.
- Вы хорошо знаете, что это не так, - ответил Каменев, - большевики
никогда не прибегали к индивидуальному террору.
Миронов зачитал ему показания Рейнгольда.
- Здесь нет ни одного слова правды.
- Рейнгольд все может подтвердить на очной ставке.
- Пожалуйста.


На очной ставке Рейнгольд подтвердил, что неоднократно бывал на
квартире у Каменева, когда там обсуждалась подготовка террористических
актов.
- Когда именно вы бывали у меня?
- Вы сами отлично знаете когда! Не задавайте провокационных вопросов.
Каменев посмотрел на Миронова, призывая его этим взглядом действовать
по закону.
- Гражданин Рейнгольд, - сказал Миронов, - вопрос гражданина Каменева
правомочен.
Рейнгольд пожал плечами. Бывал несколько раз в 1932-м, 33-м и 34-м
годах.
- В таком случае, - сказал Каменев, - будьте добры рассказать, и
возможно подробнее, о расположении комнат в квартире.
Рейнгольд понял, что попался, и грубо ответил:
- Ваша квартира еще не мемориальный музей, да и вряд ли им будет, я там
бывал не на экскурсии и не осматривал ее.
Каменев обратился к Миронову:
- Может быть, вы спросите об этом гражданина Рейнгольда?
Но и Миронов понял, что Рейнгольд попался.
- Гражданин Каменев, речь идет не о вашей квартире, а о ваших
разговорах с гражданином Рейнгольдом.
- И все же я прошу внести в протокол, что гражданин Рейнгольд уклонился
от ответа на мой вопрос, - настаивал Каменев.
- А я протокол и не составляю, это предварительный разговор. Мы его еще
продолжим.
На этом очная ставка закончилась. Каменева и Рейнгольда развели по
камерам.
Тут же Миронов вызвал Шарока.
- Товарищ Шарок, вы готовили Рейнгольда. Плохо готовили.
Шарок с удивлением смотрел на Миронова. Если показания Рейнгольда
опорочены, то рушится все обвинение и ответственность свалят, конечно, на
него.
- В его показаниях утверждается, что он бывал на квартире у Каменева. А
на очной ставке выяснилось, что он не знает ее расположения. Вы должны
были это предусмотреть. Съездить хотя бы раз с Рейнгольдом на квартиру
Каменева.
У Шарока отлегло от сердца. Конечно, Миронов - большой начальник. Но
большой начальник и хороший следователь - это разные вещи. Сломать
подследственного - это одно, подготовить его к очной ставке - совсем
другое. Рейнгольд дал показания на многих людей, возить Рейнгольда по их
квартирам или по другим местам Шарок не мог, да и никто бы этого ему не
позволил. Миронову следовало заранее предупредить Шарока о том, что он
должен _приготовить_ Рейнгольда к очной ставке конкретно с Каменевым. И
тогда Шарок все бы подготовил, комар бы носа не подточил. А Миронов не
предупредил, в этом его ошибка.
В вежливой, сдержанной форме Шарок все это и изложил Миронову. Тот был
умен и понял свой промах.
И Шарок был умен. И, когда на совещании следовательских групп Миронов
доложил, что с Каменевым ничего не получилось, очная ставка результатов не
дала, Шарок даже не заикнулся о том, что очная ставка была не
подготовлена. По взгляду, брошенному на него Мироновым, Шарок понял, что
Миронов оценил его сдержанность. Кроме того, Миронов, как узнал Шарок от
Вутковского, доложил Ягоде, что допрос Каменева бесполезен, пусть Ежов,
как это было в случае с Рейнгольдом, переговорит с Каменевым и от имени ЦК
потребует от него помочь партии, а в случае отказа прямо пригрозит ему
расстрелом.
Но Ягода и на этот раз запретил прибегать к помощи Ежова, велел
подключить к следствию садиста Чертока, человека, близкого Ягоде, часто
бывавшего у него дома. Ягода катался на коньках (каток на Петровке, дом
номер 26), и любимой забавой сотрудников аппарата НКВД было наблюдать, как
на катке Черток, чуть ли не лежа на льду, завязывал Ягоде шнурки на
ботинках. Угодливый с начальством, Черток был безжалостен с
подследственными.
Кабинет Шарока находился в том же коридоре, что и кабинет Чертока, и,
проходя мимо, Шарок слышал, как тот допрашивал Каменева.
- Ты трус и штрейкбрехер, - кричал Черток. - Когда товарищ Сталин
боролся в подполье, ты распивал кофе в парижских кафе. Ты всю жизнь
просидел на шее у партии, у народа, у рабочего класса. Мразь и паразит! Ты
убил Кирова, ты бы всю партию перерезал. Вот выпущу тебя сейчас на улицу,
первые же встречные раздавят тебя, как вонючего клопа. Если привезти тебя
и Зиновьева на завод - вас там растерзают на части и кусочков не соберем.
Вы дерьмо, говно! Ты конченый человек, прикажу, и через десять минут тебя
расстреляют, как собаку, а мне только спасибо скажут. Тебе, ничтожеству,
еще идут навстречу, тебе твою паршивую жизнь гарантируют, а ты, дерьмо,
еще колеблешься! Стоять смирно, сволочь, не шевелиться!
Так допрашивал Каменева Черток, держал на "конвейере", заставлял стоять
не шевелясь, пока Каменев не падал, но ничего не добился - Каменев
показаний не дал.


Неудача с Каменевым и сомнительная удача со Смирновым позволили Ежову
взять следствие в собственные руки. Сопротивление Ягоды было бы бесполезно
- Сталин торопил, и дальнейшая задержка могла для Ягоды плохо кончиться. А
теперь вся ответственность ляжет на Ежова.
Учтя опыт работы с Каменевым и Смирновым, Ежов принял новую тактику: он
прямо, откровенно от имени Политбюро потребовал от Зиновьева нужных для
дискредитации Троцкого показаний.
Зиновьева, больного, едва стоящего на ногах, ночью ввели в кабинет
Агранова. Кроме Ежова и Агранова в кабинете находились Миронов и Молчанов.
Миронову Ежов приказал вести подробный протокол. Ягода под каким-то
предлогом отсутствовал, не хотел быть при Ежове на вторых ролях, ревниво
следил за его действиями, надеясь на какую-нибудь промашку.
Поминутно заглядывая в свой большой блокнот, в котором он записывал
указания товарища Сталина, Ежов сказал, что, по абсолютно достоверным
сведениям, Япония и Германия собираются весной 1937 года напасть на СССР.
Поэтому СССР сейчас особенно нужна поддержка международного пролетариата.
На пути этой поддержки стоит Троцкий. И Политбюро рассчитывает, что
Зиновьев поможет партии окончательно разоблачить Троцкого и его бандитские
организации. Если Зиновьев это сделает, то он докажет, что наконец
разоружился перед партией до конца.
- Чего вы от меня хотите конкретно? - тяжело дыша, спросил Зиновьев.
- На открытом судебном процессе вы должны подтвердить, что по указанию
Троцкого готовили со своими