называла его честным, мужественным,
бесстрашным. Варя не возражала, но сама Сашу мужественным больше не
считала. Если он позволил _так_ себя унизить, значит, он такой, как все. И
всегда был, как все, выполнял то, что приказывали. А теперь ему приказали
ехать в ссылку, он и поехал в ссылку, покорно шел по перрону, тащил
чемодан.
Софья Александровна решила сдать Сашину комнату, Варя помогала убирать
ее для новой жилички. В шкафу лежали Сашины коньки, "гагены" на изношенных
ботинках, с длинными шнурками, завязанными в порванных местах узлами.
Софья Александровна взяла коньки и заплакала, она напомнили ей Сашино
детство.
А Варе они напомнили морозный запах катка, пятна тусклого света на
льду, оркестр в раковине, горячий чай а буфете, сутолоку раздевалки. И у
нее порванные шнурки были завязаны такими же неуклюжими узлами. Эти узлы
мешали протянуть шнурки сквозь дырочки ботинок, приходилось долго
возиться.
И еще Варя вспомнила, как они были в "Арбатском подвальчике" и она
пригласила Сашу пойти на каток. Тогда казалось, что все благополучно
кончилось, Саша всех победил. Они веселились, танцевали танго, румбу,
оркестр играл "Мистера Брауна" и "Черные глаза", "Ах, лимончики, вы мои
лимончики" и "Где б ни скитался я цветущею весной"... И Саша защитил
незнакомую девчонку, вел себя смело.
Тогда, в "Арбатском подвальчике", он казался ей героем.
Теперь она поняла, что он не герой. И вообще нет героев.
Есть громадный дом без солнца, без воздуха, выдыхающий из подвалов
запахи тухлой капусты и гниющей картошки. Перенаселенные коммунальные
квартиры со склоками, судами. Лестницы, пропахшие кошками. Очереди за
хлебом, сахаром, маргарином. Неотоваренные карточки. Интеллигентные
мужчины в залатанных брюках. Интеллигентные женщины в замызганных кофтах.
И рядом, на углу Арбата и Смоленской, магазин торгсина, где есть _все_,
но только для обладателей золота и иностранной валюты. И тоже рядом, в
Плотниковой переулке, закрытый распределитель, где тоже есть _все_. И
здесь же на Арбате - "Арбатский подвальчик", где тоже есть _все_, но для
тех, у кого много денег. Нечестно, несправедливо!
В шестом классе Варя ходила в драмкружок, его вела бывшая актриса Елена
Павловна. Активисты обвинили ее в том, что она ставит Островского и
Грибоедова и не ставит агитационных пьес советских авторов. Елену Павловну
уволили, а на ее иждивении больная дочь. Варя поражалась жестокости, с
какой старого человека лишили куска хлеба. С тех пор прошло три года,
драмкружок не возобновился, не могли найти руководителя на такую ничтожную
ставку. Все угробили. И никто за это не ответил. Варя удирала со школьных
собраний, там все решалось заранее, а тянуть руки унизительно. И Нинка их
защищает, Нинка дура, у нее готовый ответ на любой вопрос. Вопросы разные,
а ответы одинаковые.
Варя спасалась во дворе среди мальчишек и девчонок, таких же
неприкаянных, как она. Курить нельзя - мальчики курили, красить губы
предосудительно - девочки красили, пудрились, отпускали длинные волосы,
носили ажурные чулки, яркие косынки.
Но сейчас и это становилось неинтересным. Потрясение, которое испытала
Варя на вокзале, толкало ее к поискам другой независимости. Тем более к
этому времени двор заменился новой компанией.


Как-то Варя встретила на Арбате Вику Марасевич с франтоватым мужчиной,
лет сорока, очень противным.
Раньше Вика не замечала Варю, а тут остановилась, даже обняла ее. От
Вики пахло удивительными духами.
- Виталий - мой приятель, Варя - моя школьная подруга...
Варя отметила про себя эту легкую неточность, всего каких-нибудь пять
классов разницы...
- Вот какие у нас красотки на Арбате, - продолжала Вика. - А? Что
скажешь, Виталик?
Виталик поднял дурацкие брови, развел руками, не находя слов.
- Совсем исчезла, не звонишь, не заходишь.
Варя никогда не звонила Вике, никогда не бывала у нее.
- Как Нина?
- Ничего, работает.
- Нина - ее сестра, - пояснила Вика своему спутнику, - звони, и я тебе
буду звонить.
Вика вынула из сумочки записную книжку, перелистала, назвала их
телефон.
- Не изменился?
- Нет.
- Ну, не пропадай.


Через два дня Вика позвонила и позвала к себе.
Варя пришла.
Вика, видимо, только встала, была еще в халате, чулки, шелковое белье,
платье валялось на кресле, ничего ей эти тряпки не стоят, не трясется над
ними.
Вика показала свой гардероб: юбки, костюмы, плащи, туфли - пар шесть
или семь. Маленьким ключиком открыла деревянную шкатулку - она стояла на
трельяже среди флакончиков и баночек, - там лежали серьги, бусы и броши.
Показывала не из чванства, а демонстрировала, что модно, что носят за
границей, перебирала иностранные журналы: с их страниц смотрели зябкие
красотки, укутанные в меховые манто, в чулках телесного цвета и лаковых
туфельках.
Потом они сели за столик, придвинутый к тахте, пили кофе и ликер
"Бенедиктин" из крошечных рюмочек, курили длинные сигареты с золотым
обрезом.
Да, совсем другой мир! Там стоят в очередях, отоваривают карточки.
Здесь пьют кофе, курят сигареты, любуются заграничными модами.
- Нина знает, что ты пошла ко мне?
- Нет.
- Ты ей говорила, что встретила меня?
- Я обязана докладывать?
- Правильно сделала, - похвалила Вика. - Я уважаю твою сестру. Но у нее
мужской склад ума, ей безразлично все, чем живут женщины, она презирает
меня, я знаю. Нина - синий чулок. Я не ставлю ей это в вину, уважаю ее
стремления, она общественница, это хорошо, прекрасно! Но не все созданы
такими.
- Нина хочет, чтобы все жили так, как живет она, - сказала Варя.
- Ты кого любишь? - спросила Вика, заводя патефон. - Мелехова?
"Скажите, девушки, подружке вашей..." Ну, сколько можно?..
Она запустила Вертинского, потом Лещенко. "Край Прибалтийский объезжая,
я всем ужасно надоел"...
- У Виталия замечательные пластинки. Как-нибудь зайдем послушать.
Варя рассмеялась.
- К нему?!
- А что ты имеешь против?
- Я, конечно, знаю, что человек произошел от обезьяны, но зачем к нему
ходить?
- Ты его недооцениваешь. Виталик - весьма влиятельный гражданин.
- Пусть влияет на других.
- Ты не собираешься в театральный?
- В этом году я никуда не буду поступать. Пойду работать.
- Куда?.
- Куда-нибудь чертежницей.
- Варя! - воскликнула Вика. - Виталий тебя моментально устроит. У него
вся Москва друзья. Сейчас я ему позвоню.
Она подтянула к тахте телефон на длинном шнуре и набрала номер.
- Это Вика.
В трубке слышалась джазовая музыка.
- Прикрути свою шарманку! - приказала Вика. - У меня Варя, - продолжала
она, - моя школьная подруга, с Арбата... Хорошо, - она кивнула Варе, -
тебе привет...
- Мерси!
- Слушай, она хочет устроиться чертежником-конструктором... В школе...
был чертежно-конструкторский уклон, она прекрасно чертит. Что? А кто у
тебя?.. Нет, неинтересно... А где ты его достанешь? (Речь, по-видимому,
шла о человеке, из-за которого Вика согласилась бы приехать.) Нет!
Договоримся на послезавтра, в субботу, Эрик будет наверняка, поедем в
"Метрополь"... Сейчас спрошу... Варя, ты свободна послезавтра?
- Да.
- Она свободна. И будет Эрик... А я тебе говорю - будет! Иначе мы с
Варей не придем. Он должен быть обязательно, имей это в виду...
Вика положила трубку.
- С нами будет еще один человек, его зовут Эрик. Он работает по
оборудованию Магнитостроя.
Она посмотрела на Варю.
- Приходи ко мне послезавтра в шесть, от меня поедем. Обсудим и устроим
твои дела. Заодно развлечемся.
Она улыбнулась, потрепала Варю по волосам.
- Могу тебя сводить к Павлу Михайловичу, и он сделает тебе прическу.
Павел Михайлович - знаменитый парикмахер, его парикмахерская возле
"Праги" называлась "Поль". Клиентки так в свое время и называли его:
"Господин Поль". Назвав его по имени-отчеству, Вика подчеркнула свое
близкое с ним знакомство.



5

Как оденется она завтра, в чем поедет в "Метрополь"? Варя представила
себя рядом с Викой - девочка в вытертой кофте. Все, что у нее есть,
старомодно, уродливо. А чулки? А туфли? Она рылась в шкафу, одевалась,
раздевалась. Только старое синее платье сидело прилично. "Бульдожки" на
высоком каблуке придется снова просить у Зои, ничего не поделаешь.
Вика была в платье, сплошь расшитом бисером, впереди чуть ниже колена,
сзади ниже икры, и один бок чуть ниже другого. Платье плотно облегало
грудь и талию. Высокая, белокурая, эффектная, с гладкой кожей и большими
серыми глазами.
Она сняла платье, осталась в белье цвета чайной розы, сидела раздетая,
меняла прическу, не торопилась, хотя встреча назначалась на семь, а время
приближалось к восьми.
Звонил телефон, шли сложные переговоры с Виталием. Он никак не мог
найти Эрика, предлагал приехать к нему. Вика объявила, что им и здесь
прекрасно.
- Было бы прекрасней с тобой, но, к сожалению, ты должен дежурить у
телефона.
Вика все еще сидела перед трельяжем в одном белье.
- Ленка Будягина бывает у вас?
- Не была с Нового года.
- К Юрке ходит?
- Не видела, Юрка - легавый, терпеть его не могу!
Вика повернулась на своем вращающемся пуфе, гневно посмотрела на Варю -
так в их доме не говорят. Вика, ее брат, их отец, весь их _круг_ принял
действительность как данность, как неизбежные условия существования. Форма
этого приятия проста: уважительная сдержанность, никаких двусмысленностей,
анекдотов, намеков - слишком хорошо известно, чем они кончаются.
- Варя, запомни хорошенько! Я познакомлю тебя с людьми. Положение,
которое они занимают, ко многому обязывает. Тебе придется взвешивать свои
слова.
- А что я такого сказала?
Вика не хотела повторять слова "легавый", не она его произнесла.
- Твои эпитеты отдают улицей.
Варя вспыхнула.
- А я на улице выросла.
- Ты меня не поняла. Я не о вульгарности, у меня такой мысли не было.
Но от некоторых вещей и от некоторых слов лучше подальше. Юра занимается
своим делом, а мы с тобой в этом не разбираемся.
Варя молчала. Где уж ей разобраться?.. Разве что в тюремных очередях...
Но Вика права: здесь новый, незнакомый мир и надо держаться по-другому.
- Просто я не люблю Шарока, он так смотрит, противно.
Вика обняла ее.
- Ты умница. "Жизнь коротка" - банальные слова, но доля истины в них
есть. А остальное нас не касается. Правда?
Когда Варя пришла к Вике, в квартире стояла тишина. Часов в девять дом
ожил, послышались голоса, шаги в коридоре, хлопанье дверьми. Вика не
обратила на это никакого внимания: здесь каждый живет своей жизнью, никому
нет дела до другого, даже Вадим ни разу не заглянул к сестре. И Варя
сравнивала это со своей коммунальной квартирой, с комнатой, где она жила
вместе с Ниной, под ее нудным обременительным контролем.
В десять часов позвонил Виталий и попросил их через пятнадцать минут,
не позже, спуститься к подъезду.
Вика неторопливо поправила прическу, снова подмазала губы, надела свое
платье, расшитое бисером.


Эрик оказался высоким стройным молодым человеком с гладко зачесанными
назад блестящими черными волосами. По костюму и по тому, как костюм сидел
на нем, было видно, что иностранец. Он вышел из машины, открыл Вике и Варе
дверцу с галантностью принца, приглашающего пастушек войти в карету. Затем
сел за руль и всю дорогу не проронил ни слова. У "Метрополя" помог
девушкам выйти из машины.
Очередь у входа в ресторан расступилась, швейцар в форме с галунами
открыл перед ними дверь, возник метрдотель в черном костюме, в
переполненном зале сразу нашелся свободный столик, официант расставил
приборы. Со швейцаром, гардеробщиком, метрдотелем, официантом разговаривал
Виталий, но Варя видела, что все стараются ради Эрика, и больше всех сам
Виталий. Как свой здесь человек, Виталий просмотрел меню, посоветовал, что
заказать, официант с блокнотом и карандашом в руках записывал.
Вика преобразилась. Очередь у ресторана, швейцар, гардеробщик,
отсутствие мест, внимание метрдотеля, услужливость официанта - ничто ее не
касалось. Из своего короткого прохода по залу она устроила триумфальное
шествие, направленные на нее взгляды должны свидетельствовать о ее красоте
и тем усилить впечатление, которое она хотела произвести на Эрика. Она
шла, глядя прямо перед собой, - никаких знакомых, которые могли бы
скомпрометировать ее фамильярностью, сегодня она сама решит, с кем будет
общаться.
Сев за стол и обведя зал равнодушным, ничего не пропускающим взглядом,
она кивнула миниатюрной блондинке, сидевшей с плотным низкорослым японцем
в темных очках.
- Узнаешь Ноэми?
Как и тогда, на Арбате, она держалась с Варей, как с близкой подругой.
Варя понятия не имела о Ноэми, слышала только, как час назад Вика
договаривалась с пей встретиться в "Метрополе".
Потом показала на хорошенькую китаяночку.
- Смотрите, и Сибилла здесь!
Следя за тем, как официант расставляет приборы, Виталий объяснил Варе и
Эрику, что Сибилла Чен, дочь китайского министра иностранных дел,
знаменитая танцовщица, начинает завтра гастроли в Москве, продолжит их в
Ленинграде, затем отправится в турне по Европе и Соединенным Штатам. Он
назвал еще несколько артистов. Главный съезд через полчаса, когда кончатся
спектакли. С одиннадцати начнет играть теа-джаз Утесова, без самого
Утесова, он в ресторанах не поет.
Многие девушки были с иностранцами. Варя знала, они дарят им модные
тряпки, катают на автомобилях, женятся на них и увозят за границу. Варю
иностранцы не интересовали, но этот ресторан, фонтан и музыка,
знаменитости кругом - не к тому ли стремилась она из своей тусклой
коммунальной жизни?
Накрахмаленные скатерти и салфетки, сверкание люстр, серебро,
хрусталь... "Метрополь", "Савой", "Националь", "Гранд-отель"... Коренная
москвичка, она только слышала эти названия, теперь наступил ее час.
Девочка с арбатского двора, цепкая, наблюдательная, она все заметила - и
как смотрят на нее мужчины, и как скользят мимо взглядом женщины. Не
принимают всерьез потому, что плохо одета. Ничего, они по-другому
посмотрят на нее, когда она придет сюда, одетая пошикарнее многих. Каким
способом удастся ей добыть наряды, Варя не задумывалась Она не будет
продаваться иностранцам, она не проститутка. И не все здесь такие. Вон
через столик компания - одна бутылка на всех, денег нет, пришли
потанцевать, найдет и она _свою_ компанию.
Обсуждали вина. Виталий советовал "Шато-икем", но Вика потребовала
"Барзак", о таком вине Варя слышала впервые. Эрик предпочел рюмку водки и
икру. Вежливая улыбка не сходила с его лица, он прилично говорил
по-русски, хотя и с легким акцентом, иногда напрягался, вспоминая слова.
Его отец - швед, владелец известной телефонной фирмы, устанавливает
какие-то особенные средства связи на наших заводах, и вот Эрик - инженер,
представитель фирмы отца. Его мать родилась в России, в Прибалтике,
научила Эрика русскому языку, даже отец знает русский - их фирма еще до
революции устанавливала первые в России телефоны. Варя улыбнулась,
сказала, что скандинаву полагается быть голубоглазым блондином. Так же
серьезно Эрик объяснил, что его бабушка по материнской линии - грузинская
княжна, вышедшая замуж за остзейского барона, генерала русской службы. Он
назвал его фамилию, что-то из виктории, которые любила отгадывать Варя. В
ее классе учились потомки старинных дворянских фамилий, это были мальчишки
и девчонки с Сивцева Вражка, Гагаринского, Староконюшенного и других
арбатских переулков. А родословная Эрика проходила не только через века,
но и через страны, она была причудлива, как сама история, разбивающая
старинные роды и раскидывающая по свету их осколки.
- Вы сразу не оборачивайтесь, - наклоняясь к столу, тихо проговорила
Вика, - потом посмотрите. Сзади нас, справа, второй столик, сидят двое -
итальянец и с ним девушка...
Все по очереди, как бы между прочим, оглядели столик. Там сидел
итальянец и с ним высокая худая девушка с марсианским лицом - громадные
глаза и очень белая кожа.
- Нина Шереметева, - объявила Вика.
- Из тех? - поднял брови Эрик.
Заметив интерес Эрика к графине, Вика ответила:
- Из тех, но не из главных, из захудалые.
- Была замужем за фотокорреспондентом, потом за актером, потом актер
вернулся к жене, интересно, чем кончится авантюра с итальянцем, - добавил
Виталий.
Вика спровоцировала эти разоблачения. Теперь, когда они были сделаны,
сочла нужным продемонстрировать такт.
- Ну, знаете ли, вокруг хорошенькой женщины всегда сплетни.
Притушили свет, прожекторы осветили фонтан, заиграл оркестр. На Варю
смотрел мальчик небольшого роста, с лицом херувима, правильный, чуть
удлиненный овал лица, высокий лоб, аккуратно уложенные каштановые волосы,
прямой коротковатый нос, добрые улыбающиеся голубые глаза. Костюм,
рубашка, галстук, ботинки - все безукоризненно, безупречно, даже чересчур,
ни морщинки, ни пылинки, мальчик с пасхальной открытки. Варя решила, что
он актер. Таким красивым и элегантным мог быть только актер. Танцевал он
просто, без фигур, выкрутасов - это и есть последний стиль. А Виталий
танцевал по-старому, Варе было стыдно танцевать с таким пожилым кавалером.
Херувим улыбнулся ей не нахально, а так, по-компанейски, мол, хорошо,
танцуем в "Метрополе", видно, свой парень, никакой не иностранец, немного
пижон и ресторанный завсегдатай.
Музыка смолкла, все пошли к своим местам. Херувим прошел рядом с Варей,
опять улыбнулся ей, усадил даму, поблагодарил и отправился к своему
столику, на той же стороне, где сидела Варя, только ближе к фонтану. Было
не совсем понятно, сколько человек и кто именно сидит с ним за столом,
подходили молодые люди, присаживались, одни оставались, другие отходили,
подходили новые. Херувим и единственная девица за столом, хорошенькая
веснушчатая толстушка из тех, на кого весело смотреть, не пропускали ни
одного танца, толстушка танцевала с кем-нибудь из их компании, херувим
приглашал разных девушек. И, когда оркестр заиграл румбу, он очутился
возле столика Вари, сделал общий поклон и, обращаясь к Виталию, попросил
разрешения пригласить его даму. Эту просьбу Варя сочла простой ресторанной
формальностью - она сама вправе решать, с кем ей танцевать. Поднялась и
пошла впереди херувима в круг.
Румбу он танцевал тем же шагом, что и фокстрот, шаг - глиссад, шаг -
глиссад. Варя и с плохими партнерами танцевала прекрасно, а уж с таким...
- А я вас знаю, - сказал он, улыбаясь. У него были белые-белые зубы, но
при улыбке видно, что один зуб скошен.
Способ знакомства _интригой_: задают наводящие вопросы и получают
желаемые ответы. Примитивно! Варя сделала легкую гримасу, мол, знаете, и
прекрасно.
- Вашу подругу зовут Вика.
Варя ответила той же гримасой: почему ему не знать Вику? Здесь ее,
наверное, все знают.
- Вы живете на Арбате, - продолжал он, улыбаясь и опять обнажая в
улыбке косой зуб, отчего его улыбка становилась еще милее. И голос у него
был красивый.
- Зная, что Вика живет на Арбате, об этом нетрудно догадаться.
- А другую вашу подругу зовут Зоя.
Херувим торжествующе улыбался: играли, играли, а вот он и выиграл.
Варя отстранилась, посмотрела ему в лицо. Значит, это не интрига, не
игра. Где же он видел ее с Зоей?
- Откуда вы ее знаете?
Его загадочная улыбка означала, что он много знает, но просто так не
скажет, теперь ее очередь открываться.
- Меня зовут Лева, а вас?
- Варя.
- Позволите пригласить вас на следующий танец?
- Пожалуйста.
Она вернулась к столику одновременно с Викой и Эриком. Виталий сидел,
не танцевал.
Вика насмешливо помахала ему рукой.
- Варя, прогуляемся, - позвала ее Вика.
Женщины мазали губы, пудрились, причесывались - уборная походила на
филиал парикмахерской. Какая-то женщина пришивала пуговку на кушак. Иголки
и нитки были у служительницы, раздававшей салфетки, ей бросали мелочь.
- Как же так? - спросила Вика. - Ты пришла с нами, а танцуешь с кем
попало. Неужели не понимаешь?
- Но Виталик разрешил.
- Он разрешил тебя _пригласить_, а ты должна была отказать. В какое
положение ты поставила меня, что подумает Эрик? Все будут подходить к
нашему столику - увидели девочку, которая никому не отказывает.
- А если я не хочу танцевать с Виталиком?
- Тогда приходи с теми, с кем ты хочешь танцевать. Но, раз ты пришла с
нами, танцуй с Виталием, с Эриком, с нашими общими знакомыми, в конце
концов. Но танцевать с кем попало?!
- Он, между прочим, не _кто попало_, он между прочим, тебя знает.
- Да, он меня знает. По имени. И я его знаю. _Левочка_! Все его тут
знают, - она поразительно скривила губы, - чертежник из проектной
мастерской.
Вот откуда он знает Зою, Зоя тоже работает в проектной мастерской. Там
он ее и видел, она заходила к Зое. Запомнил, а она думала - актер. Ну и
что ж, тем лучше, что чертежник, она сама собирается стать чертежницей.
- Ресторанный танцевальный мальчик, - продолжала Вика, - прилипала при
одном бильярдисте, пьет и ест за его счет. Если он тебе нравится, можешь в
следующий раз прийти с ним, танцевать с ним и с его друзьями, но сегодня,
будь добра, не ставь меня в идиотское положение.
Они вернулись в зал, Эрик и Виталий поднялись, пододвинули стулья,
помогли сесть.
Лева сидел за своим столом, но уже не спиной к Варе, как сидел раньше,
а лицом к ней, и, когда заиграла музыка, вопросительно посмотрел на нее.
Варя чуть заметно отрицательно качнула головой. Лева направился к другому
столику. Вика пошла с Эриком в круг. Варя сказала Виталию, что ей не
хочется танцевать.
Вечер был испорчен. Виталий дулся на Вику: он честно _организовал_
Эрика, а ему что подсунули? Туманно рассуждал об эгоистах, использующих
порядочных людей в своих интересах. Вика делала вид, что не понимает его
намеков, а Варе на этого Виталика было ровным счетом наплевать.
Из ресторана вышли около трех ночи. Виталий предложил ехать к нему
послушать пластинки. Вика объявила, что устала и поздно.
- Ты как? - спросила она Варю.
- Мне давно пора быть дома.
Эрик сказал, что он шофер и готов выполнить любое приказание. Виталий в
машину не сел. Он живет рядом, на улице Горького, и прекрасно дойдет
пешком. Большое спасибо за приятный вечер!
Вика насмешливо помахала ему рукой.
В общем, Вика осталась довольна Варей. На такую можно положиться, не
дешевка, не пустышка, хорошая, чистая девчонка, отсвет ее наивности будет
падать и на Вику, именно такая спутница ей нужна. Они и смотрятся в паре
классически: блондинка и брюнетка, одного роста, обе красивые, ее только
приодеть, причесать, привить хорошие манеры.
С Эриком они договорились встретиться завтра в "Национале".
Она придет с Варей и еще с одним своим приятелем, известным
архитектором, получившим недавно первую премию на каком-то конкурсе. Эрик
обрадовался, имя было ему знакомо.
Собиралась ли Вика выйти замуж за иностранца и уехать с ним, как к тому
стремились другие "метропольские" девицы? Она еще не решила. Она выросла в
неприятии всего _этого_. С детства был невыносим хам, поселенный за
стеной, в их комнате, устанавливающий свои порядки в коридоре и на кухне,
замызганный рабочий, являющийся под утро с ночной смены, превращающий
ванную в грязную лужу и видящий в ее отце, владельце квартиры, недобитую
контру. А ее отец, профессор с мировым именем, вынужден был получать
гонорары мукой, повидлом, слипшимся монпансье, - даже это скрывали от
соседей, чтобы не прослыть буржуями. Незабываемая пора детства...
Теперь все изменилось. Квартиру вернули, гонорары у отца баснословные,
снабжение по высшей категории, в доме собираются знаменитости, все у нее
есть, туалеты, косметика. И здесь неплохо ей, одной из первых красавиц
Москвы.
Но что дальше? Профессор? Народный артист? Крупный начальник? Разводы,
алименты... А молодые начинают с нуля, с четырехсот рублей, не ее стиль
привести нахлебника в дом. Правда, появилась новая элита - летчики,
авиационные конструкторы, их ласкает правительство, им дают прекрасные
квартиры, пайки, оклады, часть даже бонами на торгсин. Водопьянов,
Каманин, Доронин, Ляпидевский, Леваневский, Молоков, Слепнев - самые
знаменитые в Москве фамилии. Но где они, эти летчики? Наверно, женаты. Где
эти таинственные авиаконструкторы?
В общем, ничего не решено. Во всяком случае, не японец, даже не
американец - слишком далеко, не немец-перец - там беспокойно. Родовитый
англичанин, богатый француз, даже легкомысленный итальянец, то есть Париж,
Рим... Годится швед - потомок спичечного короля, голландец - потомок
нефтяного. Они только числятся шведами и голландцами, а живут в Лондоне и
Париже. Стать женой Эрика - девчонки умрут от зависти, для них турецкий
шашлычник - уже принц.
Во всяком случае, в ресторан можно ходить только с иностранцами -
обслуживают, угождают, на валюту все есть, чувствуешь себя человеком. Она
пойдет завтра днем в "Националь"). Не знает, поднимется ли потом к Эрику,
можно отговориться присутствием Вари. Оберегая ее скромность, она выкажет
собственную добродетель.


И вот Вика и Варя сидят в ресторане "Националь" за маленьким столиком,
с ними Эрик и известный архитектор Игорь Владимирович, худощавый, лет
тридцати пяти, с нервным лицом и тихим голосом. Варя слышала о нем по
радио. Вика называла его просто Игорь.
Длинный зал с маленькими столиками на четыре персоны, официантки
разносят чай. На подстаканниках монограммы ресторана "Националь", на
сахарницах и бисквитницах - тоже. Пирожные, вино. Все чинно, спокойно,
достойно.
Варя увидела нескольких вчерашних посетителей "Метрополя": Ноэми с
японцем, Нину Шереметеву с итальянцем, веснушчатую толстушку, но без Левы.
Женщины были не в длинных платьях, а в коротких дневных, многие в
костюмах. На Ноэми был костюм цвета "кардинал" с замшевым кушаком и
серебряной пряжкой, на плечиках жилета вставки вроде погончиков.
Говорили о музыке и балете. Эрик рассказывал о Стравинском, Дягилеве,
Павловой, называл русских музыкантов и артистов, живущих за границей.
Варя любила музыку, ходила с девочками в консерваторию, но, когда Игорь
Владимирович спросил, какую музыку она любит, ответила:
- Громкую.
Игорь Владимирович и Эрик засмеялись. Вика тоже засмеялась, потому что
засмеялись они.
Заиграл оркестр: скрипка, виолончель, пианино, труба и ударник.
Танцевали на маленькой площадке перед оркестром.
Игорь Владимирович танцевал не так профессионально, как Левочка, но
хорошо, на них обращали внимание - он был известен, его знали в лицо.
Толстушка улыбнулась Варе, дала понять, что узнала, что в их компании ее
заметили.
- Вы прекрасно танцуете, - сказал Игорь Владимирович, - с вами очень
легко.
- С вами тоже.
Игорь Владимирович держался так, как пожилой воспитанный человек
держится с юной девушкой. Но Варя чувствовала, что нравится ему.
Вика танцевала с Эриком, он пригласил ее потом зайти к нему в номер,
отказываться было нерасчетливо: видятся уже четвертый раз, дальше тянуть
нельзя.
Немалую роль в этом решении сыграл и "кардинал" Ноэми. Такой костюм! А
у Вики, кроме вечернего платья с бисером, ничего настоящего нет. Снимает
фасоны с туалетов, которые привозят из-за границы жены наших дипломатов, и
потом шьет у московских портных. А что они могут сшить?
Надо решаться. Сегодня. Не ночью, а сейчас, поддавшись чувству. Их
разговор - хорошее начало, кроме увлечения это еще тоска по
интеллигентному человеку. А входить в номер днем никому не запрещается.
Но как быть с Варей? Взять ее в номер, потом отправить - неудобно,
ясно, для чего осталась. Отвезти домой, а самой вернуться - еще хуже. Она
предложила обменяться кавалерами и, танцуя с Игорем, попросила проводить
Варю.
- Мне надо к портнихе. Варя - прелестная девочка, но когда возникает
портниха, то самым лучшим подругам следует держаться врозь.


Они вышли из "Националя". Игорь Владимирович предложил:
- Прогуляемся по Александровскому саду, если у вас есть время.
Вход в сад почему-то загородили скамейкой, хотя было еще не поздно.
- Преодолеем это препятствие.
Игорь Владимирович отодвинул край скамейки, и они пошли вдоль
металлической решетки мимо высоких лип и подстриженных кустов, по мокрым
от дождя дорожкам. Вечер был теплый, еще не стемнело, на выступах
Кремлевской стены светлели отблески заката.
- Когда-то здесь протекала Неглинка, - сказал Игорь Владимирович, -
потом устроили пруды, а уж потом сады. Их проектировал Бове, великий
зодчий.
- Был такой, - подтвердила Варя насмешливо.
Помня ее ответ о музыке, он примолк.
- Манеж, - продолжала Варя. - Малый театр построил, Большой театр после
пожара, фасад ГУМа... Что еще? Триумфальную арку, Первую Градскую
больницу, дом князей Гагариных на Новинском бульваре.
- Откуда вы это так хорошо знаете?
- Я училась в школе с чертежно-конструкторским уклоном. Мы проходили.
Он сказал:
- У вас необычный разрез глаз, они подняты к самым вискам.
- Во мне есть татарская кровь.
- Нет, - возразил он, - у вас не монгольский разрез, такие глаза, как у
вас, встречаются на персидских миниатюрах.
- А татарских миниатюр не существует, - сказала Варя.
Оба рассмеялись.
Потом он сказал:
- Мне жаль, что вы любите громкую музыку, я люблю тихую.
- Я люблю хорошую музыку, - ответила Варя.
Вдали возникла фигура сторожа.
- Сейчас нас прогонят отсюда? - спросила Варя.
- Объяснимся, - ответил он мужественно.
- Лучше удерем.
Перескакивая через лужи, они побежали к выходу. Вслед им раздался
свисток. Но они уже отодвинули скамейку и выскочили из сада.
- Спасены, - объявил Игорь Владимирович.
Она запрыгала на одной ноге, прислонилась к ограде, сняла туфлю.
- Промочили? - он наклонился к ней.
- Хуже. Чулок полез.
Он стоял возле нее, не зная, что делать, огорченный ее огорчением. А
она расстроилась: единственная пара приличных чулок.
Он поднял ее туфельку, вынул носовой платок, вытер туфлю внутри и
снаружи. Она стояла, опираясь о решетку сада.
- Какой у вас номер?
- Тридцать пятый, - Варя надела туфлю, - все хорошо, можем идти.
Они пошли к остановке.
- Вы разрешите вам позвонить? - спросил он, когда Варя поднялась на
ступеньку трамвая.
- Пожалуйста.



6

Двадцать девятого июня открылся Пленум ЦК партии, а тридцатого из
Германии пришло сообщение об убийстве начальника штаба штурмовиков Рема и
многих руководителей штурмовых отрядов. Акцией, вошедшей в историю под
названием "Ночь длинных ножей", руководил лично Гитлер.
Уже первого июля "Правда" в другие газеты опубликовали статьи, среди
них статьи Зиновьева и Радека, в которых эти события расценивались как
конвульсия фашистского режима, предвещающая его неизбежный крах.
Сталин не возражал против подобной трактовки: слабость чужой власти
всегда подчеркивает силу власти собственной. Хотя сам хорошо знал, что
раскол не ослабляет политическое движение, а расширяет его социальную
базу, привлекая к нему _разных_ сторонников и укрепляя в борьбе с
раскольниками основное течение. Нагляднейший пример тому - христианство.
Ленин не боялся раскола _до_ захвата государственной власти, но раскола
внутри правительственной партии опасался. В этом причина его так
называемого завещания. Государственную власть Ленин рассматривал как
фактор, объединяющий людей, заинтересованных в ее сохранении в упрочении.
На самом же деле власть разъединяет, ибо каждый стремится ее захватить.
Консолидирующим фактором власть становится тогда, когда она сосредоточена
в _таких_ руках, из которых никто не только не способен ее вырвать, но и
не смеет помышлять об этом.
Для этого нужно создать у народа убеждение в несокрушимости власти и
уничтожить тех, кто способен на нее посягнуть.
К революции Ленин привел свою партию, он ее создал, и никто на его
руководство не покушался. Иное положение сейчас. ОН, Сталин, утверждает
свою власть в условиях, когда на нее много претендентов, убежденных, что
имеют большее право на ленинское наследство, чем ОН. Даже поверженные, они
не теряют надежды. Тот же Зиновьев... Разве он не понимает, что убийство
Рема не ослабляет, а усиливает Гитлера? Не новичок в политике. И плут
Радек тоже понимает. Но они хотят внушить партийным массам убеждение,
будто всякий раскол ослабляет власть, будто физическое уничтожение
противников присуще только фашизму, а большевизм, мол, наоборот, всегда
стремился сплачивать свои ряды, свои силы. Они сила?! Давно должны были бы
уйти из политики. Не уходят. Пишут, выступают, напоминают о себе, хотят
быть на виду, на поверхности, барахтаются, ждут своего часа, пугают его
войной! Более того, они эту войну провоцируют. Как иначе можно расценить
намерение редакции журнала "Большевик" опубликовать статью Энгельса
"Внешняя политика русского царизма"? С чего вдруг? Через сорок лет после
ее написания? К двадцатой годовщине мировой войны, видите ли! Примитивная
уловка Зиновьева - члена редколлегии "Большевика", на которую, однако,
поддался главный редактор болван Кнорин.
В своей статье Энгельс утверждает, будто в период наивысшего военного
могущества России ею руководили талантливые иностранные авантюристы, в
основном, немцы: Екатерина Вторая, Нессельроде, Ливен, Гире, Бенкендорф,
Дубельт и другие. Зачем это подчеркивать именно сейчас? Зачем давать такую
карту гитлеровской пропаганде, возвеличивая немцев? Зачем вообще
подчеркивать роль нерусского элемента в руководстве Россией? Не есть ли
это намек на _него_, на его грузинское происхождение? Зиновьев и Кнорин -
тоже не русские. Но кто о них думает, кому они нужны?! Такая параллель
никому не придет на ум. На ум придет товарищ Сталин, на это и рассчитано.
А весь тезис о нерусском элементе подбрасывается чисто русскому человеку -
Кирову, ему подкидывается этот приз, на него теперь делают они главную
свою ставку, так же как в свое время делали ставку на товарища Сталина,
чтобы устранить Троцкого.
Но идут они на этот раз дальше, гораздо дальше. Ибо не только тезис о
нерусском элементе в руководстве Россией увидели они в статье Энгельса.
Энгельс называет Россию оплотом европейской реакции, обвиняет в экспансии,
будущую войну против России изображает как войну чуть ли не
освободительную. Так и пишет: "Победа Германии, стало быть, победа
революции... Если Россия начнет войну - вперед на русских и их союзников,
кто бы они ни были!" И ни слова о противоречиях между Англией и Германией,
а ведь это-то и оказалось главным фактором мировой войны. Не все, видимо,
сумел предвидеть Энгельс.
Таким образом, главный смысл публикации этой статьи таков: _они_ хотят
показать Гитлеру, что в СССР есть политические силы, ожидающие войну,
возлагающие на войну все свои надежды, чтобы свалить нынешнее руководство,
в потому готовые сторговаться с Гитлером, уступить ему кое-что; дать ему
иллюзию внешнеполитической победы, нужную ему для оправдания идеи реванша,
а в этой идее вся сила Гитлера, ею он сплачивает нацию.
Однако советскому народу не нужна война, Советский Союз не готов к
войне - промышленная реконструкция страны еще не завершена. Война нужна
_им_, и только _им_, ибо других путей свалить ЕГО у них нет, других путей
к захвату власти они не видят. На словах Зиновьев и Радек выступают как
непримиримые противники Гитлера, а пытаясь сейчас опубликовать статью
Энгельса, они служат Гитлеру, подогревают его амбиции, подкидывают ему
идейки для сговора с Западом, готовят сделку за ЕГО спиной и за ЕГО счет.
Сталин взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и своим мелким, но
четким почерком написал письмо членам Политбюро о статье Энгельса. Только
по существу статьи. Свои личные соображения, связанные с Зиновьевым,
Радеком и Кировым, он не изложил и имен их не называл. Письмо Сталин
закончил так:
"Стоит ли нам после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем
боевом органе, в "Большевике", как статью руководящую или, во всяком
случае, глубоко поучительную, ибо ясно, что напечатать ее в "Большевике" -
значит, дать ей молчаливо такую именно рекомендацию?
Я думаю, что не стоит. И.Сталин".
Затем он пересек кабинет и открыл дверь в приемную, которая
одновременно служила и кабинетом Поскребышеву. Сталин редко пользовался
звонком, если ему нужен был Поскребышев, он открывал дверь и приглашал его
или через него вызывал того, кто ему нужен. Поскребышев всегда был на
месте, а если отлучался на короткое время, то вместо него за столом сидел
Двинский.
Поскребышев был на месте. Сталин подошел к висевшей на стене сводке. В
нее ежедневно вносились данные о ходе сева - весной, уборки - летом,
заготовок - осенью. Как обычно, внимательно ее просмотрел и, как обычно,
никак не прокомментировал. Возвращаясь в кабинет, сказал Поскребышеву:
- Зайдите.
Вслед за Сталиным Поскребышев вошел в кабинет, осторожно прикрыв за
собой дверь (Сталин не любил, когда дверь оставалась открытой, но и не
любил, когда ею хлопали), и остановился в нескольких шагах от стола так,
чтобы стоять не рядом со Сталиным (этого Сталин тоже не любил), а
достаточно близко, чтобы слышать тихий голов Сталина и ни о чем его не
переспрашивать (Сталин не любил, когда его переспрашивают).
- Возьмите это письмо, - сказал Сталин.
Поскребышев подошел, взял протянутые ему листки.
- Ознакомьте с письмом членов Политбюро. Вместе с письмом разошлите
членам Политбюро проект решения: товарищ Кнорин освобождается от должности
главного редактора журнала "Большевик". На должность главного редактора
назначается товарищ Стецкий. Зиновьев выводится из состава редколлегии
"Большевика", вместо него вводится товарищ Таль.
Поскребышев с полуслова понимал, что хочет товарищ Сталин. В данном
случае товарищ Сталин хочет; а) чтобы его письмо осталось в одном
экземпляре и после прочтения членами Политбюро хранилось бы в его личном
сейфе; б) письмо объясняет членам Политбюро причины изменений в составе
редколлегии "Большевика"; в) официального объяснения этих перемещений не
будет.
- Есть! - ответил Поскребышев.
Но не уходил. Обладал еще одним свойством: по лицу Сталина точно знал,
пора ему уходить или еще не пора.
Сталин взял со стола темно-красную сафьяновую папку и передал
Поскребышеву.
- Почту заберите.
Теперь Поскребышев знал, что пора уходить, попятился, затем повернулся
и вышел из кабинета, опять же плотно и осторожно прикрыв за собой дверь.
Усевшись за своим столом, Поскребышев просмотрел возвращенную ему
Сталиным почту в сафьяновой папке.
Почту товарищу Сталину докладывали наиважнейшую. Умение отличать важное
от неважного, нужное от ненужного тоже было достоинством Поскребышева.
Прочитать всю почту, приходящую на имя Сталина, он один, естественно, не
мог физически, этим занимались специальные люди в секретариате, они
сортировали почту и передавали Поскребышеву то, что считали существенным.
А уж из этого он отбирал то, что считал нужным доложить. Люди в
секретариате понимали свое дело, знали, что требуется, знали, что письма,
касающиеся членов ЦК и особенно членов Политбюро, докладывать обязательно.
Почту Поскребышев клал на стол товарищу Сталину каждое утро в этой самой
красной сафьяновой папке, а забирал, когда Сталин сам ее отдавал, как
отдал сегодня.
Как обычно, возвращенную ему почту Поскребышев разложил на две стопки:
письма, к которым прикоснулось перо товарища Сталина, и письма, к которым
его перо не прикоснулось. Первые он тут же передавал в секретариат, чтобы
их зарегистрировали и поступили с ними так, как того требовала резолюция
Сталина. Вторые, то есть письма, на которых не было никакой резолюции, не
регистрировались, а хранились в сейфе до того, как их потребует товарищ
Сталин.
Но была еще одна группа писем - те, что Сталин сразу не возвращал, а
иногда и _вовсе_ не возвращал, хранил у себя, а бывало, и уничтожал. Это
были письма исключительного значения.
Кладя утром на стол товарищу Сталину почту, Поскребышев пересчитывал и
записывал количество писем. Получая от Сталина почту, снова ее
пересчитывал и, таким образом, знал, сколько писем Сталин оставил у себя.
Знал также, какие именно оставил. У него была цепкая канцелярская память:
кладя утром на стол Сталина почту, он в общих чертах помнил ее содержание.
На этот раз все было на месте, кроме закрытого пакета с докладом Ягоды.
Но эти пакеты Сталин всегда оставлял у себя.



7

Марк Александрович приехал в Москву двадцать девятого июня, утром, к
самому открытию Пленума ЦК, и уехал первого июля вечером, как только
пленум закончился. Торопился. Предстоит пуск прокатного стана, с его
пуском завод станет предприятием с законченным металлургическим циклом.
Главное дело жизни Марка Александровича - создание крупнейшего в мире
металлургического гиганта - будет завершено.
С пленума Марк Александрович не отлучался. Обсуждаемые вопросы -
поставки зерна и мяса, улучшение и развитие животноводства - часть
экономической политики партии, и он, один из руководителей экономики,
обязан быть в курсе всех ее аспектов. Он даже не зашел в Наркомат: главная
задача - пуск прокатного стана - решается уже не в Москве, а там, на
заводе.
И только одно, не относящееся к пленуму дело предстояло Марку
Александровичу - повидать Соню. Саша осужден, выслан, и помочь ему уже
ничем нельзя. Не помогли хлопоты до вынесения приговора, тем более не
помогут они теперь: приговор Особого совещания обжалованию не подлежит.
То, что за Сашу хлопотал он, Рязанов, кандидат в члены ЦК, бесспорно,
доложено на самые верха, однако Саша осужден, значит, в чем-то замешан. Но
катастрофы нет: Саша молод, три года пролетят быстро, жизнь впереди.
И все же мысль о Саше угнетала Марка Александровича. В его жизни бывали
сложности, но с _этой_ стороны все всегда оставалось в порядке, чисто,
ясно, никаких уклонов, никакой фракционности ни у него, ни у его близких.
Он вырос в семье, стоявшей вне политики, только он, Марк, стал пленом
партии. Его сестры беспартийные, их мужья тоже. Члена партии, коммуниста
он видел в Саше. Вот что получилось с Сашей! Его, Рязанова, племянник
осужден по пятьдесят восьмой статье - контрреволюционная агитация и
пропаганда. Марк Александрович чувствовал свою вину перед партией -
недосмотрел, проглядел, упустил. На нем пятно. Случись такое сразу после
революции, это было бы понятно: революция разделила не одну семью. Случись
такое даже в двадцатые годы, тоже объяснимо: двадцатые годы - годы
перемены руководства, годы уклонов, оппозиций, увлечения некоторой части
нашей молодежи, особенно учащейся молодежи, демагогией Троцкого. Но
сейчас, в тридцать четвертом году, когда навсегда покончено с уклонами и
оппозициями, когда утвердилось новое партийное руководство,
стабилизировалась генеральная линия партии, когда в партии и в народе
царят невиданные единство и сплоченность, то, что произошло с Сашей, дико,
безобразно, кидает пятно и на него.
Чего Саше не хватало? Все имел: Москву, дом, институт, прекрасное
будущее. Конфликт с преподавателем по учету, стенгазета - за это не могли
посадить, за это не могли дать срок. Значит, было еще что-то, значит,
скрывал. Поддался чьему-то влиянию? Но ведь не мальчик, двадцать два года,
взрослый парень, обязан думать! И не только о себе. Обязан думать о
матери, мог бы подумать и о дяде, заменившем ему отца, подумать, как это
отразится на нем, на его положении, на его репутации в партии и стране. Не
подумал! Не посчитался! Почему? Умничал. "Хотелось бы побольше
скромности", - это он, молокосос, посмел сказать о Сталине, смеет
рассуждать, каким быть Сталину! У Марка Александровича на заводе
одиннадцать тысяч комсомольцев, юношей и девушек, они работают! По
шестнадцать часов в сутки работали, когда возводили вторую домну, без
выходных, зимой, в лютые морозы, под ледяным ветром. Он вернулся из Москвы
(его вызывал на несколько дней Орджоникидзе), ему доложили: песок, щебень
и цемент смерзаются в вагонах. А бетон должен быть теплым. И эти парни и
девушки, только вчера пришедшие из деревни, додумались ведь: ставили
паровозы, протягивали трубы, по ним круглые сутки подавали пар и горячую
воду - вот как работали, добивались чести назвать эту вторую домну
комсомольской! Пищу варили тут же на кострах. Лошади взяли в глине, тачки
срывались с мостков, главное орудие - лопата, главный транспорт - конная
грабарка, котлованы, котлованы, горы земли, пыль до самого неба, шум,
грохот - вот из какого хаоса возник величайший современный завод. И эти
молодые люди, юные энтузиасты, не щадили себя, не рассуждали о трудностях.
Жили не в благоустроенном доме на Арбате, а в палатках, землянках,
бараках, семья на одной койке, на одном тюфяке, набитом сеном. Все было.
Вши, блохи, тараканы, сыпняк... Не хватало учителей, дети учились в тех же
бараках, где спали, кинокартины показывали на пустырях, магазины
оборудовали в сараях, а что в магазинах - пустые полки. Ударников
награждали ордером на брюки, на юбку, на ботинки, а то и просто пакетиком
леденцов. И такой наградой гордились. Они понимали, что создают бастион
социалистической индустрии, преодолевают вековую отсталость страны,
укрепляют ее обороноспособность, ее экономическую независимость, строят
новое, социалистическое общество.
Вот что понимали эти юноши и девушки. Они ни в чем не упрекнут товарища
Сталина. Сталин - символ их жизни, их беспримерного труда. Они, эти юноши
и девушки, творят историю, они, а не его племянник Саша, скатившийся до
тюрьмы и ссылки в Сибирь.


Марк Александрович подошел к хорошо знакомому дому сестры.
По фасаду здание выложено белой глазурованной плиткой, над кинотеатром
"Арбатский Арс" ветер треплет яркие афиши, глубокий двор образован тесно
стоящими корпусами, Саша часто играл здесь, бежал навстречу, протягивал
ручонки и вместе с ним поднимался в квартиру, радостно кричал: "Дядя Марк
приехал, ура!" - четко выговаривая все "р" и "л".
Да, мир не безоблачен, невзгоды сопровождают нас, теперь они обрушились
на Соню, самую мягкую и беззащитную из его сестер: ушел муж, выслали сына.
Он жалел сестру, но был бессилен помочь ей тогда, когда ушел Павел
Николаевич, бессилен помочь и теперь. Он может дать ей только свою любовь,
сочувствие, материальную помощь. Надо быть стойкой, мужественной.
Несчастья не вечны, они проходят.
- Он вспомнил свое последнее посещение сестры. Какое у нее было жалкое,
дрожащее лицо, как подобострастно с ним разговаривала, суетливо искала
какие-то бумажки, разглаживала их нервными пальцами. Еще не войдя в
квартиру, он уже чувствовал ломоту в затылке. Сейчас опять увидит ее
взгляд, исполненный надежды и страха за то, что эта надежды не сбудутся.
Ничего для Саши сделать нельзя, пора уже понять и примириться. Саша будет
дома через три года.
Софья Александровна только что вернулась с работы, разогревала обед.
Поздоровалась с ним спокойно, без той радости, с какой встречала его
обычно. Раньше она готовилась к его приходу, пекла пирог, принаряжалась,
сегодня он пришел в дом к одинокой работающей женщине, которая каждый день
ходит на службу и которой поэтому не до пирогов и приемов. Она
поздоровалась с братом, предложила разделить с ней обед, хотя не была
уверена, что он будет есть перловый суп и солонину с картошкой, жаренной
на маргарине. Безразлично посмотрела на пакет, который принес с собой Марк
Александрович, на свертки, которые вынул из портфеля. Марк с
удовлетворением подумал, что служба пошла сестре на пользу, преобразила
ее. Раньше она была только женой, матерью, домохозяйкой. Теперь трудовая
жизнь, коллектив, заботы, лежащие вне дома, отвлекли ее от личных
переживаний, расширили мир, придали устойчивость и силу.
Марк Александрович был рад за сестру и за себя: посещение будет нетаким тяжким, как он опасался.
Но в глубине души он не мог не отметить, что, приобретя нечто новое, по
убеждению Марка Александровича, очень хорошее, Соня утеряла что-то очень
ему дорогое, что-то из далекого и родного: мягкость, доброжелательность.
Исчез привычный и притягивающий уют ее дома, устроенность, прибранность,
какие-то милые безделушки. Теперь здесь было только самое необходимое,
теперь тут торопились, жили наспех. Она ела картошку со сковородки,
сковородка стояла на решетчатой металлической подставке, скатерть была
загнута на одном углу. Сестра не опустилась, наоборот, подтянулась,
похудела, стала подвижней, деловитей. Просто, по-видимому, дом потерял для
нее смысл. В нем не было сына.
Она рассказывала о своей работе в прачечной. Работа приемщицы белья
несложная, попадаются, конечно, тяжелые клиенты, ничего не поделаешь, все
теперь нервные, издерганные. Бывают неполадки и со стороны производства -
испортят вещь или потеряют. Тогда трудно: объяснение, разбор, оформление,
а люди ждут, очередь негодует, Разбирать конфликт должен заведующий, чтобы
она не отвлекалась от приема, но заведующий не выходит, его никогда нет на
месте, целыми днями где-то пропадает, это даже загадочно. Она оказалась
способной шутить и сейчас, чувство юмора у нее было всегда.
Но ни слова о Саше. Говорила с Марком из вежливости, чтобы не молчать,
не смотрела на него, избегала его взгляда, и он чувствовал, что у нее есть
_приготовленная_ фраза. Она ее еще произнесет. А пока колеблется, и в этой
нерешительности в том, что избегает его взгляда, Марк Александрович видел
прежнюю Соню.
Она вдруг прервала свой рассказ:
- Да, Марк, я должна тебя предупредить, маленькую комнату я сдаю. Так
что, если ты останешься ночевать, то здесь, у меня.
- Я остановился в гостинице, - ответил Марк Александрович.
О том, что сестре удалось сохранить комнату, он знал. Они с Павлом
Николаевичем формально не разведены, Павел Николаевич после ареста Саши
сумел забронировать площадь, как специалист, временно выехавший на работу
на периферию. Но сестра сдает комнату - от такой новости он не в восторге,
брать за комнату больше, чем квартплата, нельзя, формально это спекуляция
жилплощадью. Сейчас на такие вещи смотрят сквозь пальцы - жилищный кризис,
людям негде жить, и все же ему бы не хотелось, чтобы его сестра, сестра
Рязанова, жила сдачей комнаты внаем. Он никогда не отказывал ей в помощи,
он может обеспечить ее суммой, много больше той, что она получает за
комнату.
- В этом была необходимость?
Она не поняла.
- В чем?
- Сдавать комнату?
- Да, мне нужны деньги.
- Сколько тебе платят?
- Пятьдесят рублей.
- А кто жильцы?
- Жиличка. Пожилая женщина...
- Как она к тебе попала?
- Рекомендовали соседи... А что? - наконец она прямо досмотрела на
него. - Ты считаешь, я поступила неправильно?
- Ты ее не знаешь... Рекомендовали соседи... Зачем тебе это? Возиться с
домоуправлением, с пропиской, объяснять, что и почему... Повторяю: зачем
это? Я предлагаю тебе не пятьдесят, а сто пятьдесят рублей в месяц. Я
привез тебе пятьсот рублей. Ты знаешь, мне деньги не нужны.
Она молчала, думала. Потом спокойно сказала:
- Я не возьму твоих денег. Лично мне не нужно, я Зарабатываю на жизнь.
А что касается Саши... У Саши есть отец, есть мать, они позаботятся о нем.
Переспорить ее не удастся, он и не хотел спорить. Он предложил ей
деньги, она предпочитает сдавать комнату - ее дело, хотя и видит, что ему
это не нравится. И то, что она сказала сейчас, еще не есть та
приготовленная фраза, пусть произнесет ее, хватит играть в прятки.
- Как Саша? - спросил Марк Александрович.
Она помедлила с ответом.
- Саша... Последнее письмо было из Канска. Ему назначено село Богучаны,
но оттуда еще ничего нет. Не знаю, как он туда - поехал или пошел? Я
смотрела по карте... Богучаны на реке Ангаре, дороги туда нет никакой,
пешком, наверное... - она вдруг усмехнулась. - Не знаю, как теперь гонят
на каторгу; раньше в столыпинских вагонах везли, а сейчас уж не знаю...
- Соня! - внушительно произнес Марк Александрович. - Я понимаю, тебе
очень тяжело. Но я хочу, чтобы ты ясно представила себе положение вещей.
Во-первых, у нас нет каторги. Во-вторых, Сашу отправили не в лагерь, а в
ссылку. Я обращался в самые высокие инстанции. Они вмешались, но ничего
сделать не смогли. Закон есть закон. За Сашей что-то есть, не слишком,
вероятно, значительное, но есть. Время у нас строгое, ничего не поделаешь,
его выслали на три года, он будет жить в селе, в селах живут миллионы
людей, устроится там на работу. Он молод, три года пролетят быстро, надо
только примиряться с неизбежным, надо спокойно и терпеливо ждать, не
распускать себя.
Она вдруг улыбнулась, потом еще раз улыбнулась. Он хорошо знал эту
улыбку.
И она сказала:
- Выходит, мало дали, всего три года.
- Разве я говоре, что следовало дать больше?! Соня, опомнись! Я говорю,
что это, будем прямо говорить, в наше время пустяк - три года ссылки...
Ведь расстреливают...
Она все улыбалась, казалось, сейчас засмеется.
- Вот как... Не расстреляли... За стишки в стенгазете не расстреляли,
дали за стишки в стенгазете всего три года ссылки в Сибирь - спасибо! Три
года, чего там, пустяк! Ведь и Иосифу Виссарионовичу Сталину больше трех
лет ссылки не давали, а он вооруженные восстания устраивал, забастовки,
демонстрации, подпольные газеты выпускал, нелегально за границу ездил, и
все равно - три года, он бежал из ссылки, и его _водворяли_ обратно на те
же три года. А побеги сейчас Саша, ему, в лучшем случае, дадут десять лет
лагерей... - Она перестала улыбаться, прямо и строго посмотрела на Марка
Александровича. - Да! Если бы царь судил вас по _вашим_ законам, то он
продержался бы еще тысячу лет...
Он ударил кулаком по столу.
- Что ты мелешь?! Дура! Где ты этого набралась? Прекрати сейчас же! Как
ты смеешь так говорить? При мне! Да, у нас диктатура, а диктатура - это
насилие. Но насилие большинства над меньшинством. А при царе меньшинство
подавляло большинство, поэтому царь и не смел применять тех крайних мер,
которые применяем мы во имя народа и для народа. Революция должна защищать
себя, только тогда она чего-то