ровну?
- Вашу соседку, из двадцать шестой квартиры, только, ради бога,
извините, это говорит ее сестра.
- Ну, знаете...
Но трубку мужчина не положил, трубку взяла женщина.
- Кто вам нужен?
- Ради бога, простите - сказала Софья Александровна. - С вами говорит
сестра вашей соседки, Полины Александровны. Знаете, такая неприятность,
срочное очень дело, тут связанное... Вы не могли бы позвать мою сестру,
будьте так добры.
- Сейчас, - недовольным голосом ответила женщина.
Софья Александровна долго ждала, наконец к телефону подошла Полина,
взволнованная, догадалась что с Сашей плохо.
- Сашу завтра высылают, - сказала Софья Александровна. - Надо съездить
к Вере на дачу, привезти сапоги.
- Беда, беда, - заохала Полина, - Игорек с температурой, а Коля приедет
после одиннадцати. Что же делать? Как только Коля вернется, я тут же к
тебе приеду, но на дачу уже не успею.
- Хорошо, приезжай поможешь собрать вещи, - сказала Софья
Александровна, - с сапогами я что-нибудь придумаю.
- Что привезти?
- Ничего, все есть.
Придется ехать самой, хотя она и не знала, найдет ли ночью дорогу в
новом дачном поселке с просеками вместо улиц. Никто не знал их названий,
номера домов перепутаны, и нет еще дачников, не у кого спросить. Но все
равно надо ехать. А если она уедет на дачу, кто пойдет в магазин? Она
позвонила Варе. Вари не было и Нины не было. Попросить Милицу Петровну? Не
поедет, бережет сердце, не поднимает даже бидончика с молоком, а продуктов
надо купить много: и хлеба, и сухарей и сахара, и сгущенного молока, и
лимоны, он совсем без витаминов, и копченой колбасы, сыра, ветчины... Она
записала все это на бумажке и постучала к Михаилу Юрьевичу. В халате,
склонившись над столом, он что-то клеил.
- Так неудобно, но другого выхода нет. Вот список, вот деньги, если не
будет копченой колбасы, можно полукопченую, при такой погоде не
испортится, и хорошо бы что-то рыбное, только не слишком соленое.
Михаил Юрьевич хмуро смотрел на нее сквозь пенсне.
- Как же вы ночью поедете за город? И когда вернетесь?
- Я вернусь ночным, он идет в час с чем-то...
- Не будет трамвая.
- Доберусь как-нибудь.
- Поезжайте в магазин, - сказал Михаил Юрьевич, - а я съезжу к вашей
сестре.
- Что вы, Михаил Юрьевич, это далеко, сорок восьмой километр, от
станции минут двадцать, поселок не освещен, ни мостовых, ни тротуаров,
грязь, что вы, что вы, еще убьют вас.
- Приготовьте адрес, - сказал Михаил Юрьевич, - начертите, если
сумеете, маршрут, я сейчас оденусь.
Она начертила, как могла, и объяснила, как могла. Возле станции ларек,
зимой он заколочен, главное, взять от ларька направо, тогда сразу попадешь
на нужную просеку. В этом вся задача - попасть на нужную просеку. А уж по
просеке третья улица налево, она так и называется Третья Зеленая, только
нет таблички, мальчишки летом сорвали. Дача номер двадцать шесть, номер
написан на калитке. Дачу легко узнать по штакетнику. Рядом сплошной забор,
и дальше сплошной забор, а между ними штакетник, это и есть Верина дача.
Но главное - взять от ларька сразу направо. Михаил Юрьевич стоял перед ней
в ботах, в высокой меховой шапке, насупленный и важный в своем старомодном
пенсне и в то же время, если представить его шлепающего по грязному,
пустынному поселку, беспомощный. Проищет всю ночь, а ведь завтра утром ему
на работу.
Она посмотрела на часы и ужаснулась - четверть десятого! Дежурный
магазин закрывается в десять.
Трамвай был полон, Софья Александровна вошла с передней площадки
второго вагона, пусть штрафуют, не высадят, но никто ее не оштрафовал, она
передала деньги на билет и осталась на площадке. Думала о том, что еще
много дел после магазина и как быть с чемоданом, она не знает, где ключи,
исправен ли замок, давно этим чемоданом не пользовались. А без замка
нельзя, Саша может попасть в одну партию с уголовниками, и у него все
вытащат.
При мысли, что Саша пойдет в одной партии с уголовниками и его могут
обокрасть, обидеть, избить, она снова почувствовала всю степень несчастья,
обрушившегося на ее сына: меченый, гонимый, отверженный, бесправный.
Москва, по которой она сейчас ехала, вся эта громада улиц, огней,
площадей, автомобилей, витрин, трамваев казалась ей неправдоподобной. Все
двигалось, устремлялось куда-то, нереальное, неестественное, туманное, как
тяжелый сон, восковые фигуры, манекены, освещенные молочным трамвайным
светом.
Она сошла с трамвая в Охотном ряду. Без четверти десять. С остановки
она видела движение в дверях дежурного магазина. Открыт! Она спешила,
задыхаясь от быстрой ходьбы. И, когда подошла, увидела у магазина толпу,
уже не пускали, люди скандалили, обозленные тем, что опоздали на какие-то
полминуты. Некоторые пытались протиснуться в магазин и не могли. Толстая
продавщица держала дверь.
Софья Александровна тоже попыталась пробиться, но не сумела. Ее
затолкали в этой маленькой, но буйной толпе. Потом толпа уменьшилась, из
магазина стали выходить реже, внутри притушили свет. Понемногу все
разошлись. И только Софья Александровна не уходила. Когда дверь
открывалась, она просила продавщицу пустить ее.
Продавщица - у нее было толстое, красное обмороженное лицо - грубым
голосом твердила:
- Мамаша, отойдите, мамаша, не мешайте!
- Будьте добры, я очень прошу вас.
Из магазина вывалилась группа веселых молодых людей, одна из них
закричал молодым, свежим голосом:
- Пустите бабку за поллитром!
И веселая компания помчалась к Охотному ряду.
- Я прошу вас, ведь еще можно, - умоляла Софья Александровна, когда
открывалась дверь.
Продавщица не обращала на нее внимания, привыкла к таким упорным,
каждый вечер попадаются, канючат, пока на дверь не повесят замок.
- Не лезь! Отойди от двери!
Уборщицы подметали пол, рассылали желтые опилки, продавщицы убирали
продукты с прилавков, торопились. Софья Александровна продолжала стоять.
Продавщица выпустила последнего покупателя и оставила свой пост. Софья
Александровна толкнула дверь и вошла в магазин.
- Куда?! - подбежала к ней толстая продавщица.
- Я не уйду, - тихо сказала Софья Александровна.
- Сейчас участковому сдам! - пригрозила продавщица.
- Мне сыну, в тюрьму, - Софья Александровна смотрела на это грубое
обмороженное лицо, лицо торговки, продающей на морозе пирожки и эскимо. -
Завтра отправляют, надо передачу собрать.
Продавщица вздохнула.
- Все врут, все чего-нибудь говорят. А нам тоже надо отдых иметь.
Софья Александровна молчала.
Женщины надевали пальто, собирали свои сумки.
- Михеева, получи! - крикнула продавщица через весь зал.
Приехала Полина, и уже совсем ночью с Михаилом Юрьевичем приехала Вера,
привезла сапоги. Они оказались не сорокового, а сорок первого номера, но
все равно годились.
- Не хромовые, выходные сапожки, а походные, рабочие - говорила Вера, -
с шерстяным носком будет прекрасно: тепло, удобно.
Кроме сапог Вера привезла заплечный мешок с широкими лямками, их можно
делать и короче и длиннее.
- В мешок продукты, в чемодан - вещи.
Вера была самая энергичная, умелая среди сестер и деловая вот именно
так, по-пригородному, по-подмосковному. Муж ее - охотник и рыболов, дети -
лыжники и туристы, жили они на даче, занимались садом и огородом. "Уж
больно ты смиренная", - выговаривала она Софье, настаивая в свое время,
чтобы та разошлась с мужем. Вступалась за сестру, ссорилась с Павлом
Николаевичем, не выносила его замечаний и в конце концов перестала ездить
к Панкратовым.
Вера сама все уложила ловко, умело, велела дать вилку, ложку и нож,
кружку. Софья Александровна совсем забыла про это и про бритву забыла,
посылала то, что привыкла посылать в передачах, а это вещи в дорогу, все
теперь можно, все разрешено.
- Много денег с собой не давай, - наставляла Вера, - могут украсть в
дороге, лучше потом вышлешь, на место. На свидании скажи: как приедет,
пусть сразу телеграфирует, ты и вышлешь до востребования. Ничего,
вытерпит, молодой!
Но успокаивали даже не сами слова, а то, как действовала Вера, ее
энергия, деловитость, в этом была жизнь, и это готовило Сашу тоже к жизни.



30

Нина не обратила внимания на то, что у Софьи Александровны горит свет,
а Варя увидела - все замечала. Но не придала значения - Софья
Александровна иногда целую ночь лежит со светом, сама ей рассказывала. Да
и мысли Вари были заняты другим: завтра вечером она и Нина поедут на
вокзал провожать Макса и Серафима.
Танцы в Доме Красной Армии продолжались до двух ночи. Многие уходили
раньше, чтобы поспеть к трамваю, и Нина хотела уйти, но Варя и Серафим
упросили ее остаться. Макс добродушно улыбался. Нинка осталась в
меньшинстве и подчинилась.
Они шли пешком через ночную холодную Москву, Варя без галош, в легком
газовом платочке. Серафим накинул на нее свой плащ, надел фуражку, у
уличного фонаря она рассмотрела себя в зеркальце, фуражка, хотя и сползала
на лоб, очень ей шла, делала похожей на молоденького хорошенького
солдатика. Они с Серафимом шли сзади, рука Серафима лежала на ее плече, а
когда Макс и Нина заворачивали за угол, они целовались. Серафим целовался
так, что было больно губам. Варя еще никогда _по-настоящему_ не целовалась
и сейчас никакого удовольствия от этого не получала, просто было больно.
Но она понимала, что это значит. Это значит, что Серафим _страстный_.
Нина, наверно, догадывалась, почему Серафим и Варя отстают, но делала вид,
что не замечает. И дома Нина тоже ничего не выговаривала, только велела
скорее ложиться и тушить свет - завтра на работу.
Утром она оставила на столе записку для Вариной классной
руководительницы: "Прошу отпустить Варю Иванову после третьего урока по
домашним обстоятельствам". Домашние обстоятельства - это были проводы
Макса и Серафима. Но Варя и не думала идти в школу. Ей хотелось приехать
на вокзал хорошо одетой. Уезжают выпускники, будет много провожающих,
будут те красивые и хорошо одетые девчонки, которых она видела в ЦДКА, и
Варе хотелось одеться не хуже, выглядеть взрослой и строгой, ведь она
провожает своего будущего мужа. Одеться не в черное, а именно строго, но
заметно. Надо сделать прическу, навести косметику, и если она уйдет после
третьего урока, а учится она во второй смене, то ничего не успеет.
Наскоро она приготовила Нине обед, взяла учебники и отправилась к Зое.
Зоя тоже не пошла в школу, помогала Варе собираться, причесываться,
загибать ресницы. Дала ей модные ботики со стальными пряжками, а главное,
мамину котиковую шубу, в которой мама разрешала ей иногда пройтись по
улице. И вот сейчас Варя ее надела, как сказала Зоя, выглядела в ней
потрясающе, взрослая, видная дама, в котиковом манто, модных ботиках, с
белым платком на голове, который тоже принадлежал Зонной маме.
К пяти часам Варя была наконец готова и позвонила Нине.
- Я приду прямо на трамвайную остановку.
- Откуда ты говоришь?
- Из школы.
Они подошли к трамвайной остановке одновременно.
Нина не узнала ее...
- Что за маскарад?
- Вешалка была закрыта, я надела пальто и платой Зои.
- А Зоя?
- Наденет мое.
- Где книги?
- В парте оставила, на вокзал их потащу?!
Вешалка во время уроков могла быть закрыта, и все же Варя лжет: в
гардеробе заперли бы и пальто Зои, если это в действительности ее сальто.
Но допытываться, уличать не хотелось. Уже не маленькая, скоро выскочит
замуж, и хорошо, что за Серафима, порядочный парень, пусть жизнь ее будет,
какой она хочет, и пусть проводит своего Серафима тоже, как хочет.
Вокзал был полон, перрон забит людьми до отказа. Нина и Варя
остановились в растерянности у выхода на платформу. Но Макс и Серафим уже
бежали им навстречу, махали руками, и они все вместе пошли вдоль состава к
их вагону, проталкиваясь через толпу, боясь потеряться среди людей, тоже
спешащих, тоже разыскивающих своих, среди мужчин, женщин с узелками, с
гостинцами на дорогу, среди девушек с цветами, обнимающих и целующих этих
чудесных ребят, новоиспеченных командиров Красной Армии, в гимнастерках,
перехваченных ремнями, без фуражек: фуражки и шинели они оставили в
вагоне... Молодое, радостное, оживленное и вместе с тем серьезное -
грозная военная сила советского государства. И Нина поняла, что эти
задорные, краснощекие ребята первыми пойдут в бой, первыми примут на себя
все. Подумала, что, вероятно, ее место рядом с Максимом, таким сильным,
спокойным. И, когда он уедет, его спокойствия и добродушия ей будет не
хватать.
А Варя наслаждалась тем, как влюбленно смотрел на нее Серафим и как
смотрят на нее другие командиры. Она здесь самая красивая, неожиданно
высокая, почти как Нина. И ни на ком нет такого шикарного котикового
манто, такой шали. Она раскраснелась возбужденная вокзальной суетой,
гудками и свистками паровозов, предвещающими длинную, неизвестную и
манящую дорогу. Макс сказал, что она похожа на киноактрису, Серафим
шепнул, что любит ее больше жизни, и даже Нина улыбнулась, довольная тем,
что у нее такая сестра.
Как и положено взрослой женщине, невесте, Варя смотрела только на
своих, на Нину, Макса и Серафима, больше ни на кого, чтобы не подумали,
что она зыркает глазами. Если и оглядывалась кругом, то так просто,
рассеянным взглядом рассматривая поезда и людей, спешащих к поездам.
И когда она посмотрела на соседнюю платформу, то увидела Сашу.
Он шел между двумя красноармейцами, впереди спешил маленький командир в
длинной шинели, озабоченно расталкивая толпу, а за ним между двумя
красноармейцами шел Саша с заплечным мешком на спине и с чемоданом в руке.
Он почувствовал, что на него смотрят, оглянулся, и она увидела белое,
как бумага, лицо и черную, в кольцах, как у цыгана, бороду. Саша скользнул
взглядом по уезжающим курсантам, по Максу, Нине, по Варе, но не узнал
никого, отвернулся и пошел дальше к поезду, стоявшему где-то на дальней
платформе. За ними и впереди них шли люди с мешками, чемоданами и
сундучками, торопились, обгоняли их, и они пропали в толпе.
А Варя все смотрела туда, куда скрылся Саша. Она не слышала, как
прозвенел звонок, не видела, как все стала прощаться, как Нина поцеловала.
Макса в лоб, не видела, как тянется к ней и заглядывает в глаза Серафим.
- Варя, очнись! - сказала Нина.
- Я видела сейчас Сашу.
- Что ты болтаешь?! - закричала Нина, понимая вдруг, что Варя говорит
правду.
- Его вели конвоиры, у него борода, - бормотала Варя, не отрывая
взгляда от соседней платформы, как будто в толпе людей, бегущих с мешками
и чемоданами, он все еще идет, все еще идет и она сможет его увидеть... -
У него борода, борода, как у старика.
Она захлебывалась в слезах.
- Совсем, совсем старик...
- Перестань, ты перепутала, - сказала Нина, и голос ее дрожал.
И Максим, тоже взволнованный, но стараясь сохранить спокойствие,
добавил:
- Ты ошибаешься, Варя, _так_ его не могли отправить.
- Нет! Это был он... - Голос ее бился. - Я его узнала... Он оглянулся и
посмотрел - совсем белый, совсем старик...
Растерянный Серафим протянул ей руку.
- До свидания, Варя.
- Белый, белый, как мертвец! - рыдала Варя. - И тащит чемодан, они
идут, а он тащит...
Стесняясь и краснея, Серафим поцеловал ее в щеку, мокрую от слез, с
черными струйками краски, капавшей с ресниц.
Поезд медленно отходил, курсанты висели на подножках, толпились на
площадках, махали руками, и провожающие тоже махали руками, тоже кричали
что-то напутственное и шли рядом с поездом. И Макс махал, и Серафим тоже
махал.
А Варя стояла посередине перрона, плакала, вытирала лицо платком,
размазывала по лицу краску, захлебывалась в глотала слезы. Нина,
испуганная, потрясенная, успокаивала ее:
- Перестань, что же теперь делать, сейчас заедем к Софье Александровне,
все узнаем.
Проходила мимо старушка, остановилась, посмотрела на Варю, покачала
сочувственно головой.
- Плачут девки по солдатикам.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ


1

Старая дорога на Ангару, протоптанная в тайге первыми поселенцами,
начинается в Тайшете. Новая в Канске: здесь кончается железнодорожный этап
и начинается пеший.
Тихий городок с деревянными тротуарами, без садов, похожий на степной.
Снова синее небо над головой и одуряющий запах жизни. Нет больше камеры,
Дьякова, тюремного дворика, часового с винтовкой, следящего за тобой
сонным взглядом. Не верится, что все это могло быть. Свободно идешь по
улице, тащишь свой чемодан, рядом идет Борис Соловейчик, сетует, что не
удалось зацепиться в Канске.
- Отправлять в деревню специалиста моей квалификации?! Есть в этом
польза государству?
Почта - домик с крылечком, тут же сберкасса. Девушки в домашних
платьях, с пальцами, измазанными клеем и чернилами, знают Соловейчика:
симпатичный, общительный москвич получает письма до востребования.
"Здоров пиши Канский округ село Богучаны востребования целую Саша", -
первая телеграмма маме.
Девушка пересчитала слова, назвала сумму, выписала квитанцию, получила
деньги. Веселые здесь девушки, красивые...
Хозяйка Соловейчика, худенькая молодая женщина с тихим лицом, накрыла
на стол. Что побудило ее сойтись с Борисом? Уедет и забудет ее.
Понравился? Пожалела ссыльного? Рядом с ней Борис с его замашками
столичного волокиты выглядел жалко.
Саша вынул из чемодана банку шпрот - все, что осталось от маминой
передачи. Борис откупорил бутылку водки. У него были свои рюмки, даже
салфетки, он и здесь хотел жить по-человечески. Все было, как в
обыкновенной жизни, только, если вспомнить, кто они, дико, страшно,
впрочем, уже не так страшно.
От первой же рюмки у Саши закружилась голова.
- Обычная вещь после тюрьмы, - заметил Борис, - втянетесь. На Ангаре
будем пить спирт, его туда дешевле возить, чем водку, - шестьсот
километров на лошадях. В общем, проживем. Богучаны - большое село, работу
по специальности я найду, вы тоже без пяти минут инженер, там трактора,
сеялки, веялки.
- Тракторов я не знаю, сеялок, веялок тоже.
- Захотите гам-гам - узнаете. Раньше интеллигентные молодые люди ездили
за границу, мы с вами - к белым медведям. Лучше быть Соловейчиком в
Москве, чем Воробейчиком на Соловецких островах. Что же теперь делать?
Рыдать и плакать? Я метил в председатели Госплана, вернее, в заместители
председателя, как беспартийный. Я тот, кто тянет воз, рабочая лошадка,
никому не мешал и всем был лужен. Но на моем пути встал знак препинания,
меня остановило двоеточие. Имейте в виду, в ссылке ни один человек не
скажет вам правды: кто сидит за дело - делает вид, что сидит ни за что;
кто сидит ни за что - делает, вид, что сидит за что-то. Но мне вы можете
верить. Так вот. У нас в учреждении висел лозунг: "Техника в период
реконструкции решает все. Сталин". Вам известен этот лозунг? Известен.
Прекрасно. Я прочитал его при одной прелестной девушке. И она уличила меня
в незнании пунктуации. Слушайте внимательно. Ей показалось, что я прочитал
этот лозунг так: "Техника: в период реконструкции решает все Сталин". Она
была девочка образованная, не могла перенести моего невежества и
поделилась своим огорчением с кем следует. У меня всегда было плохое
произношение, и я думал - ну, получу за это хороший выговор. Получил
статью пятьдесят восемь пункт десять, контрреволюционная агитация и
пропаганда. Еще хорошо, посчитали, что трех лет мне хватит на изучение
орфографии. Здесь я неплохо устроился: экономист "Заготпушнины". Можете не
сомневаться, с моим приходом количество заготовленной пушнины не
уменьшилось. Но, видимо, для усвоения знаков препинания город Канск -
слишком жирно. С первой же партией, то есть вместе с вами, я отправляюсь
на Ангару. Мечтаю о должности счетовода в богучанской конторе
"Заготпушнины". То, чего мы с вами будем добиваться, Саша, покажется
ничтожным какому-нибудь московскому пижону. Но для нас с вами Это означает
выжить.
Может быть, Борис прав. Но для себя Саша выбрал другой путь. Он поедет
туда, куда пошлют, будет жить там, где назначат. Добиваться чего-либо -
значит, признать право дьяковых держать его здесь. Этого права он за ними
не признавал.
- Где вы жили в Москве? - спросил Борис.
- На Арбате.
- Тоже неплохо. А я на Петровке, в доме, где каток, знаете?
- Знаю.
- Как вы уже догадались, моя юность прошла в саду "Эрмитаж". Я провел
там несколько совсем неплохих вечеров. Но, как говорил мой
дедушка-цадик... Знаете, что такое цадик? Не знаете. Цадик - это нечто
среднее между мудрецом и святым. Так вот, мой дедушка-цадик в таких
случаях говорил: гинуг! Что такое "гинуг", вы тоже не знаете? "Гинуг" -
это значит "все", "хватит"... И вот я говорю: гинуг вспоминать, гинуг
слезы лить!


Утром хозяйка ушла на работу, когда они еще спали. Завтрак стоял в
печке за железной заслонкой.
- Вот великое преимущество простой женщины, - сказал Борис, - из-за
чего я разошелся со своей женой? Она, видите ли, не хотела рано вставать,
не хотела готовить мне горячий завтрак. И что же? Потеряла мужа. Впрочем,
она бы все равно меня потеряла. Итак, отправимся в могучий трест
"Заготпушнину" оформлять увольнение. На выходное пособие я не рассчитываю,
но письмо в Богучаны я у них вырву. Вы будете бриться?
- Нет.
- Послушайте меня, Саша, сбрейте бороду, зачем она вам? Сейчас выйдем
на улицу и вы увидите, какие тут девушки.
Саша уже видел этих девушек. Они были прекрасны - статные русоволосые
сибирячки, сильное тело, сильные ноги. Жизнь в Сибири представлялась ему
жизнью отшельника, он будет заниматься французским, английским,
политэкономией, три года не должны пропасть даром. Теперь он засомневался.
Наверное, придется жить не только этим.
- Никакой косметики, все натурель, - говорил между тем Борис, - этап
через три дня, мы с вами еще погуляем. Но, дорогой мой, с такой бородой
можете сидеть дома.
- Неохота здесь бриться.
- Слушайте совет опытного человека. Вы первый день в ссылке, я третий
месяц. Если будете откладывать жизнь до того дня, когда выйдете на
свободу, вы конченный человек. Сохранить себя можно только одним способом
- жить так, будто ничего не произошло. Тогда у нас есть шанс
выкарабкаться.
Низкая комната, оклеенная выцветшими обоями, на потолке белая бумага
вздулась пузырями, покрылась желтыми разводами, за стеной плачет ребенок.
Но пахнет одеколоном и пудрой. Два обычных парикмахерских кресла, мастера
в белых халатах, хотя в сапогах, и лица у них, как у московских мастеров,
сурово-предупредительные парикмахерские лица.
Мутное, в трещинах зеркало отразило бледное Сашино лицо и черную
вьющуюся бороду, ровную, будто только что подстриженную.
- Совсем сбрить?
Парикмахер в задумчивости щелкнул в воздухе ножницами, потом
решительным движением срезал Сашину бороду. Клочья ее упали на несвежий
пеньюар. Стрекотала машинка, щеки грела теплая мыльная пена, Саша вспомнил
парикмахерскую на Арбате, ее запахи, яркий свет, предпраздничную суету.
- Вы это или не вы? - развел руками Соловейчик. - Вы же теперь у нас
красовяк-здоровяк.
Они снова шли по улице, Саша смело смотрел на девушек, они смотрели на
него.
- Если бы нас здесь оставили, мы бы улучшили местную породу, - сказал
Борис. - В Канске полно ссыльных, было бы еще два.
- Кого они оставляют?
- "Ли"... Оставля-ли! Больных, многодетных, очень ветхих... Вот идет,
только не пяльте на него глаза, меньшевик, один из лидеров.
К ним приближался, опираясь на палку, старик в пальто и шляпе, длинные
седые волосы спускались на воротник. Соловейчик поклонился. Старик в ответ
тоже поклонился, неуверенно, как кланяются человеку, которого не узнают.
Потом узнал, приподнял шляпу, приветливо улыбнулся.
- Идет на отметку, - сообщил Борис, гордясь уважением, оказанным ему
стариком, - отметка пятого и двадцатого. Сколько, вы думаете, ему лет?
- Шестьдесят.
- А семьдесят два не хотите?! Тут вы увидите всяких: меньшевиков,
эсеров, анархистов, троцкистов, национал-уклонистов. Есть люди, в прошлом
знаменитости.
Саша никогда не думал, что в Советском Союзе есть еще меньшевики и
эсеры. Троцкисты - это уже на его памяти. Но эти? Неужели не понимают?! На
что-то еще надеются... Продолжают свое?.. А может быть, ничего не
продолжают?
Обедали в столовой "Заготпушнины", в низком полуподвале с квадратными
столиками без скатертей. За широким прямоугольником раздаточного окна -
кухня: три большие алюминиевые кастрюли на плите, над ними клубится пар,
рядом краснолицая повариха с половником в руке.
- Это закрытая столовая, - объяснил Борис, - для сотрудников. Но на
посторонних смотрят сквозь пальцы - нужна кассовая наличность. Есть свой
откормочный пункт: свиньи, кролики, птица. Здесь пасется половина ссылки.
Если кто-нибудь вам скажет, что именно я его сюда устроил, можете верить.
Увидев Бориса, повариха положила половник, вытерла руки о передник,
вышла из кухни.
- Борщ сегодня, Борис Савельевич, бефстроганов с пюре, если подождете,
картофель поджарю, - она наклонилась к нему, - есть бутылочка коровьего.
- Поджарьте, - величественно разрешил Борис.
- Уезжаете, Борис Савельевич?
- Уезжаю, - нахмурился Борис. - Отруби привезли?
- Привезли, четыре мешка, обещали завтра еще привезти. А калькуляцию
опять напутали: гуляш идет на восемь копеек дешевле. И с печником не
договорились, дымит печь, глаза болят.
Она говорила с ним, как с человеком, при котором все шло хорошо, а вот
уедет, начнутся всякие неполадки. И Борис всем своим видом показывал, что
так это и должно случиться, но ему приятно сознавать, что, хотя он уже
здесь никто, ему по-прежнему оказывают уважение.
- Заболталась, а вы есть хотите, - спохватилась повариха.
- До меня, - сказал Борис, - в столовой работали пятеро, теперь двое:
кухонный рабочий и вот она. Повариха, она же кассир, официантка и
директор. Впрочем, столовая - мелочь. Я мог бы вам рассказать о том, что я
сделал здесь за два месяца. Но теперь это уже никому не интересно.
Незаменимых у нас нет: сегодня я, завтра ты. Хотя если вдуматься, то эти
слова бессмысленны. Если в библиотеке нет Пушкина, я могу заменить его
Толстым, но это будет Толстой, а не Пушкин. На мою должность назначили
другого, но это уже другой Пушкин.
В столовую робко вошел маленький человечек. Молодой, но сутулый,
неряшливый, небритый, кепка со сломанным козырьком, длинная обтрепанная
куртка надета на грязную рубашку, пуговиц не хватает, стоптаны туфли.
Неуклюжие стеганые штаны мешком висят на коленях, штрипки болтаются.
- А, Игорь! - приветствовал его Борис. - Ну, подойди, подойди!
Игорь подошел, застенчиво улыбаясь. Саша увидел голубые глаза, белую
тонкую шею.
- Кепочку сними - столовая, - сказал Борис.
Игорь смял в руках кепчонку, русые, давно не стриженные, немытые волосы
торчали во все стороны.
- Как дела? - спросил Борис.
- Ничего, хорошо, - Игорь обнажил в улыбке редкие зубы.
- Хорошо - это хорошо. А ничего - это ничего. Опять прогнали?
- Нет, почему же? Не пускают в экспедицию.
Что-то особенное было в его приятном интеллигентном голосе, но, что
именно, Саша уловить не мог. Голос запоминался.
- Игорь работал в инвентаризационной конторе, - объяснил Борис, -
работа не пыльная: обмеривать здания, чертить планы, и сдельная - можно
хорошо заработать. Но сей муж ленится, приносит чертежи в масляных пятнах.
Разве у тебя есть масло, Игорь? Так ты его мажь на хлеб, а не на чертежи.
А то, что тебя не пускают в экспедицию, заливаешь! Половина партии
остается в Канске, и ты мог бы остаться, если бы был человеком.
Игорь виновато улыбался, мял в руках кепку.
- Ладно! - закончил Борис свои наставления. - Есть хочешь? Конечно -
да! Деньги есть? Конечно - нет!
- Я должен на днях получить за восемь чертежей.
- Про эти восемь чертежей я слышу два месяца...
Борис крикнул:
- Марья Дмитриевна, накормите Игоря, я заплачу.
Повариха хмуро сунула в окно тарелку борща и кусок хлеба. Игорь
запихнул кепку в карман, зажал под мышкой хлеб и пошел к дальнему столику,
неловко держа тарелку обеими руками.
- Кто он такой? - спросил Саша.
- Заметная здесь личность, колоритный тип. Поэт. Сын белого эмигранта.
В Париже стал заядлым комсомольцем, приехал в СССР, и вот, пожалуйста, он
уже в Канске.
- За что?
- Вы задаете наивные вопросы. Уничтожаем крамолу в зародыше. Если я
рассказал не тот анекдот, значит у меня определенное направление мыслей и
при благоприятных обстоятельствах я способен на антисоветские действия. Вы
выпустили неправильную стенгазету, завтра издадите подпольный журнал,
послезавтра листовки. Это даже гуманно: за стенгазету вам дали три года, а
за листовки пришлось бы расстрелять - вам сберегли жизнь. Игорь вырос в
Париже, сын эмигранта, то есть человека, пострадавшего от революции, от
него можно ждать чего угодно. Значит, его надо изолировать для его же
пользы.
Игорь сидел в углу, торопливо ел.
Глядя на него, Борис сказал:
- Простой человек сам за собой убирает и потому всюду остается
человеком. Аристократ привык, чтобы за ним подтирали, и, если
подтиральщика нет, превращается в скотину. Монсиньор не желает работать,
доедает объедки в столовых, с квартиры его гонят - неряха! Набрал у всех
денег, никому не отдает. Ну, а, как вы понимаете, среди ссыльных нет
Крезов. Но сами ссыльные его и испортили: носились с ним, как с писаной
торбой. Шутка сказать - поэт! Из Парижа! Париж! Франция! Три мушкетера!
Дюма-отец! Дюма-сын!.. Только меня он боится: те, кто с ним носились,
жевать не дают, а я даю. Приходится терпеть мои нотации, хотя в душе он
презирает меня, как плебея и хама. А вот уеду на Ангару, и он без меня
подохнет с голоду! Но самое интересное другое. Он ждет свою Дульсинею.
Если она приедет, вас ожидает зрелище, которого вы никогда не видели и не
увидите. А вот и она.
В столовую вошла женщина лет тридцати, поразительной красоты, величаваябогиня с резким рисунком большого упрямого рта. Спокойным взглядом обвела
столовую, равнодушно кивнула Борису, тот со сдержанным достоинством
наклонил голову. Потом увидела Игоря, склонившегося в углу над тарелкой.
- У такого ублюдка такая женщина, - сокрушенно пробормотал Борис.
- Кто она?
- Приехала из Ленинграда, разыскивает высланного мужа и вот влюбилась в
это чучело. Сидят тут каждый день, он ей читает стихи, а она смотрит на
него, как на портрет Дориана Грея.
Женщина что-то рассказывала Игорю, он хихикал, собирал крошки со стола
и бросал в рот. Встрепанный суетливый человек без всякого обаяния. Потом
женщина встала, подошла к раздаточному окну, повариха так же неловко
сунула ей тарелку борща. Игорь дернулся, хотел помочь и остался сидеть.
Когда женщина снова пошла за хлебом и прибором, он опять двинулся было за
ней, но вернулся.
Она ела, теперь он что-то рассказывал, его лицо было юным и потрепанным
одновременно. Она слушала, иногда кивала головой. Потом принесла второе,
наполовину переложила себе в тарелку из-под борща, остальное придвинула
Игорю.
- Прорва! - негодовал Борис. - Он может есть с утра до вечера, отбирать
у любимой женщины. Люди и в худших условиях остаются людьми. А этот
парижский бульвардье вот во что превратился. И не думайте, что он прост.
Нет! Он нахал, циник, в душе смеется над теми, кого обирает. Паразит!
Щадит себя, а щадить себя - значит, не щадить других, это говорил еще мой
дедушка-цадик. Приехал в СССР! Думал, оказал большую честь Советскому
Союзу, а здесь, как выяснилось, надо работать. Не захотел работать, и
общество вытолкнуло, выжало его из себя.
Улыбаясь, Саша сказал:
- Правильнее было бы выжать его обратно в Париж.
Женщина между тем кончила есть, отодвинула тарелку, поставила локти на
стол, прижалась подбородком к рукам и смотрела на Игоря.
А он нахохлился, откинулся на спинку стула, опустил голову и
забормотал...
Читал он стихи, не повышая голоса, до Саши долетали только отдельные
слова: крестоносцы, стены Иерусалима, желтые пески, палящее солнце,
женщины, ожидающие рыцарей, которые никогда не вернутся.
- Как вам это нравится? - вполголоса спросил Борис. - Отважные рыцари и
очаровательные дамы. А? В Канске, в в столовой "Заготпушнины"?!
Действительно смешно. И все же что-то завораживающее было в этой
ситуации, в отрешенном лице Игоря, в глубоком взгляде прекрасной женщины.
Саша подавил в себе минутное раздражение. Оно шло от нетерпимости, в
которой он был воспитан.
И он сказал Борису:
- Будем снисходительны.



2

На совещание по Генеральному плану реконструкции Москвы Сталин пришел,
когда совещание уже близилось к концу. Он знал, что скажет во
вступительном слове Каганович, читал доклад Булганина. Все мнения и
предложения по реконструкции ему уже докладывались, дважды обсуждались на
Политбюро, и свою точку зрения он выработал. Эта точка зрения и
зафиксирована в Генеральном плане реконструкции Москвы. Генеральный план -
это и есть его точка зрения.
Все встали, когда он появился в президиуме, вспыхнула, нарастая,
привычная буря аплодисментов. Сталин поднял руку в знак приветствия и тут
же сел, пригласив этим сесть и остальных.
Кто-то, стоя на трибуне, заканчивал выступление. Делая вид, что
внимательно его слушает, Сталин на листе бумаги рисовал развалины
старинных церквей в Атени, маленьком селе, километрах в десяти от Гори,
где у его отца, сапожника Джугашвили, жили заказчики. Отец относил им
работу, а иногда и сапожничал там день-другой.
Он часто брал с собой и маленького Иосифа. Они выходили из Гори рано
утром, шли берегом Таны вдоль виноградников, пока не достигали развалин
старинных церквей, в Атени, этом маленьком селе, их было девять или
десять, среди них церковь Сионского монастыря, увенчанная куполом и, по
преданию, построенная еще в седьмом веке. На ее фасаде сохранились
скульптурные изображения исторических лиц той эпохи, а внутри храма
фресковая живопись, тоже с изображением исторических лиц.
Самые значительные памятники - это памятники архитектурные: они
долговечны по материалу, стоят на открытом месте, доступны широкому
обозрению и в натуре, и в репродукции, и на фотоснимках. Значение
скульптуры понимал и Ленин, требовавший монументальной пропаганды. Однако
Ленин понимал ее как средство внедрения в сознание масс новых исторических
авторитетов. Истинная же задача монументальной пропаганды - увековечить
эпоху. Сколько осталось из пятидесяти памятников, созданных тогда? Один?
Два?
Памятником ЕГО эпохе будет Москва, город, который ОН воссоздаст заново,
только города долговечны. Скромная архитектура двадцатых годов была
ошибочна. Противопоставление революционного аскетизма показной роскоши
НЭПа служило прикрытием для архитекторов-формалистов, отказавшихся от
классического наследия. А классическое наследие надо использовать прежде
всего.
Петр понимал и создавал Петербург именно по классическим образцам,
поэтому с архитектурной точки зрения Ленинград - город. Но это город
прошлых веков - он приземлен. Москва предстанет перед потомками как город,
устремленный ввысь. Высотные здания в сочетании с классическими решениями
- вот ее будущий стиль. Первым высотным зданием станет Дворец Советов.
Строительство его предложил Киров в двадцать втором году на Первом съезде
Советов. Кто об этом помнит? Дворец Советов построит ОН, построит как
архитектурный центр новой Москвы, прорубит новые магистрали, проложит
метрополитен, возведет современные жилые дома и административные здания,
соорудит новые мосты и набережные, воздвигнет гостиницы, школы,
библиотеки, театры, клубы, сады и парки. Все это будет величественным
памятником ЕГО эпохе.
Такие мысли вызвали в Сталине воспоминания о развалинах старых церквей
в Атени.
А тогда, в детстве, эти полуразвалившиеся храмы поражали его своей
гулкой пустотой, своею далекой тайной.
И сейчас, сидя сбоку длинного стола президиума, он рисовал на листе
бумаги их прямолинейные очертания. Он не умел рисовать, но прямолинейные
фигуры ему давались даже без линейки, у него была твердая рука.
- Слово предоставляется товарищу Сталину, - объявил Каганович.
Снова все встали, снова привычная овация, привычный гром аплодисментов.
Сталин вышел на трибуну, движением руки прекратил аплодисменты, тихо
заговорил:
- Здесь достаточно говорилось о необходимости реконструкции Москвы. Мне
незачем это повторять. Старая деревянная Москва с ее узкими улицами и
переулками, закоулками и тупичками, с ее хаотической застройкой, убогими
домами и мрачными рабочими казармами, с ее допотопными средствами
передвижения никак не может удовлетворить трудящихся Москвы.
Он сделал паузу, прислушался к напряженной тишине - ни шевеления, ни
вздоха.
- За годы Советской власти, - продолжал Сталин еще тише, - мы многое
сделали для улучшения быта трудящихся Москвы. Рабочих, ютившихся в
подвалах, мы переселили в нормальные квартиры, уплотнив представителей
бывших эксплуататорских классов. Сооружены многочисленные школы для детей
рабочих, рабочие клубы и Дворцы культуры. Достижения наши в этой области
значительны, они вызывают законную гордость в сердцах советских людей. Но
мы обязаны думать о будущем. Руководить - значит, предвидеть. Мы должны
создать план на десятилетия. Это и будет Генеральный план реконструкции
Москвы.
Он вышел из-за трибуны, прошелся по авансцене, в зале стояла все та же
тишина.
Сталин вернулся на трибуну и продолжал:
- Осуществляя этот план, мы должны бороться на два фронта: против того,
чтобы Москва осталась "большой деревней", и против излишеств урбанизации.
Мы не должны слепо копировать западные образцы. Москва - социалистический
город, столица социалистического государства, это и должно определять ее
облик. Это не город, где богачи живут во дворцах, а рабочие в трущобах, а,
наоборот, город, где именно для рабочих созданы наилучшие и наивысшие
удобства жизни.
Следовательно, первая задача плана - сделать город удобным для жизни.
Мы должны создать новые удобные жилые массивы, желательно в парковых
зонах. Мы должны застроить удобными и красивыми домами набережные
Москвы-реки и Яузы, это даст нам еще пятьдесят километров благоустроенных
улиц. Мы должны построить новые дома на главных улицах города, снеся все
старое, расширить главные магистрали до пятидесяти - семидесяти метров в
тем решить транспортные проблемы города опять же в интересах трудящихся.
Сталин снова сделал паузу. Он знал, что говорит известные вещи, но знал
вместе с тем, что все, кто его слушает, воспринимают его слова как
откровение, потому что их произносит ОН.
- Перехожу ко второй задаче, - снова начал Сталин, - вторая задача:
столица первого в мире социалистического государства должна быть красивым
городом. Еще на заре вашей государственности под руководством великого
Ленина был выработан план монументальной пропаганды, великий Ленин хотел,
чтобы наша эпоха оставила памятники на века - этот завет Ленина мы должны
свято хранить и развивать. Однако в те годы мы были бедны и были вынуждены
довольствоваться скромными архитектурными решениями. К сожалению, это
открыло широкий путь формалистскому искусству, а формалистское искусство
непонятно массам, это чуждое нам искусство. Теперь мы достаточно богаты и
мощны, и мы должны использовать прежде всего классическое наследие.
Конечно, классическое наследие мы не должны слепо копировать, как это
сделали петербургские градостроители. В классические формы мы должны влить
новое, социалистическое содержание.
Он снова сделал длинную паузу, потом продолжил:
- И, наконец, товарищи, последнее: в каком направлении должна
развиваться Москва?
Первое предложение - оставить Москву такой, какая она есть, в виде, так
сказать, музея, мемориала, а новую Москву строить на новом месте. При всем
нашем уважении к авторам этого предложения мы не можем его принять. Москва
- исторический центр России, Москва объединила и создала Россию,
отказаться от нее мы не можем, не смеем и не посмеем.
Второе предложение - оставить нетронутым нынешний центр Москвы,
приблизительно в границах Садового кольца, и окружить его восемью
районами-сателлитами, создать восемь жилых конгломератов, которые и будут
новой Москвой. Нетрудно увидеть, что это всего лишь облегченный вариант
первого предложения.
Из чего исходят оба эти предложения? Они исходят прежде всего из
неверия в нашу способность реконструировать Москву. Конечно, легче
построить новый город. Но нам, большевикам, под силу и самая сложная
задача: перестроить нашу Москву, оставить нашу Москву на ее месте,
оставить Москву центром нашей страны, центром мировой революции. И потому
мы решили развивать Москву по ее исторически сложившейся
радиально-кольцевой схеме. Ее архитектурным центром станет Дворец Советов,
увенчанный грандиозной фигурой Владимира Ильича Ленина. От Дворца Советов
лучами будут расходиться основные магистрали Москвы, широкие,
благоустроенные, с высотными зданиями на каждой. Москва устремится вверх,
ввысь. Устремленная ввысь Москва в сочетании с классическими, но
по-социалистически осмысленными решениями - вот ее будущий облик. Облик
будущей Москвы.


Без четверти десять, возвращаясь с совещания, Сталин прошел к себе в
кабинет.
Поскребышев ему доложил:
- Шумяцкий привез картину, Иосиф Виссарионович!
- Хорошо, - сказал Сталин. - Шумяцкий может ехать домой. Передайте
Клименту Ефремовичу, чтобы пришел смотреть.
Сталин обычно смотрел картину с кем-нибудь из членов Политбюро. В этом
случае он надевал очки и садился в последнем, седьмом ряду с краю, чтобы
не мешал луч киноаппарата и сам киноаппарат чтобы не стрекотал над ухом.
Иногда, хотя и очень редко, только если были гости, Сталин садился в
середине второго ряда и очки не надевал. Он никому не показывался в очках,
в очках его никогда не изображали.
Сегодня по распоряжению Сталина привезли "Огни большого города" Чарли
Чаплина. Сталин смотрел картину в третий раз. Он любил Чаплина, Чаплин
напоминал ему отца, единственного родного человека. А иногда он улавливал
у чаплинского героя сходство с собой - такой же одинокий в этом мире. Но
он отгонял от себя эту мысль, она не соответствовала действительности.
Чаплин напоминал ему отца и только отца. Бедный Чарли уходил по дороге,
оглядывался, беззащитно улыбался. Сталин прослезился, вытер платком
глаза...
Ворошилов наклонился к нему.
- Коба, что с тобой?
- Это про меня картина, - сухо ответил Сталин.
Но это была картина не про него, а про его отца, незадачливого
сапожника. Виссариона Джугашвили... Когда он уходил на заработки, обычно в
Телави или еще куда-нибудь, он так же, как Чаплин, оборачивался на дороге,
махал Иосифу рукой, грустно, беззащитно улыбался.
Они жили тогда в доме Кулумбегашвили, тоже сапожника. В доме было две
комнаты, одну занимали Кулумбегашвили, в другой ютились они, Джугашвили.
Крошечный, пропахший сапожными запахами домик, где работал Кулумбегашвили,
а отец бывал редко, ездил в Кахетию, скитался, не ладил с матерью. Мать
была властная женщина, чистокровная грузинка _картвели_, а отец вроде бы
из южных осетин, населявших Горийский уезд. Предки его огрузинились, и дед
осетинское "ев" в своей фамилии "Джугаев" сменил на грузинское "швили".
Мать ходила стирать и убираться к богатому вдовцу Эгнатошвили. В
училище поговаривали, будто он-то и есть отец Иосифа, он-то и поместил его
в духовное училище, будь он сыном сапожника Джугашвили, тот обучал бы его
сапожному ремеслу, а не бродяжничал бы по Грузии.
Все врут - никому верить нельзя! Маленький Иосиф хорошо знал, что его
отец - сапожник Виссарион Джугашвили, тихий добрый человек, хотя мать и
ругала его всегда, говорила, что из-за него они такие бедные, что он
загубил их жизнь. За эти попреки Иосиф не любил мать.
Безусловно, мать хотела ему добра, хотела, чтобы он стал священником,
хотела отдать его богу. И к Эгнатошвили водила, чтобы посытнее и повкуснее
поел. А он не хотел к ним ходить. Они богатые, он бедный, выносят ему во
двор тарелку харчо, баранину с кукурузой, а сама сидят в комнатах, пьют
вино, разговаривают. Когда они ходили к Эгнатошвили, мать старалась
приодеть его. А зачем? Одеждой одна подчеркивают богатство, другие
пытаются скрыть бедность. А он не стыдился своей бедности. Брюки
обтрепались? Плевать! Других брюк у него нет. Ботинки стоптаны? Других
ботинок у него нет. В Тифлисе, в семинарии, он даже гордился своим
обтрепанным видом - так должен выглядеть настоящий мужчина! Он и сейчас
одевается, как простой солдат...
Он не хотел подчиняться воле матери. Отца любил, но к его воле тоже не
подчинялся по той простой причине, что воли у отца не было. У матери была
воля, и все говорят, что он унаследовал ее характер, но воля и характер
ушли у нее на добывание куска хлеба. А отец не захотел гнуть спину за
копейки, любил петь, шутить, сидеть за столом с друзьями. И в эти минуты
был настоящим мужчиной, симпатичным, обаятельным, веселым. А рядом с
матерью выглядел маленьким, забитым, молчаливым. Слабый человек!
Потом пришло письмо, что отца убили в Телави в пьяной драке. Опять
врут. Отец никогда не дрался, тихий, миролюбивый человек. Кто и за что мог
его убить? Просто умер отец. Мальчики в училище дразнили Иосифа: отец не
мог постоять за себя. А Иосиф хорошо знал, что это не так, все ложь, он
даже не отвечал, усмехался и отходил в сторону, презирал их всех, своих
соучеников, презирал богатых, которые кичатся своим богатством, презирал
бедных за то, что стыдятся своей бедности.
Там в Телави и похоронили отца, а где, никто не знает. И он, его сын,
тоже не знает. А он любил отца, и отец его любил, не наказывал, никогда не
выговаривал, трепал ласково по голове, песни пел. От него ОН и унаследовал
музыкальность. В училищном хоре стоял всегда в верхнем ряду, где стояли
все малые ростом. ЕГО голос считался самым лучшим, регент говорил, что у
него в слух есть. Все это от отца, и похож он на отца, тот тоже был
небольшой, рыжеватый, а мать высокая, черная. Отец любил и понимал шутку,
мать шуток не понимала, угрюмая женщина.
Земляки хотят назвать Гори его, Сталина, именем. Не надо! Пусть назовут
его именем город Цхинвали - столицу Южной Осетии, это будет памятником
отцу и всей отцовской осетинской родне. Матери полезно знать, что он чтит
память своего отца, сапожника Виссариона Джугашвили. Женщина неглупая,
поймет. Безусловно, в глазах советского народа он должен выглядеть
примерным сыном, это делает его образ человечнее, ближе, роднее. Но
детство для него - это прежде всего отец.
Он снова вспоминал, как ходил с ним в Атени, крестьяне там возделывали
виноградники, давили ногами виноград, заливали в громадные глиняные
кувшины хорошее вино "Атенури".
И отец вечерами пил с приятелями атенское вино и пел с ними песни -
щемящее сердце грузинское многоголосье. Хорошо пели, хорошо пили -
по-грузински, добрея и веселея от вина, не так, как пьют русские мужики,
впадая от водки в пьяный кураж, драки и поножовщину. Но это русский народ,
великий по численности, по территории, народ, с которым только и можно
делать историю. Присоединение к России сохранило грузин как нацию, и
потому грузинский социализм - часть социализма общероссийского.
Однако русские - это не грузины. В училище, семинарии никто не трогал
его из-за поврежденной руки, в этом проявлялось исконное грузинское
благородство. Но потом люди не считались с этим его физическим
недостатком, ни в Баку, ни в Батуми, ни в Сибири, были грубы и
безжалостны. Он устоял тогда, противопоставил им еще большую грубость. За
грубость Ленин упрекал его, но только так можно управлять: грубость
аппарата держит в узде грубость народа. Деликатничают с ним только
интеллигенты, которых потом же и выкидывают, как хлам. Еще тогда, в
молодости, он понял, что демократия в России - это лишь свобода для
развязывания грубых сил. Грубые инстинкты можно подавить только сильной
властью, такая власть называется диктатурой. Этого не понимали меньшевики,
не знавшие народа, это понимали большевики, знавшие народ. Потому-то
русские социал-демократы в большинстве своем пошли за большевиками, не
русские социал-демократы - за меньшевиками. Большевизм - русское явление,
меньшевизм - не русское. Из всех _крупных_ грузин только ОН один понимал
русский народ и пошел с большевиками. Другие грузины - Ной Шордания,
Церетели, Чхеидзе и тому подобные - не знали русского народа и пошли с
меньшевиками. Правда, тогда ОН был против национализации земли. Кто был
прав _для того времени_, он или Ленин, неизвестно. Кто был прав или неправ
к прошлом, история не дает на это однозначного ответа - прав победитель.
Но ОН не стал оппонировать Ленину: его путь с большевиками, с Россией, в
которой он только и мог состояться как политический деятель. Он много
занимался национальным вопросом и твердо знает: среди наций, как среди
людей, побеждают сильнейшие, среди народов, как среди политиков, есть
ведущие и есть ведомые. В Советском Союзе, насчитывающем сотню народов,
ведущим может быть только один народ - русский, он составляет более
половины населения страны. С русским великодержавным шовинизмом нужно
ПРОВОЗГЛАШАТЬ беспощадную борьбу, ибо он вызывает в ответ местный
национализм. Но ни на минуту нельзя забывать, что главная, объединяющая
сила - русский народ. Для русского народа он должен быть русским, как для
французов был французом корсиканец Наполеон Бонапарт.


Совещанием Сталин остался доволен. ОН выступил на нем не только как
инициатор и организатор реконструкции Москвы, ОН сохранил для России этот
город, название которого дорого каждому русскому человеку. ОН сохранил
Москву такой, какой ее знает и представляет каждый русский человек. Не
эти, сидевшие в зале высоколобые интеллигенты, радеющие о культуре России,
а ОН, именно ОН в только ОН удовлетворил глубоко русское чувство любви к
Москве и почитания Москвы. И потому Москва теперь - ЕГО город, будущая
Москва - ЕМУ памятник. Русский человек Киров барахтается в Ленинграде,
трубит о реконструкции Ленинграда, а что там реконструировать? Ленинград -
сложившийся город, каменная глыба, с которой ничего нельзя сделать и с
которой Киров ничего не сделает.
Но, как всегда, когда ОН демонстрировал свою исключительность, им
овладевало острое чувство одиночества. Они встают и рукоплещут, но они не
любят его, они его боятся, потому встают и рукоплещут. С большим
удовольствием, торжеством и радостью они бы топтали его поверженного. Они
не могут, не хотят согласиться с его превосходством, с его
исключительностью и единственностью. Для них он недоучившийся семинарист,
узколобый плебей. Даже "соратники" боятся укрепления его власти, толкуют о
коллективном руководстве, о роли ЦК, держат в запасе школку Покровского,
отрицающего роль личности в истории, желая этим умалить прежде всего ЕГО
роль в истории партии, в истории России.
Им этого не удастся. ОН создаст не только новую историю России, но и
выработает новые критерии в оценке исторических событий - только так можно
обеспечить правильное суждение нынешних и будущих поколений об эпохе. ЕГО
эпохе.
Цезарь и Наполеон стали императорами не из тщеславия, а в силу
исторической необходимости. Только Цезарь с его единоличной властью мог
отразить варваров, только Наполеон-император мог покорить Европу.
Верховная власть должна быть _царственно_ величественна, только перед
такой властью народ будет преклоняться, только ей будет подчиняться,
только она способна внушить ему трепет я уважение. Русская историческая
наука представляет Ивана Грозного злодеем. На самом же деле Иван Грозный
был великий государственный деятель, присоединил к Россия Казань,
Астрахань и Сибирь, первый в истории России, и может быть, и не только
России, ввел монополию внешней торговли, первым из русских царей сделал
главным принципом принцип государственности: все подчиняется интересам
государства. Бояре противодействовали созданию могучего централизованного
государства, и потому ошибка Грозного была не в том, что он казнил бояр, а
в том, что мало казнил, не истребил четыре главных боярских рода до самого
основания. Древние были в этом смысле дальновиднее, истребляли своих
врагов до третьего и четвертого колена, начисто и навсегда.
Неправильно оценивала историческая наука и роль опричнины. Надо
различать понятия "опричнина" и "опричник". Опричнина была гвардией
Грозного, прогрессивный войском, предназначенным для борьбы с боярством и
боярами. Опричник - это исполнитель, среди них должны быть и палачи.
Законы о смертной казни принимают гуманные парламентарии,
высокообразованные законодатели, а осуществляют смертную казнь палачи.
Петр Первый был великий правитель, создал новую Россию. А что писал о
Петре Покровский? Вот эти строчки: "Петр, прозванный льстивыми историками
Великим, запер жену в монастырь, чтобы жениться на Екатерине, которая
раньше была горничной одного пастора в Эстонии. Своего сына он
собственноручно пытал, а потом велел тайно казнить в каземате
Петропавловской крепости... Он умер от последствий сифилиса, заразив
предварительно и свою вторую жену..." Вот и все, что увидел Покровский в
Петре!
Эту чушь нес "глава исторической школы"! А то, что Петр преобразил
Россию, этого не заметил! Вот до какой чепухи можно договориться, вот к
чему приводят доктринерское понимание марксизма и отрицание роли личности
в истории! И этого примитивного социолога Ленин выдвинул в первые
историки, хвалил его "Русскую историю в самом сжатом очерке" - беспомощную
работу, представляющую всех исторических деятелей России бездарностями и
ничтожествами. Как мог хвалить это Ленин? Ленин, который хорошо понимал
роль личности в истории!
Покровский хотел представить себя хранителем ленинизма, единственным
толкователем взглядов Ленина. Нет, извините! Единственным толкователем
взглядов Владимира Ильича Ленина может быть только его преемник, только
продолжатель его дела, только тот, кто после него повел страну. Его
преемник, его продолжатель - Сталин, страну ведет Сталин. Значит, только
Сталин и является единственным толкователем ленинского наследства, в том
числе и в области истории, ибо ОН эту историю ДЕЛАЕТ. Однако за десять лет
товарищ Покровский не сказал ни слова о том, _что_ внес товарищ Сталин в
разработку общественных наук. Разве не понимал