категоричный, такой нетерпимый, подозрительный. Защищает Советскую власть!
От кого? От нас с тобой?
Лена всегда скрывала свое особое положение, она и теперь старалась не
выделяться. И все же она принадлежит к тем, кто управляет государством, а
не просто служит ему, как Вадим и его отец. И Юра принадлежит к тем, кто
управляет государством, он рабочий класс, народ, из таких теперь и выходят
руководители. Именно поэтому его взяли в органы. В доме Лены на улице
Грановского и здесь, в Серебряном бору, живут видные чекисты, есть
прекрасные люди, а ее отец когда-то был членом коллегии ВЧК-ОГПУ. В
поведении Вадима было что-то неестественное, фальшивое, коробили эти: "МЫ
можем", "МЫ не можем", "У НАС уже есть", "НАШЕ государство"... Нина
Иванова, даже Саша Панкратов могли бы так говорить, это их мир, у них есть
на это право. А у Вадима нет. Он может только служить, не более того.
В ту минуту, когда Лена подумала о Саше, Юра заговорил о нем -
совпадение, заставившее Лену вздрогнуть.
- Вадим переменился с того дня, как арестовали Сашу, - сказал Юра, - я
это сразу тогда заметил. Арест Саши напугал его. Теперь с перепугу он
старается кричать громче всех.
- Да, - с грустью согласилась Лена, - после Сашиного ареста мы стали
другими.
Как в разговоре с Березиным, так и сейчас Юра понимал: от того, что он
скажет о Саше, зависит многое.
- Жаль Сашу. Я был тогда неправ. Он оскорбил меня на встрече Нового
года, и я был необъективен.
- Что все-таки случилось? - Лена посмотрела на Юру взглядом,
рассчитывающим на доверие.
Обдумывая слова, Юра сказал:
- Саша привык быть на первых ролях. В институте на первых ролях были
другие. Саша примкнул к тем, кто хотел их свалить. А хотели свалить
партийное руководство уклонисты. Саша оказался втянутым. Три года ссылки -
это все, что можно было для него сделать, остальные получили тюрьму,
лагерь, большие сроки.
В его словах был намек на то, что и он кое-что сделал для Саши.
- Я попал на работу в НКВД после института, по распределению, ведь я
юрист, как ты знаешь, - продолжал Шарок, - мое оформление совпало с
Сашиным делом. Откровенно говоря, до последней минуты не знал, в качестве
кого я там появляюсь.
- Даже так?! - поразилась Лена. - Но ведь вы учились в разных
институтах, а школа... В школе все дружили.
Он улыбнулся многозначительно.
- Леночка! Если не заинтересовались всеми Сашиными друзьями, это не
значит, что не заинтересовались некоторыми. Не забывай, что с Сашей я жил
в одном доме, на одной лестнице, два года проработал с ним на одном
завода. Вадик перепугался не случайно. Когда арестовали Сашу, я был
вынужден ни с кем не встречаться, в том числе и с тобой, не мог допустить
осложнений для Ивана Григорьевича, он хлопотал за Сашу, вмешался в дело, о
котором был мало осведомлен. К счастью, все распуталось. Саша отделался
сравнительно легко, с его друзей сняты подозрения, только Вадим продолжает
нервничать.
Лена, чуть наклонив голову, шла рядом с ним. Верила ли она ему? У нее
нет оснований не верить. Она знала не только, какие прекрасные люди
работают в органах, но и каких прекрасных людей эти органы преследуют.
Допускала, что ребят вызывали, а ее нет, тоже своего рода лотерея. И у
Юры, как он говорит, были осложнения, а он не хотел осложнений для ее
отца, и правильно: Сталин не любит папу, ничтожного повода достаточно для
больших неприятностей. Другой на месте Юры, вероятно, поступил бы иначе:
сказал, объяснил. Но Юра таков, каков есть. Важно, что им руководило.
Народа на пляже было немного. Шумно плескались ребятишки у берега,
загорелые парни в трусах играли в карты на песке.
Лена сбросила сарафан и осталась в черном купальнике, как будто
наклеенном на теле: грудь и бедра. Снова застенчиво улыбнулась Юре, но не
отвернулась, когда он надевал плавки, поддевая их под трусы.
- Пойдем дальше, там глубже, - сказала Лена.
Она плыла, загребая согнутыми в локтях руками, низко, в самую воду
опускала голову, поворачивала ее то вправо, то влево. Такого стиля Юра не
знал. Сам он плавал саженками. Он удивился тому, как хорошо плавает Лена.
Она открывалась ему сегодня с новой, незнакомой стороны. Опасение, что
наладить все будет не так легко и просто, закрадывалось в сердце.
Потом они лежали на песке, подставив солнцу голые спины. Положив голову
на сплетенные руки, она сбоку поглядывала на него, и ему снова казалось,
что она любит его по-прежнему.
Она действительно любила его. Может быть, потому, что эту любовь не
заменила никакая другая. И она была чувственна, а Юра первый и
единственный мужчина в ее жизни. Страдания, которые он ей доставил, только
усилили это чувство. Ведь и он страдал.
- Когда мы встретимся? - спросил Юра.
Она ответила просто:
- Когда хочешь.
Он мог опять привести ее к себе, в свою комнату. Отец поморщится, мать
всплеснет руками, ничего, переживут. Но сдерживала примитивная мужская
осторожность. Возобновить отношения - да. Но не на полную катушку. Второй
раз он так легко не отделается.
Где им встретиться? Куда пригласить ее? Была только одна квартира -
Дьякова. Практически Дьяков живет у своей жены в Замоскворечье. Не совсем
подходящее место для свидания. Если Лена узнает... Но она ничего не
узнает. Постель старая, грязная, он даже не уверен, есть ли на ней белье.
Ничего. Простыни можно принести из дома в портфеле.
- Понимаешь, в чем дело, - сказал Юра, - у нас в квартире сейчас
ремонт, спим все вместе, кочуем из одной комнаты в другую и вещи таскаем
за собой. У меня приятель, товарищ по институту, сейчас в отпуске, ключи
от его комнаты у меня. Можем там посидеть.
- Можем, - согласилась Лена.



15

Зоя пришла в восторг, узнав, что Варя танцевала с Левочкой в
"Метрополе". Его фамилия Синявский, он чертежник-конструктор, милый,
славный парень, всегда помажет по работе. А как он одевается! У лучших
портных. А как танцует! Не хуже знаменитого Вагана Христофоровича. Та
хорошенькая толстушка, что сидела с Левочкой, тоже чертежница. Ее зовут
Рина.
Зоя льстиво заглядывала Варе в глаза. Она всегда мечтала попасть в
Левочкину компанию и не могла. Что значит быть красивой, все само
получается, плывет в руки.
- Ах, - искренне вздохнула она, - повезло тебе.
Левочка не особенно нравился Варе - не мужественный. Но он прекрасно
танцевал, а главное, он свой парень, вся их компания _своя_. Это не Вика с
Виталиком, не девки с их иностранцами. Единственный, кто произвел на нее
впечатление, это Игорь Владимирович. Но ему тридцать пять лет, она
стеснялась его. С ним должно быть серьезно, а она не могла полюбить такого
старого и не хотела ему морочить голову. Он вызывал уважение, он
благородный человек, и стыдно его огорчать. У Вари был свой кодекс
порядочности, она знала, что можно и чего нельзя.
Она надеялась, что Левочка примет ее в свою компанию, и ждала
приглашения. Приглашение поступило не так скоро, недели через две после
знакомства в "Метрополе".
Прибежала возбужденная Зоя, торжествуя, объявила, что завтра вся
компания будет в саду "Эрмитаж" и их тоже там ждут.
И тут же позвонила Вика, предложила завтра вечером пойти вместе с
Игорем Владимировичем в ресторан "Канатик".
- Не могу, - ответила Варя, - я иду в "Эрмитаж".
- С кем, интересно, ты идешь?
- С Левочкиной компанией. Я поступаю к ним на работу.
- Это обязывает тебя идти с ними? Позвони и откажись. Ведь я тебе
говорю: с нами будет Игорь Владимирович.
- Не могу. Я обещала и не могу их обмануть.
- Но я тоже обещала, - возмутилась Вика, - и не какому-то Левочке -
говну, а Игорю Владимировичу. Я не о себе думала. Ты ему нравишься. Он не
женат.
- Извини, - ответила Варя, - в другой раз, пожалуйста. Звони. Пока.
И положила трубку.


Как тогда в "Метрополе", так и сейчас в саду "Эрмитаж" Левочкина
компания то увеличивалась, то уменьшалась, подходили разные люди,
исчезали, возвращались опять. Это естественно - не обязательно гулять
гурьбой. Они даже не гуляли, а стояли у главного входа, чтобы всех видеть
и чтобы их все видели.
Мужская компания: Левочка, два мальчика из проектной мастерской -
Воля-большой и Воля-маленький, красивый молодой человек со странным именем
Ика, затем Вилли Лонг, сын ответственного работника Коминтерна, крепыш с
хулиганским лицом, и, наконец, Мирон, ассистент знаменитого преподавателя
танцев Вагана Христофоровича, добродушный кудрявый парень с душой
бизнесмена. Единственной постоянной девочкой была пухленькая Рина,
девушка-веснушка, веснушки покрывали ее кожу, как загар, и это выглядело
очень симпатично. Воля-большой говорил, что это поцелуи солнца. Рина
родилась на свет, чтобы веселиться. Она излучала веселье вместе с
веснушками и полыхала рыжими волосами, как настурция.
Другие девочки прибивались к компании случайно. Случайной оказалась
сегодня и Варя. Но никто с ней, как с новенькой, не обращался. Никто здесь
ни за кем не ухаживал, все равны, мальчики и девочки, обыкновенные
чертежники, как и Зоя. Эти ребята помогут ей устроиться в архитектурную
мастерскую Щусева, проектирующую гостиницу "Москва". Ставки там не меньше,
чем в организациях, которые проектируют объекты тяжелой промышленности.
Левочка мило улыбался, обнажая косой зуб, мальчик с лицом херувима,
улыбалась, как солнышко, Рина, шел какой-то треп, они разглядывали и
обсуждали проходивших мимо девушек, делали это весело и без пошлости,
девушки не сердились.
Именно они хозяева сада, они, ребята без денег, даже в сад прошли без
входного билета и поедут сегодня в какой-нибудь ресторан танцевать.
Кудрявый Мирон, добродушный бизнесмен, куда-то ходил, чего-то темнил,
упоминал какого-то Костю, но беспокойства никто не выказывал, знали, что
все равно поедут.
Варя чувствовала себя легко и свободно в этой компании, видела, что
нравится мальчикам, молчаливому Ике, Левочке, но не была убеждена, что ее
возьмут с собой в ресторан, тем более с Зоей. Зоя им навязалась, держалась
шумно, возбужденно, и, как всегда в таких случаях, от нее, желали
отвязаться.
Недалеко от входа стоял небольшой столик, за ним сидел человек с
бородкой. На столике лежала стопка конвертов и карандаши, стояла табличка:
"Графолог Д.М.Зуев-Инсаров. Исследование характера по почерку. Стоимость
пятьдесят копеек".
- Мне давно хотелось узнать свой характер, - объявила вдруг Зоя, - есть
еще желающие?
Рина с недоумением подняла брови.
Вилли Лонг сокрушенно вздохнул, развел руками.
- Жалко, карусели нет, а то бы на карусели повертелись.
Варя поняла, какой промах совершила ее подруга: в глазах компании это
всего лишь аттракцион.
Зоя подошла к столику, окликнула Варю:
- Варя, иди сюда!
Если она не подойдет к Зое, у нее появится шанс поехать в ресторан,
если подойдет, будет отвергнута вместе с ней.
И все же она подошла к столику графолога. Перелистала книгу отзывов...
Максим Горький, Луначарский, известные актеры... "Зуеву-Инсарову, от
разоблаченного Ярона..."
Зоя надписала конверт, протянула его графологу, кивнула Варе.
- Пиши!
- Нет, не хочу, - отказалась Варя. У нее было всего восемь копеек на
трамвай. Да и кто может определить характер, тем более по надписи на
конверте, ерунда все это!
Но Зоя уже вручала графологу рубль.
- За нее и за меня.
Варя надписала конверт. Они вернулись к компании, никто не обратил
внимания на то, что они снова рядом, это в порядке вещей, любой может
отойти и вернуться.
Появился Мирон, произнес что-то невнятное и опять исчез.
Когда Зоя отвлеклась разговором с одним из Волей, Рина тихо сказала
Варе:
- Поедем в "Савой", но без Зои.
- Куда я ее дену?
Рина пожала плечами, мол, твое дело, тебя берем, а ее нет, отделывайся
как знаешь. Солнечно улыбаясь, Рина отвернулась, будто ничего и не
говорила.
И они стали уходить, не все вместе, а по одному, как-то очень ловко и
незаметно, как фокусники... А теперь откройте глаза, никого нет.
Зоя и Варя остались одни.
- Смылись, - прошептала Зоя и заплакала.
- Ты надеялась, что тебя проводят в автомобиле? - насмешливо спросила
Варя. - Или на извозчике, на резиновых шинах?
- Свиньи они, - мрачно проговорила Зоя, - а главная свинья - Рина,
воображала конопатая. Рыжая.
Они пошли по аллее, смешавшись с эрмитажной толпой, толпа была густая -
и в театре, и на эстраде, где выступал джаз Цфасмана, объявили антракт.
Они совершили два скучных круга и увидели Ику на том самом месте, где весь
вечер топтались.
- Девочки, - закричал Ика, - а я вас ищу. Пошли, быстро!
- Куда? - спросила Варя.
- В "Савой". Ждали на остановке, вас нет, все уехали, а меня послали за
вами.
- Нам никто ничего не сказал, - возразила Зоя.
- Не знаю, - Ика не хотел объясняться, - вы чего-то не поняли. Поехали,
быстро!



16

Компания уже сидела за большим овальным столом. Появление Вари и Зои не
вызвало никаких эмоций, пришли - садитесь. Так Варя и не поняла, вернулся
Ика за ними по своей воле или по поручению.
За столом шел разговор о какой-те Алевтине, убитой из ревности
мужем-бухарцем. Рина была на суде.
- Его выручил защитник Брауде, - рассказывала Рина, - разливался, судьи
уши развесили... "Турникет у входа в "Националь" вовлекает наших девушек в
порочный круг ресторанной жизни". - Она покрутила рукой, показывая, как
вертящаяся дверь вовлекает девушек в порочный круг ресторанной жизни.
- Убил женщину - и за это всего два года! - возмутилась Зоя.
- И наверное, условно по причине культурной отсталости.
Левочка улыбался, как херувим, мило обнажая косой зуб.
- А если ходить не через главный вход, не через турникет, тогда не
вовлечемся?
- Во всем мире люди проводят время в ресторанах и кафе, - сказал Вилли
Лонг.
Воля-маленький закрыл лицо руками, и раскачиваясь, как мусульманин на
молитве, забормотал:
- Бедная Алевтина, несчастная Алевтина, за что ее зарезал дикий
бухарец, зарезал, как курочку, зарезал, как цыпленочка.
- "Цыпленок жареный, цыпленок пареный, - запел Воля-большой, - цыпленок
тоже хочет жить..."
- А если убрать турникет, сделать просто двери, тогда порочного круга
не будет? - опять спросил Левочка.
Появился Мирон, усаживаясь за стол, сообщил:
- Кончает партию, сейчас придет.
- Идет! - объявил сидевший лицом к двери Вилли.
К их столу приближался человек лет двадцати восьми, коренастый
широкоплечий, с маленькими усиками, в блестящих черных лакированных
ботинках, в великолепном костюме, сидевшем на нем несколько небрежно, а
потому и лучше, чем на безукоризненном Левочке. Он пересекал зал легкой,
уверенной, но настороженной походкой, кивая знакомым и улыбкой отвечая на
приветствия. Это был Костя, знаменитый бильярдист, о котором вскользь
упоминал Мирон в "Эрмитаже".
Компания его приветствовала. Он обвел стол медленным взглядом, взгляд
был странный, шальной и в то же время недоверчивый, что, мол, здесь за
люди, которых он, между прочим, знает как облупленных. Взгляд задержался
только на незнакомых Варе и Зое.
Он сел рядом с Варей.
- Ничего не заказали, - определил Костя.
- Рина рассказывала про Алевтину, она была на суде, - ответил
обходительный Левочка.
Прямолинейный Ика грубовато поправил:
- Тебя ждали.
Внимательно посмотрев на Ику, Костя сказал:
- Жалко Алевтину, хорошая была девочка. Я ее предупреждал - не
связывайся с бухарцем, не послушалась.
Говорил он медленно, четко, растягивая губы и чуть растягивая слова,
как говорят на юге России. Глаза у него были темно-карие, а волосы
светло-золотистого теплого цвета.
Он повернулся к Варе.
- Девочки, наверное, проголодались.
- Я не хочу есть, - заманерничала Зоя.
- А я хочу, - объявила Рина, - ужасно хочу, сейчас все съем.
- Перекусить следует, - сказал Ика.
По-видимому, он один здесь не зависел от Кости.
Подошел официант.
- Принеси пока папиросы, - распорядился Костя.
- "Герцеговину флор"?
- Да.
Говорил он и делал все нарочито медленно. Всем не терпится закусить, он
это хорошо знает и не торопится.
Ногтем вскрыл папиросную коробку, бросил на стол - закуривайте. И
только Варю спросил:
- Курите?
В его голосе она услышала ожидание отказа, ему, видимо, не хотелось,
чтобы она курила.
Но она взяла папиросу.
- Я думал, вы не курите.
- Какое разочарование, - засмеялась Варя, как жестокая кокетка.
Костя отвел от нее медленный взгляд и, по-прежнему растягивая слова,
спросил:
- Так что будем есть, что будем пить?
Левочка начал читать меню. Костя перебил его:
- Салат, заливное, - он оглядел стол, подсчитывая сидящих, - две
бутылки водки и одну муската. Черный или розовый?
- Лучше черный, - сказала Рина.
Он повернулся к Варе.
- А вы?
- Мне все равно.
- Значит, две бутылки водки и одну черного муската. Горячее -
запеченный карп.
- Ого! - крякнул Вилли Лонг.
- Костя, не гусарь, - попросил Мирон.
- Я угощаю, - ответил Костя.
- У вас день рождения? - как бы всерьез спросила Варя.
- Да. День рождения. В некотором смысле.
Этот человек идет прямо к цели. Не будет говорить о разрезе глаз. Она
сумеет дать отпор, если понадобится. Пока не надо, он только пижонит.
Появился какой-то тип с рожей бандита в отставке, наклонился к Косте,
что-то зашептал ему на ухо.
- Нет, - ответил Костя, - на сегодня все.
Тип исчез, растаял в воздухе.
Неожиданно для Вари и незаметно для других Костя взял с ее колен
сумочку, сунул туда пачку денег, вполголоса проговорил:
- Чтобы сегодня ее играть.
Варя растерялась. Если он захочет играть, то заберет деньги, не захочет
- они могут лежать в его кармане. Примитивный пижонский ход: выказывает
доверие, делает соучастницей. Так, наверное, воры дают на сохранение
деньги своим марухам. Но возвращать их при всех неудобно, сделать это так
же незаметно, как он, она не сумеет. Деньги остались в ее сумочке. Варя
была недовольна.
Официант ставил вина и закуски. Костя следил за его действиями, как
хозяин, любящий хорошо накрытый стол. В "Метрополе" и "Эрмитаже" их
компания все время менялась, одни уходили, другие приходили, были разброд
и шатание. Здесь все сидели смирно. И Варя поняла, что компания эта не
случайная, как ей показалось раньше, она объединена вокруг Кости, это его
компания. Только Мирон позволял себе отлучаться от стола по каким-то
своим, бизнесменским делам и Ика, демонстрируя независимость, подсел к
соседнему столику.
Повар в белом фартуке и высоком белом колпаке поднес садок, на дне в
сетке трепыхалась живая рыба.
- Как называется эта рыба? - спросил Костя у Вари и предупреждающе
поднял палец, чтобы никто не ответил за нее.
- Вы ведь заказывали карпа, - ответила Варя, - он и есть, по-видимому.
- Но какой карп - простой или зеркальный?
- Не знаю.
- Это карп зеркальный, - пояснил Костя, - у него спинка высокая,
острая, видите, и чешуя крупная. А у обыкновенного карпа спинка широкая и
чешуя мелкая. Понятно?
- Понятно. Спасибо. Теперь я могу поступать в рыбный институт.
Костя кивнул повару, и тот унес рыбу.
- Вы рыболов? - спросила Варя.
- Я не рыболов, а рыбак, из Керчи, мой отец рыбак и дед рыбак, я
мальчиком ходил в море.
- С каких пор карп стал морской рыбой? - спросил Ика, возвращаясь к их
столику.
- А я в море не за карпом ходил, - Костя растянул губы, гневно
посмотрел на Ику, - я за таранью ходил. Знаешь, какая разница между
таранью и воблой? Не знаешь? Вон музыканты пришли, иди танцуй, я тебе
потом объясню.
Варя танцевала с Левочкой, с Икой, с Вилли. Костя не танцевал, не умел.
И это теперь почему-то не казалось Варе недостатком, даже выгодно отличало
Костю от других. Он сидел за столом один и поднимал голову только для
того, чтобы взглянуть на нее, улыбнуться ей. И Варе было за него обидно:
веселятся за его счет, бросают одного, танец им дороже товарища.
Когда все поднялись на следующий танец, Костя задержал ее руку.
- Посидите со мной.
Она осталась.
- Вы работаете, учитесь?
- Я кончила школу и поступаю на работу.
- Куда?
- В проектную мастерскую, в нашей школе был чертежно-конструкторский
уклон.
- А вуз?
- Пока не собираюсь.
- Почему?
- Стипендия мала. Вас устраивает такой ответ? И вообще пустой разговор.
Вы тоже проектировщик?
- Проектировщик? - он усмехнулся. - Нет, у меня другая специальность.
- Бильярд?
Он уловил иронию, тяжело посмотрел на нее, гнев мелькнул в его глазах,
но он погасил его. Медленно, растягивая слова, сказал:
- Бильярд - это не профессия. Как говорил один образованный человек,
бильярд - это искусство.
- А я думала, что бильярд - это игра, - возразила Варя. Ей хотелось его
позлить, пусть не задается особенно.
- Моя специальность - медицинское электрооборудование, - сказал Костя
серьезно, - синий свет, солюкс, кварцевые лампы, горное солнце, бормашины.
Вы любите бормашины?
- Ненавижу.
- Я тоже. Я их ремонтирую.
И, видимо, считая, что достаточно рассказал о себе, спросил:
- Давно вы знаете Рину?
Хотел выяснить, как она попала в его компанию.
- Нет, только сегодня познакомились. Она работает вместе с Зоей, а мы с
Зоей живем в одном доме.
- В одном доме? - почему-то удивился он. - А где?
- На Арбате.
- На Арбате? - он опять почему-то удивился. - С папой, с мамой?
- У меня нет папы и мамы, они умерли давно. Я живу с сестрой.
Он недоверчиво посмотрел на нее. Ресторанные девочки стараются быть
отмеченными или особой удачей, или особым несчастьем, каждая хочет иметь
судьбу. Круглая сирота в семнадцать лет - тоже _судьба_.
Но перед ним сидела не ресторанная девочка.
- А у меня все живы, - сказал Костя, - отец, мать, четыре брата, три
сестры, дедушка, бабушка - вот сколько родни.
- Они все в Керчи?
- Нет, переехали, - уклончиво ответил Костя, - а в Москве у меня
никого. И ничего. Даже жилплощади.
- Где же вы живете?
- Снимаю квартиру в Сокольниках.
Варя удивилась:
- У вас столько друзей, и они не могут достать вам комнату в центре?
У нее возникла мысль устроить его к Софье Александровне, жиличка скоро
уезжает. Конечно, не переговорив с Софьей Александровной, ничего Косте
обещать не следует, но желание посчитаться с его неблагодарными друзьями
пересилило.
- Ничего твердого я не обещаю. Но спрошу у одной женщины в нашем доме.
У нее свободная комната, может быть, она вам сдаст.
Он снова покосился недоверчиво.
Но нет, эта девочка говорит серьезно.
- Это было бы прекрасно, - сказал Костя, - это было бы просто
великолепно. У этой женщины есть телефон?
- Я должна сначала сама с ней переговорить.
Он рассмеялся.
- Вы меня не поняли, я не собираюсь ей звонить. Телефон мне нужен по
моей работе.
- Есть телефон.
Зря сказала о комнате. Может быть, ничего не выйдет.
- Как же вы из рыбака превратились в электроспециалиста?
- Рыбак... Жил на море, вот и рыбак.
- Я никогда не была на море, - сказала Варя.
Он удивился:
- Ни разу не видели моря?
- Только в кино.
Теперь он смотрел на нее в упор.
- А хочется?
- Еще бы!
Музыка смолкла. Все вернулись к столу.
Костя откинулся на спинку стула, поднял рюмку.
- Предлагаю выпить за наших новых знакомых: Варю, и Зою.
- Ура! - крикнул Воля-маленький насмешливо.
Тосты действительно как-то не подходили ни к этой компании, ни ко
времени, уже выпили и закусили, на столе царил беспорядок, подходили
какие-то люди, присаживались, разговаривали.
Возле Кости вырос молодой человек в очках, с лицом профессора. Сжимая в
кулаке купюру, по цвету Варя увидела, что это десятка, он спросил:
- Чет, нечет?
- Не играю, - ответил Костя.
Потом передумал.
- Подожди!.. Варя, загадайте любое желание про себя. Загадали?
- Загадала, - сказала Варя, ничего не загадав.
- Теперь скажите: чет или нечет?
- Чет.
- Чет? - переспросил молодой человек.
- Чет, - подтвердил Костя.
Молодой человек положил десятку на стол. Что они на ней с Костей
увидели? Костя ухмыльнулся, забрал десятку и сказал Варе:
- Я выиграл деньги, а вы желание. Что задумали?
Она сказала первое, пришедшее на ум:
- Возьмут ли меня на работу.
- Этого вы могли не загадывать, и так бы взяли.
Он был разочарован.
- Что это за игра? - спросила Варя.
Костя разгладил десятку, показал номер купюры: 341672.
- Тут шесть цифр, вы загадали четные: четыре, шесть, два, итого
двенадцать. А ему остались нечетные: три, один, семь, итого одиннадцать. У
вас больше, вы выиграли, десятка ваша. Будь у него больше, мы бы ему
выложили десятку, поняли?
Варя рассмеялась.
- Не высшая математика.
- Тем хорошо: разжал кулак, сразу видишь - выиграл или проиграл, -
сказал он по-детски радостно.
- И как называется эта сложная игра?
- Железка. Не "мен де фер", а просто "железка".
- Железка "по-савойски", - сказала Варя.
Костя рассмеялся.
- Слышите? Слышишь, Лева! Железка "по-савойски".
- Вы имели в виду "Савой" или Савойю? - Ика улыбкой давал понять, что
никто, кроме них, не понимает разницы между рестораном "Савой" и Савойей,
а уж Костя и подавно.
- Я имела в виду ресторан "Савой", - раздраженно ответила Варя,
недовольная тем, что Ика подсмеивается над Костей.
- Ну, конечно, ресторан "Савой", - подхватил Костя.
Он был сообразителен, уловил разницу, хотя, что такое Савойя, понятия
не имел. Сидел он, чуть отвалясь от стола, держал руку на спинке Вариного
стула, но не прикасался к Варе.
Завоевывает ее примитивными средствами, дерзок, настойчив, но умеет
держать себя в руках, Варя понимала все его ходы. Но ей не хотелось его
обижать, в конце концов, она, как и другие, блаженствует здесь за его
счет. И он чем-то нравился ей, не только широкий, но и добрый, искренний.
Снова заиграла музыка, все пошли танцевать, и опять Костя задержал
Варю.
- Вы действительно никогда не были на море?
- Я вам уже сказала, - нет.
Глядя ей прямо в глаза, он медленно проговорил:
- Поездом до Севастополя, автобусом по южному берегу до Ялты. Едем
завтра, пока у нас есть деньги, - он кивнул на сумочку, - поезд уходит
днем, возьми самое необходимое, купальники, сарафан, впрочем, все это
можно купить там.
Варя изумленно смотрела на него. Как он смел ей предложить такое?!
Неужели она дала повод? Чем?
- У вас _очередной_ отпуск не с кем провести? - спросила она, вложив в
эти слова все презрение и всю иронию, на которые была способна.
Он гордо вскинул голову и четко произнес:
- У меня не бывает _очередного_ отпуска, я сам себе назначаю отпуск, я
ни от кого не завишу.
Теперь она поняла, что привлекло ее в этом человеке: он независим и
предлагает ей разделить с ним его независимость. Понимала, к чему обяжет
ее согласие. Но _этого_ она не страшилась, это должно рано или поздно
произойти. Страшило другое. Он игрок, выиграл деньги, теперь хочет
прокутить их со _свеженькой_ девочкой.
Давая понять, что предлагает ей не только эту поездку, он добавил:
- Остальное купим, когда вернемся.
Варя молчала, думала, потом сказала:
- Как я могу с вами ехать, я вас совсем не знаю.
- Вот и узнаешь.
- А почему вы мне говорите "ты", мы с вами, кажется, не пили на
брудершафт.
Он потянулся к бутылке.
- Можем выпить.
Она отстранила его руку и, понимая банальность своих слов, но не находя
других, спросила:
- За кого вы меня принимаете?
- Я тебя принимаю за то, что ты есть. Ты прелестная, чистая девочка, -
сказал он искренне и положил на ее руку свою.
Варя не отняла руки. Он не пожимал ее ладонь, не перебирал пальцы, как
это делали робкие мальчики, он просто и мягко положил свою руку на ее
руку, и ей было хорошо. И она видела, что и ему хорошо так, просто держать
свою руку на ее руке.
Он спокойно и снисходительно смотрел на шумный зал, независимый,
могущественный человек, с деньгами, рядом с девушкой, единственной, кому
он здесь доверяет, единственной, кого здесь признает. Хотя и нет на свете
героев, но этот не будет стоять по стойке "смирно" и есть глазами
начальство, не потащит под конвоем свой чемодан по перрону...
Не глядя на Варю, он вдруг задумчиво сказал:
- Может быть, рядом с тобой и я стану человеком.
И нахмурился. Отвернулся.
- Хорошо, - сказала Варя, - я поеду.



17

Саша надел лямку и удивился, как легко идет против течения
большая-нагруженная лодка. Бечевой, перекинутой через лучок - высокую
палку на носу, лодка оттягивалась в _оддор_, шла параллельно берегу легко,
без _мыри_ - так Нил Лаврентьевич, почтарь, называл рябь.
Реку переходили в гребях. Саша и Борис садились на нашесть, надевали
гребовые весла на уключины и гребли и ад всех сил, течение здесь сильное.
Но даже в самой борозде виднелась цветная галька на дне, так чиста и
прозрачна была вода. Только цвет ее менялся в зависимости от погоды,
становился то серо-стальным, то густо-синим, то голубовато-зеленым.
- Побежим хлестко, - балагурил Нил Лаврентьевич, - ребята молодые,
свежие.
Нил Лаврентьевич, хлопотливый мужичишка с мелкими чертами подвижного
лица, добывал золото на Лене, партизанил против Колчака, теперь колхозник.
О партизанстве рассказывал туманно, врал, наверно, с чужих слов, о
золотнишестве говорил правду. Был обычай у ангарцев - в парнях уходить на
прииски. Вернулся с золотым кольцом на пальце, значит, добывал золото,
теперь женись! Так и Нил Лаврентьевич: побывал на приисках, вернулся,
женился, имел хозяйство - шесть коров. По здешним местам и десять коров -
не кулак, тем более батраков на наймовал, не держал сепаратора, с
тунгусами не торговал. Уходил осенью в лес, добывал на зиму
шестьсот-семьсот шкурок, белковал ладно. Теперь белка отступила на север,
и соболь ее поистребил, и колхоз требует работы. Раньше литовкой помахаешь
на сенокосе, вся прочая домашность была на женщине. Теперь не отличишь,
мужик и баба одно - колхозники.
Так, слушая разглагольствования Нила Лаврентьевича, шли они берегом,
вдоль нависших скал, по каменным осыпям или вброд - там, где скалы
подступали к самой воде. Днем солнце стояло высоко над головой, жарило, к
вечеру уходило за лес, и тогда берег пересекали лиловые таежные просветы.
Покажется иногда одинокая рыбачья лодка, мелькнет у берега деревянный
поплавок - здесь самолов или _морда_, проплывает вдали дощаник со стоящей
на нем лошадью, и опять ни человека, ни зверя, ни птицы. Шумели шивера,
как шумит тайга при сильном ветре, вода мчалась через валуны и каменные
глыбы, кипела в водоворотах, играла брызгами на солнце. В шивере бечеву
тянули все, а Нил Лаврентьевич, стоя в лодке, правил кормовым веслом. И
жена его, болезненная молчаливая женщина, закутанная в большой платок,
тоже шла в лямке.
Борис натер плечо, побил ноги на прибрежных камнях, мрачно говорил:
- Володя Квачадзе не тащил бы лодку, заставил бы себя везти.
- В лямке, зато без конвоя, - отвечал Саша.
В деревне Гольтявино, на берегу, лодку поджидали местные ссыльные:
маленькая седая старушка - знаменитая в прошлом эсерка, анархист - тоже
маленький, седенький, с веселым, добрым лицом, и поразительной красоты
девушка - Фрида. Старушку звали Мария Федоровна, старичка - Анатолий
Георгиевич.
Почта не ходила два месяца, и каждому Нил Лаврентьевич вручил пачку
писем, газет и журналов, а Фриде еще и посылку.
- Третий день дежурим, - весело сказал Анатолий Георгиевич, - с утра и
до вечера.
- Сортировка задержала, Натолий Егорыч, - объяснил Нил Лаврентьевич, -
на проход пойдем до Дворца.
Эта новость подверглась оживленному обсуждению: если в селе Дворец
теперь почтовое отделение, то зимняя почта по Тайшетскому тракту будет
приходить быстрее. С другой стороны, создание нового почтового отделения
может предшествовать административным изменениям. Может быть, во Дворце
будет новый районный центр. И, значит, новое начальство, новая метла, и
будет эта метла ближе.
- Берите вещи, - распорядилась Мария Федоровна, - устроим вас на
ночлег.
- Спасибо, - ответил Саша. - Нил Лаврентьевич хотел отвести нас на
квартиру.
- К Ефросинье Андриановне?
- К ней, - подтвердил Нил Лаврентьевич, вытаскивая из лодки мешок с
почтой.
- Прекрасно, тогда вечером посидим, Фрида за вами зайдет. Хорошо,
Фрида?
Фрида читала письмо из своей почты.
- Фрида, очнитесь!
- Да, да, - девушка вложила письмо в конверт и подняла на Марию
Федоровну громадные синие глаза. Черные локоны падали на старенькую
кофточку, свободно облегавшую тонкую талию.
- Зайдите за ними, - повторила Мария Федоровна, - посидим у Анатолия
Георгиевича.
- У меня, у меня, - Анатолий Георгиевич перелистывал журнал.
- Товарищи, успеете прочитать, - властно проговорила Мария Федоровна, -
пошли!
Борис поднял посылку.
- У вас свои вещи, - сказала Фрида.
- Подумаешь!
Молодецким движением Борис вскинул на плечо посылку, взял в руки
чемодан. Усталости его как не бывало.
- Чемодан пока оставьте, вернетесь, заберете, - посоветовала Мария
Федоровна.
Саша помог Нилу Лаврентьевичу разгрузить лодку. Вернулся Борис, и они
перетащили все в избу, стоявшую над берегом.
Пока хозяйка чистила рыбу и готовила ужин, Саша и Борис вышли на улицу.
- Ну?! - Борис вопросительно посмотрел на Сашу.
Саша притворился, что не понимает вопроса.
- Приятные, милые, гостеприимные люди.
- Да, - нетерпеливо подхватил Борис, - это вам не те, с Чуны, приятели
Володи, это истинные интеллигенты, ил неважно, в кого вы верите, им важно,
что вы такой же ссыльный, как и они. Люди!.. Ну, а что вы скажете о Фриде?
- Красивая девушка.
- Не то слово! - воскликнул Борис. - Суламифь! Эсфирь! Песнь песней!
Это надо было пронести через тысячелетия, через изгнания, скитания,
погромы.
- Я не знал, что вы такой националист, - засмеялся Саша.
- Русская девушка - не националист, еврейская - националист. Я ведь
имею в виду тип, породу. У меня жена тоже была из еврейской семьи, я за
нее не дам мизинца этой Фриды. Какая осанка! Достоинство! Это че-ло-век!
Жена, мать, хозяйка дома.
- Заговорил еврейский муж.
- Да, а что?
- У вас срок, и у нее срок. У вас Кежемский район, у нее Богучанский.
- Ерунда! Если мы поженимся, нас соединят.
Саша подивился фантазерству Бориса, но заметил только:
- Может быть, она замужем.
- Тогда-таки плохо.


На тарелках рыба, сметана, голубичное варенье. Нил Лаврентьевич и его
жена сплевывали кости на стол. Саша к этому уже привык.
Хозяйка, полная смышленая женщина, жаловалась на сына: не хочет
работать в колхозе, _вербовщики_ сманивают в Россию на стройку.
- Самый отъявленный народ, - заметил Нил Лаврентьевич про вербовщиков,
- крохоборы, шатаются-болтаются.
Сын хозяйки, форменный цыганенок, с любопытством косился на Сашу и
Бориса, молча слушал упреки матери. Хозяин, тоже похожий на цыгана, сидел
на лавке, курил. Борис поглядывал на дверь, ждал Фриду. Хозяйка все
жаловалась на сына:
- Ководни серянки у него нашла, дырки в кармане, папиросы прячет,
поджигает карман-ту. И чего ему тут не живется? На работу шибко не
посылаем, все с мужиком. Ешшо пташка не чирикает, а уже в поле. Начальство
требует, не прогневишь.
Сын молчал, косясь на Сашу и Бориса. И хозяин молчал, сам в душе
бродяга. А хозяйка все жаловалась: уедет парень, свяжется с плохой
компанией и попадет в тюрьму.
Вошла Фрида, поздоровалась, села на лавку, не мешая разговору. Она была
в сапогах, стареньком пальто и платке, повязанном вокруг головы и шеи.
Платка не развязала, так в нем и сидела, дожидаясь, когда ребята кончат
ужинать.
Борис поднялся, нетерпеливо посмотрел на Сашу, предлагая ему
поторопиться.


В переднем углу божница с иконами, в другом угловик, на нем зеркало,
тюручок - катушка с нитками, рядом выкотерник - чистое расшитое полотенце,
на подоконниках камни, образцы минералов, семена в коробочках, в горшочках
рассада.
- Анатолий Георгиевич у нас агроном, геолог, минералог, палеонтолог, не
знаю, кто еще, - Мария Федоровна усмехнулась, - надеется, оценят.
- Край пусть оценят, - ответил Анатолий Георгиевич, - такого богатства,
как на Ангаре, нет нигде. Уголь, металлы, нефть, лес, пушнина,
неисчерпаемые гидроресурсы.
Он перебирал в тонких пальцах камешки, куски лавы, обломки породы,
прожиленной серебряными нитями, счастливый вниманием своих случайных
слушателей - следующие появятся у него, может быть, через год, а то и
вовсе не появятся.
- На Ангаре я был в ссылке еще до Февральской революции, - продолжал
Анатолий Георгиевич, - и вот опять здесь. Но тогда мои статьи о крае
печатались, теперь в думать об этом не смею. Все же надеюсь, записки мои
еще пригодятся.
- В связи с развитием второй металлургической базы на Востоке, - сказал
Борис, косясь на Фриду, - изыскания природных богатств очень важны. Вслед
за Кузбассом индустриализация будет продвигаться сюда. Вопрос времени.
Он произнес это веско, как руководящий работник, поощряющий местных
энтузиастов. Бедный Борис! Хочет выглядеть перед Фридой значительным
человеком, а значительность его совсем в другом.
Мария Федоровна насмешливо кивнула головой.
- И вам надо: индустриализация, пятилетка... Вас свободы лишили - вот о
чем подумайте. Вы рассуждаете, что будет с краем через пятьдесят лет,
какая, мол, Сибирь станет... А вы думайте, во что через эти самые
пятьдесят лет превратится человек, которого лишили права быть добрым и
милосердным.
- Все же очевидных фактов отрицать нельзя, - сказал Анатолий
Георгиевич, - в России промышленная революция.
Этот седенький, пушистый старичок совсем не вязался с Сашиным
представлением об анархистах.
- Что же вы здесь сидите?! - воскликнула Мария Федоровна. - Откажитесь!
В академики выскочите!
- Нет, - возразил Анатолий Георгиевич, - пусть знают: инакомыслие
существует, без инакомыслия нет и мысля. А работать надо, человек не может
не работать, - он показал на рассаду, - вот еще помидоры развожу, арбузы.
- За эти помидоры вы первым и уплывете отсюда, - заметила Мария
Федоровна, - суетесь со своими помидорами, а колхозникам надо решать
зерновую проблему. В Россия ее не решили, вот и вздумали решать на Ангаре,
где хлебом отродясь не занимались.
Она вздохнула.
- Раньше еще было сносно, работали ссыльные у крестьян или жили на то,
что из дома пришлют, мало кто ими интересовался. А теперь колхозы,
появилось начальство, приезжают уполномоченные, каждое незнакомое слово
оборачивается в агитацию, что ни случись в колхозе, ищут виновного, а
виновный вот он - ссыльный, контрреволюционер, это он влияет на местное
население, так влияет, что и картошка не растет, и рыба не ловится, и
коровы не телятся и не доятся. Фриду, например, принимают за баптистку.
Один ей так и сказал: вы свою баптистскую агитацию бросьте! Так ведь он
сказал?
- Да, - улыбнулась Фрида.
- Одного только добились, - усмехнулась Мария Федоровна, - мужик
воевать не будет. За что ему воевать? Раньше боялся, вернется помещик,
отберет землю. А сейчас землю все равно отобрали, за что ему воевать-то?
- Это вопрос спорный, - сказал Саша, - для народа, для нации есть
ценности, за которые он будет воевать.
- А вы пойдете воевать? - спросила Мария Федоровна.
- Конечно.
- За что же вы будете воевать?
- За Россию, за Советскую власть.
- Так ведь вас Советская власть в Сибирь загнала.
- К сожалению, это так, - согласился Саша, - и все же виновна не
Советская власть, а те, кто недобросовестно ею пользуются.
- Сколько вам лет? - спросил Анатолий Георгиевич.
- Двадцать два.
- Молодой, - улыбнулся Анатолий Георгиевич, - все еще впереди.
- А что впереди? - мрачно спросила Мария Федоровна. - Какой у вас срок.
- Три года. А у вас?
- У меня срока нет, - холодно ответила она.
- Как это?
- А вот так. Начала в двадцать втором: ссылка, Соловки, политизолятор,
снова ссылка, впереди опять Соловки или политизолятор. Теперь, говорят,
нами, контриками, будут Север осваивать. И вам это предстоит. Попали на
эту орбиту, с нее не сойти. Вот разве Фрида, если отпустят в Палестину.
- Вы собираетесь в Палестину? - удивился Саша.
- Собираюсь.
- Что вы там будете делать?
- Работать, - ответила девушка, слегка картавя, - землю копать.
- Вы умеете ее копать?
- Умею немного.
Саша покраснел. В его вопросе прозвучала недоброжелательность. "Вы
умеете ее копать?" А ведь она и здесь землю копает, этим живет.
Пытаясь загладить свою бестактность, он мягко спросил:
- Разве вам плохо в России?
- Я не хочу, чтобы кто-нибудь мог меня назвать жидовкой.
Она произнесла это спокойно, но с тем оттенком несгибаемого упорства,
которое Саша видел у людей, одержимых своими идеями. Ничего у Бориса не
выйдет, разве что перейдет в ее веру.
И Мария Федоровна, и Анатолий Георгиевич - это обломки той короткой
послереволюционной эпохи, когда инакомыслие принималось как неизбежное.
Теперь оно считается противоестественным. Баулины, столперы, дьяковы
убеждены в своем праве вершить суд над старыми, немощными людьми, смеющими
думать не так, как думают они.
- У меня к вам просьба, - сказала Мария Федоровна, - разыщите в Кежме
Елизавету Петровну Самсонову, она такая же старушка, как и я, передайте ей
вот это.
Она протянула Саше конверт.
Должен ли он его брать? Что в нем? Почему не посылает почтой?
Колебание, мелькнувшее на его лице, не ускользнуло от Марии Федоровны.
Она открыла конверт, там лежали деньги.
- Тут двадцать пять рублей, передайте, скажите, что я еще жива.
Саша снова покраснел.
- Хорошо, я передам.


Опять поднимались по реке, проходили шивера, выгребали с берега на
берег. Было жарко, но жена Нила Лаврентьевича, как сидела на корме,
закутанная в платок, так и сидела, и сам он не снимал брезентового
дождевика.
Они услышали отдаленный шум.
- Мурский порог, - озабоченно объяснил Нил Лаврентьевич.
Все чаще попадались подводные камни, течение убыстрялось, шум нарастал,
переходя в непрерывное гудение, наконец стал неистовым. Река впереди была
окутана громадным белым облаком, из воды торчали голые камни, над ними
высоко пенились буруны, шум был подобен грохоту сотен артиллерийских
орудий. С левого берега с бешеным ревом вырывалась из скалистого ущелья
река Мура. У впадения ее в Ангару высился громадный утес с гранитными
зубцами.
Вытащили лодку на берег, разгрузили, перенесли вещи выше порога, потом
вернулись, волоком перетащили туда и лодку.
Борис уже не уставал, наоборот, жаловался, что медленно идут, торопился
добраться до Кежмы, устроиться, начать хлопоты о переводе Фриды. В том,
что они поженятся, но сомневался.
- Нет у нее ни жениха, ни мужа. Где-то возле Чернигова мать. Каково ей
одной? Будем жить в Кежме, работать ее не пущу, пусть занимается домом,
появится ребенок, здесь тоже дети растут, кончим срок - уедем. Вы
представляете ее в Москве, в театре, в вечернем платье? Чтобы раздобыть
хорошую жену, стоит побывать на Ангаре. Ссылка - три года, жена на всю
жизнь.
- Она собирается в Палестину.
- Чепуха! Пройдет. Она еще не ощутила себя женщиной. Будет семья, дом,
дети - от ее Палестины ничего не останется.
Саша вспомнил выражение упорства на красивом лице Фриды и подивился
слепоте Бориса.
- Она даже утверждает, что верит в бога, - продолжал Борис, - думаете,
это серьезно? Покажите мне современного еврея, который бы серьезно верил в
Иегову. Религия для еврея - лишь форма национального самосохранения,
средство против ассимиляции. Но ассимиляция неизбежна. Мой дедушка был
цадик, а я не знаю еврейского языка. Какой же я, спрашивается, еврей?
- Боря, вы видели ее один вечер.
- Чтобы узнать человека, достаточно пяти минут. Я увидел вас в
комендатуре и сказал себе: с ним мы сойдемся. И не ошибся. Я уже видел и
беленьких, и синеньких, и зелененьких. Если найду настоящую женщину,
никакая другая мне не понадобится. А кто до женитьбы был пай-мальчиком,
тот увязывается за первой юбкой, бросает жену, детей, разрушает семью.
Что бы ни стояло за этими рассуждениями - одиночество, сочувствие
девушке, как и он, попавшей в забытый край, - все равно это была любовь,
неожиданная в таком деловом человеке, волоките и жуире. Он говорил о
Фриде, и лицо его озарялось нежностью.
Прошли село Чадобец, где было назначено место жительства покойному
Карцеву, прошли еще деревни, ночевали у знакомых или у родных Нила
Лаврентьевича.
Саша и Борис сразу после ужина ложились спать, а Нил Лаврентьевич долго
сидел с хозяевами. Приходили люди, сквозь сон Саша слышал хлопанье дверей,
обрывки длинных мужицких разговоров.
Вставали рано, разбуженные запахом жареной рыбы, грохотом печной
заслонки, передвигаемых в печке горшков.
- Как спали-то, никто не кусал? - спрашивала хозяйка.
- Хорошо, спасибо.
Утром за столом долго не засиживались, торопились в дорогу. На улице
уже слышались голоса.
- На работу, однако, ревут, - объясняла хозяйка.
- Благодарим, - Нил Лаврентьевич вставал, отрыгивал, небрежно крестил
рот.
В лодке после таких ночевок Нил Лаврентьевич рассуждал:
- Какие по нашим местам колхозы? Земля тошшая, таежная, мерзлая, не
Россия, хлеб не вывозной, абы себя и детишек прокормить. Что мы
государству могим сдать, никого не могим, окромя белки. Бывало, скот на
Лену гоняли, теперь молочка не добудешь. Раньше наймовали ссыльных,
политику, они лес корчевали, а теперь не корчуем. И кедру никто не бьет.
Прошли Калининскую заимку, деревню, построенную в тридцатом году
спецпереселенцами, высланными из России _кулаками_.
- Привезли их в самой кончине января, - рассказывал Нил Лаврентьевич, -
мужики, кто посмелее, пошли в ближнюю деревню, в Коду, восемь верст,
считаем, приютите, мол, ребятишек. Да побоялись кодиские, у них одна
фамилия Рукосуевы, у них своих кулаков тоже повыдергали, увезли самых
заядлых, вот и побоялись. Мужики обратно в лес, землянки копать, поковыряй
ее, землю-то, в мороз, и снег. Кто помер, кто жив остался. Весну лес
корчевали, расчищали, елани пахали, сеяли, народ работящий, ломовой народ,
умелый. Теперь живут, помидоры сажают. Раньше у нас помидоры сажал Натолий
Егорыч, политикант сослатый, смеялись над ним, или скребли, народ у нас
дикой, невежество, а теперь доказали кулаки энти. Вот и польза от них
государству.
Последнюю фразу он произнес важно и значительно, подчеркнул, что
понимает интересы государства: и необходимость раскулачивания, и
полезность разведения помидоров.
Но, как ни хитрил он, было видно, что сочувствует спецпереселенцам, и у
него есть дети, и сам он такой же человек, как и они. И потрясен тем, что
происходит, не знает, что будет дальше, не постигнет ли и его участь
крестьян с Украины и Кубани, _повыдерганных_ с родных мест и угнанных
неизвестно куда и неизвестно за что. Саша вглядывался в новые избы,
непохожие на местные. Обычные русские пятистенки с крылечками на улицу и
завалинками у стены - кусок России, _выдернутой_ с родной земли, брошенной
в таежный снег, но воссозданной и сохраненной здесь русскими людьми.
Саша хотел увидеть этих людей, каковы они сейчас. Но люди были на
работе, деревня лежала тихая, мирная, спокойная, и берег был такой же, как
и в других деревнях на Ангаре, с лодками, перевознями и сетями.
Живут, как все. Конечно, те, кто выжил. Промелькнула на косогоре ватага
ребятишек. И ребятишки эти были те, кто выжил, а не замерз в снегу. А
может, народились новые.
И снова спокойная могучая река, синие скалы, бескрайняя тайга, солнце в
голубом небе, все это щедро и обильно сотворенное для блага людей. Тихий
плес, мелкие безымянные перекаты. На правом берегу деревня Кода, где все
Рукосуевы и куда спецпереселенцы обращались за помощью и не получили ее. И
она тоже тихая, спокойная, безлюдная.



18

"Хорошо, я поеду" - это было легко сказать вчера, когда они сидели в
ресторане, играла музыка, нарядные женщины танцевали с элегантными
мужчинами, это была новая, независимая жизнь. И сам Костя, и его
предложение поехать в Крым были частью этой жизни, поэтому вчера прямо из
ресторана Варя могла бы уехать с ним куда угодно. Но сегодня, здесь, в их
коммунальной квартире, в их тусклой комнате все выглядело совсем
по-другому, нереальным, неосуществимым, казалось игрой, пустым ресторанным
трепом. В Викиной компании так треплются о поездках за границу, в Костиной
- о поездках в Крым или на Кавказ.
Да и кто он такой, этот Костя? Ресторанный бильярдист, игрок. Какими
примитивными средствами обольщал: положил деньги в ее сумочку, заказывал
дорогие блюда, редкие вина, гусарил, выпендривался... Сколько он перевидал
таких девочек? Скольких заманивал поездками в Крым? Она на такой огонек не
полетит! Ее, как дурочку, не охмурит какой-то бильярдист! Как она будет
выглядеть, если после Крыма он бросит ее или оставит в Крыму, хорошо, если
даст деньги на обратный билет, а то и не даст, добирайся, как хочешь,
телеграфируй Нине, выручай, мол, сестричка, а Нину хватит удар, от такого
у кого угодно может случиться разрыв сердца: вчера познакомились в
ресторане, сегодня отправились в Крым. И почему надо ехать именно сегодня?
Что за спешка?
С Софьей Александровной, как и обещала, она переговорит. Если та даст
ему комнату, они познакомятся ближе, тогда у них, может быть, и сложатся
какие-то отношения.
Вчера после ресторана Костя привез ее и Зою домой на такси, прощаясь,
сказал:
- Завтра не уходи из дома, жди моего звонка. В первой половине дня я
позвоню.
Уже двенадцать часов, и самое правильное сейчас уйти, скажем, к Софье
Александровне или к Зое на работу. А если он позвонит вечером, сказать: "Я
все утро ждала вашего звонка, вы не позвонили". Впрочем, позвонит ли он?
Сам, наверно, забыл, что наболтал. Как он может так вдруг поехать в Крым?
Бросить дела! Как достанет билеты? Командировочным по броне и тем едва
дают, а простые смертные простаивают на вокзале неделями. Можно спокойно
сидеть дома. Бегать унизительно. Обещала ждать звонка - подождет. Даже
интересно - позвонит или не позвонит. Как будет выкручиваться?
В половине первого Костя позвонил и сказал, что билеты у него на руках,
поезд отходит в четыре, в три он за ней заедет, на каком этаже она живет,
какой номер квартиры.
Варя растерялась, как только услышала его голос, его мягкие, но
повелительные интонации. Как и вчера, он говорил медленно, четко, чуть
растягивая слова. Она тут же вспомнила его лицо, его странный, шальной и в
то же время недоверчивый взгляд, который подолгу он не отводил от нее, его
широту, лихость и одновременно наивность: удивлялся, что она живет на
Арбате, был разочарован тем, что загадала не на то, на что он надеялся.
Вспомнила и свою обиду на его друзей: пьют, едят за его счет, а его
оставляют одного. Как сказал: "Может быть, рядом с тобой и я стану
человеком". И тут же нахмурился, застыдившись такого признания.
Как же можно обмануть его, нарушить слово? Зря обещала, но _обещала_! У
нее не повернется язык сказать "нет".
- Не надо за мной заходить, - ответила Варя, - я буду вас ждать в
Никольском переулке, возле второго дома от угла.
- Хорошо, только не задерживайся, а то на поезд опоздаем.


В Никольский переулок Варя решила пройти проходными дворами - в воротах
можно наскочить на Нинку.
Чемодан не понадобился. Все, что у нее есть, на ней. А еще одно платье,
сарафан, трусики и комбинацию, пару чулок, зубную щетку, мыло, расческу
запихнула в портфель.
И хорошо, что не понадобился чемодан - проходной двор оказался
закрытым. Варя вспомнила, что на днях на Арбате закрыли все проходы на
соседние дворы. Арбат стал режимной улицей, по ней иногда проезжает на
дачу Сталин. Пришлось идти до Никольского обычным путем. К счастью, никого
не встретила. А если бы и встретила, то что такого - идет со старым
школьным портфелем.
Нине она оставила записку: "Уехала с друзьями в Крым, вернусь через две
недели, не скучай, Варя".
Свернув в Никольский переулок, Варя увидела такси, а возле такси Костю
в том же костюме, в каком он был вчера в "Савое".
Они ехали в международном вагоне. Варя первый раз в жизни видела такой
вагон. К тетке в город Козлов, теперь он называется Мичуринск, они с Ниной
ездили в общем плацкартном. И ее знакомые тоже ездили в общих плацкартных.
Она слыхала, что есть вагоны, разделенные на закрытые купе, в каждом купе
четыре пассажира. Но о купе на двух, с отдельным умывальником не слыхала.
И вот она едет в таком вагоне, в таком купе, все в бархате, в бронзе, даже
дверные ручки бронзовые. В коридоре мягкая дорожка, на окнах бархатные
занавесочки, на столе лампа под красивым абажуром. Проводник в форме
разносит чай в массивных подстаканниках, вежливый, предупредительный, с
Костей особенно.
Как понимала Варя, в этом вагоне ехали важные, может быть, знаменитые
люди: в соседнем купе военный с четырьмя ромбами в петличках - высший
военный чин, через купе - пожилая красивая дама с мужем, наверняка
актриса. Варе даже показалось, что она видела ее в каком-то фильме. И в
других купе тоже ехали, может быть народные комиссары или заместители
народных комиссаров, во френчах, бриджах, сапогах - стандартной одежде
ответственных работников. Но и проводник, и разносчик вин и закусок, и
официант, приходивший записывать тех, кто пойдет обедать в вагон-ресторан,
а затем официант и буфетчик в вагоне-ресторане относились к Косте с особой
предупредительностью. В его облике, манере поведения было нечто такое, что
сразу заставило этих людей выделить Костю изо всех пассажиров.
Варю вначале коробила его грубоватая фамильярность, всему
обслуживающему персоналу он говорил "ты", но они угадывали в Косте своего
парня и никто на него не обижался, смеялись его шуткам, с видимым
удовольствием выполняли его требования. Старания официантов Костя принимал
с благосклонной улыбкой, как подобает человеку, который находится на
гребне успеха и понимает, что успех притягивает к нему людей. Но вел себя
весело