головой. Дело ее! Но
сведения о папе и маме она обязана дать, это ведь не только ее родители.
Но дома ли сейчас Нина?
Она набрала телефон, Нина оказалась дома.
- Это Варя, я сейчас зайду к тебе, у меня есть дело.
- Есть дело, заходи, - сухо ответила Нина.
Зря позвонила, получилось, что спросила разрешения. Надо было просто
пойти.



8

Выйди Варя замуж неудачно, Нина приняла бы участив в судьбе сестры,
защитила бы, утешила. Но то, что произошло, не просто неудача - это измена
всему тому чистому, бескорыстному, в чем они росли, в чем воспитывали их,
пока были живы родители.
Как-то, встретив Нину во дворе, Юра Шарок сказал:
- Твоя Варя спуталась с вором.
Нина не любила Шарока. Но Лена Будягина снова с ним, ради Лены Нина не
хотела ссориться с Шароком. И все же Юркины предупреждения ей не нужны.
- Почему же вор на свободе?
- Сядет в свое время, - пообещал Шарок.
Правду или неправду сказал Юра, но этот, так называемый Варин муж -
человек, безусловно, сомнительный, из другого мира, глубоко Нине
отвратительного, мира ресторанов, игроков, спекулянтов и жуликов. Они с
Варей по разные стороны баррикады. И не случайно ее приютила Софья
Александровна, она тоже по другую сторону баррикады - не может простить
Советской власти Сашину ссылку. Но если даже это ошибка, то Советская
власть здесь ни при чем, от ошибок не избавлена никакая власть. И, когда в
стране идет ожесточенная классовая борьба, когда партия вынуждена
ликвидировать остатки враждебных партий, фракции и оппозиции, отдельные
ошибки тем более неизбежны.
А с Сашей - какая же это ошибка? Лена Будягина со слов Юры Шарока под
большим секретом сказала ей, что в институте, где учился Саша,
существовала антисоветская организация, они использовали Сашу, он их
защищал, и его арестовали вместе с ними. Правда, дали всего три года
ссылки, разобрались в том, что он не главарь, но он не мог не понести
ответственности, тем более, намекал Шарок, вел себя на следствии
вызывающе, не признавал своих ошибок, надеясь на могущественного дядю -
Рязанова. Но вмешательство Рязанова, как и вмешательство Ивана
Григорьевича Будягина, не помогло.
Софье Александровне следовало бы примириться, взрослый человек, должна
понимать. Но она всех возненавидела, хочет, чтобы и другим было плохо,
приняв Варю с ее аферистом, она бросила вызов не только Нине, но и всем
Сашиным друзьям.
Впрочем, если говорить честно, Варя выбрала этот путь еще в школе:
мальчишки, губная помада, тряпки. Нина и тогда ничего не могла с вей
поделать, ничего не может изменить и сейчас. Значит, так тому и быть!
Теперь, что ни случись, выкручивайся сама. На прописку своего муженька
пусть не рассчитывает, здесь площадь ровно на двоих. Для вора, для
афериста, для бильярдного игрока она не пожертвует и сантиметром. Пусть
живут как хотят и где хотят. Безусловно, насчет жилплощади Варя сейчас и
пожалует.
Но Варя пожаловала совсем за другим. Ей нужны сведения для заполнения
анкеты, а анкета нужна для поступления на работу.
Варя на работу?! Неожиданно! Странно! Не вяжется с ее нынешним образом
жизни.
- Куда же ты идешь на работу, если не секрет?
- Секрета нет. В Бюро по проектированию гостиницы "Москва".
Нина все поняла: не от хорошей жизни идет, неважные, видно, дела у
муженька. Но расспрашивать не стала. Надо будет, сама расскажет.
- Какие сведения тебе нужны?
Варя протянула ей анкету, указала пункт 27: "Сведения о ваших близких
родственниках..."
- Ты напиши мне на бумажке, а я потом впишу в анкету.
Она села, обвела взглядом комнату.
Новой была только висевшая на стене фотография Максима Костина. Военная
гимнастерка, кубики в петлицах, доброе, простое, хорошее лицо. Значит,
Нина переписывается с Максом. Выходила бы за него замуж, они ведь подходят
друг другу. Стала бы со временем матерью-командиршей, это тоже ей
подходит.
Все остальное в комнате, как и было раньше. На книжной полке рядом с
детской энциклопедией в рамочке фотография - папа и мама в молодости; стол
под облупившейся клеенкой; стоптанные домашние туфли под Нининой кроватью,
а на ее, Вариной кровати яркая косынка на подушке, рядом бронзовый атлет с
лампочкой в вытянутой мускулистой руке. К Софье Александровне Варя не
взяла даже постельного белья и патефон свой не забрала - он ей там не
нужен. И, хотя вскоре обнаружилось, что ей многого не хватает,
предпочитала покупать заново. Зашла только один раз - за свидетельством об
окончании школы, Нинки тогда дома не было, и слава богу, что не было.
Но сейчас, когда она сидела и осматривала комнату, привычные вещи,
вдыхала привычные запахи, она снова ощутила себя прежней девочкой, ей
сделалось тоскливо и она отчетливо поняла, что, не смотря на все Нинкино
занудство, спокойной она может быть только здесь, здесь ее дом, другого
дома у нее нет и не скоро будет.
Нина протянула ей свои записи.
Варя сверила их с анкетой, все в порядке, Нина ответила на все вопросы.
- Да, хорошо, спасибо... Ну ладно, до свидания.
- Будь здорова.
Правильно ли вела она себя с сестрой? А как еще она могла себя вести?
Прыгать от счастья? Оттого, что Варя поступает на работу? Все работают.
Элементарная вещь. Никого Варя не осчастливила. Могла бы поступить в вуз,
хочет работать копировщицей, каждый выбирает свой путь. Говорим о женском
достоинстве, но забываем о нем, как только появляется мужчина.
Варя - ладно, девчонка, воспитанная двором, улицей... Но Лена Будягина,
Лена, взрослая женщина, выросшая в такой семье! Тогда, зимой, Нина это
теперь знает, Ленка делала от Юры подпольный аборт, чуть не умерла, а он,
негодяй, ни разу не пришел в больницу, явился через полгода, и Ленка опять
сошлась с ним. Не видит, что он такое? В НКВД работают не только настоящие
чекисты, и там хватает примазавшихся - Юрка один из них. Ленка не может
этого не знать. И вот новая история, новая "трагедия" - Юрка, оказывается,
живет еще с кем-то. И Ленка вместо того, чтобы забыть об этом ничтожестве,
опять мучается, страдает. Нина ненавидела в женщинах зависимость от
мужчин, видела это в собственной сестре, и оттого, что она пойдет
работать, сущность ее не изменится. Так что никакого праздника, никакого
торжества пока нет.


О том, что Юра изменяет ей, Лена призналась Нине в минуту отчаяния. Но
никаких подробностей. "Он мне изменяет" - единственная фраза, которую она
произнесла.
Подробности же, вернее, единственная подробность заключалась в том, что
Юра изменяет ей с Викой Марасевич. Они столкнулись лицом к лицу на
Маросейке, в Старосадском переулке, на лестничной площадке. Лена вышла из
лифта, и в эту минуту Вика закрыла за собой дверь той самой квартиры, куда
шла Лена. Несколько секунд они растерянно смотрели друг на друга, потом
Вика сказала "Здравствуй", то же в ответ пролепетала Лена. Вика вошла в
еще открытый лифт, закрыла двери.
Первым побуждением было бежать, Лена сбежала по лестнице, этажом ниже
остановилась, переводя дыхание в прислушиваясь... Внизу хлопнула дверь
лифта, значит, Вика ушла. Пусть уйдет подальше... Лена медленно спустилась
еще на этаж... Боже мой! Значит, тогда, на встрече Нового года, все было
не случайно, у них это давно тянется, все это видели, она одна была слепа.
И Нина тогда устроила Юре скандал, и Саша прямо при Юре спросил: "Большего
дерьма ты себе не нашла?" Юра ее не щадил, ее и сейчас еще тошнит от
запаха горчицы. В больнице ей сказали: "Вы чудом выжили", - а он трусил,
скрывался, ни разу не пришел. И сегодня ждал ее в постели, с которой
только что встала Вика. В этой постели бывает, наверно, не она одна. Он
даже не побоялся назначить ей свидание в один день с Викой, почти в один
час.
И тут только Лена сообразила, что пришла к четырем, а Юра просил к
пяти, но она забыла об этом, пришла, как обычно, к четырем. Час он
отдыхает! Сукин сын, развратник! Еще потребует, чтобы они обе легли к нему
в постель. С ним кончено, кончено навсегда! И без объяснений. Она не
желает выслушивать его лживые оправдания.
Вечером Юра позвонил ей, капризным голосом спросил, почему она не
пришла сегодня.
- Задержалась на работе.
- Во вторник сумеешь приехать?
- Нет.
- Когда же?
- Не знаю. Если сумею, сама позвоню. А ты мне больше не звони. До
свидания, Юра.
Чем она недовольна? Шарок недоумевал. Все шло как будто хорошо, они
встречались не слишком часто, такая у него работа, бывали в театре, в
кино, в Клубе актеров, на выставках... На что она дуется? Странно!
Причину ее недовольства Шарок узнал очень скоро.


Столкнувшись с Леной, Вика растерялась только в первую минуту. Она
понимала, что Лежа явилась сюда совсем не в том качестве, в каком являлась
она - от Вадима знала, что отношения Юры и Левы возобновились. И он
допустил, чтобы Лена увидела ее здесь, на тайной квартире! Выдал ее! Лена,
конечно, потребует от Юры объяснений, и тогда Шарок признается, что
комната эта не только для интимных встреч. Но секретных сотрудников не
выдают, он ответит за то, что допустил их встречу.
Эта мысль сразу успокоила, Вика сообразила, какой получила шанс: теперь
уж Юрочке придется отпустить ее, теперь уж он не выкрутится. Сегодня он
поиздевался над ней, теперь поплатится за этот унизительный разговор.
Разговор был такой.
- Юра, - сказала Вика, - я выхожу замуж.
- Да? - весело ответил он. - Интересно, за кого?
Она назвала имя и фамилию Архитектора. Шарок это имя и фамилию знал.
Однако особенного удивления не выразил.
- Поздравляю. Человек знаменитый.
- Сталину понравился его проект.
- Я этот проект видел на выставке, - сдержанно ответил Шарок, как бы не
смея даже рассуждать о проекте, одобренном самим Сталиным.
- Нам придется с тобой расстаться, Юра.
Он сделал вид, что не понял ее.
- В каком смысле?
- Теперь я жена, чья жена, ты знаешь. У меня изменился образ жизни,
рестораны кончились, старый круг знакомых отпал.
- С другими будешь встречаться.
- Нет, муж ведет очень замкнутый образ жизни. С 9 утра до 11 вечера в
мастерской, а я жду его дома. Одна. Но даже не в этом дело. Я не могу, не
имею права ничего от него скрывать.
- И не скрывай, - спокойно сказал Шарок.
- То есть как... Рассказать ему о наших встречах?
- Расскажи, если считаешь нужным.
- Но я дала подписку о неразглашении.
- В интересах твоего семейного очага я тебе разрешаю разгласить, -
усмехнулся Шарок.
- Но он тут же меня бросит.
Шарок пожал плечами.
- За что? За то, что ты исполняешь свой долг?
Она во все глаза смотрела на Шарока. Ведь прекрасно понимает, что она
никогда никому об этом не скажет. Но он не хочет выпустить ее из своих
когтей, хочет, чтобы она доносила на собственного мужа, и ни на минуту не
сомневается, что заставит ее это делать. Все же она ответила так:
- Хорошо, я ему все расскажу.
Он скривил губы.
- Расскажи, расскажи... А мы добавим. Всех твоих иностранцев
перечислим, - он усмехнулся. - А ты ему расскажешь, как у них, у
иностранцев устроено... С ними, наверно, слаще спать?..
- Юра, что ты говоришь?
Он ударил кулаком по столу, заорал:
- Я знаю, что я говорю!.. Ты, блядь, спишь с ними, таскаешься по
номерам, ты по рукам и ногам связала себя с иностранными разведчиками. По
уши в дерьме. Вот и расскажешь своему муженьку, что в них
привлекательного, а он пусть послушает.
- Юра, как ты можешь? Я этих людей видела только за столом.
- Врешь! Ты спала с ними. Последний раз со шведом, Мы его знаем и всех,
кто был до него, всех до единого. Тебе что, наших, русских не хватает! Чем
они хуже, отвечай!
Он мог бы быть вежливее, она с ним, русским, тоже спала. Но молчала,
подавленная его осведомленностью.
А он, с ненавистью глядя на Вику, продолжал:
- Ах, ах, это просто папины знакомые, знаменитости... Профессор Крамер,
Россолини, - в его голосе слышалась брезгливость. - "Талантливые
скрипачи", ах, ах, Фриц, Ганс, Михель... Совсем по-родственному. Котики! А
эти котики - активные деятели нацистской партии, фашисты, разведчики! И
японцы, с которыми ты бражничаешь, все как один разведчики, и крупные,
есть в звании полковников. Не знаешь, зачем они к нам ездят, как они нас
любят? Ты с ними путалась, а теперь приходишь: отпустите меня, не то я все
расскажу мужу. Нет, милая, не расскажешь, мы сами расскажем, посмотрим,
женится ли он на тебе?!
Она замолчала тогда, бессильная, обреченная.
Но сейчас, идя по Маросейке, Вика не чувствовала ни бессилия, ни
обреченности. Просчитался, портновский сынок! По его вине она разоблачена.
Не убедил довод насчет мужа, придется посчитаться с другими доводами.
Придется, Юрочка, придется.
В воскресенье Вика позвонила ему домой.
- Юра, здравствуй, говорит Вика, нам надо срочно увидеться.
- Что случилось?
- Разговор не для телефона. Хочешь, я зайду к тебе, хочешь, встретимся
на улице, прогуляемся.
Ехать на Маросейку она боялась. Боялась остаться с Шароком один на
один. Но и Шарок не мог предложить ей Маросейку, сегодня там не его день.
Он понимал, что Вика опять начнет волынку с мужем, так что торопиться
особенно нечего. Но в настойчивости Вики было что-то тревожное. Все же он
недовольно пробормотал:
- Что за спешка? Увидимся в свое время, поговорим.
- Это не терпит отлагательства, - настаивала Вика. - И не в твоих
интересах откладывать.
- Ничего, ничего, потерпишь.
- Ну что ж, - холодно проговорила Вика, - я тебя предупредила, потом
пеняй на себя.
- Это что, угроза?
- Рассматривай как хочешь. Я тебя спрашиваю в последний раз: можешь ты
сейчас выйти на Арбат?
- Прямо сейчас?
- Можешь через час, можешь через два, назначь удобное время.
- Ладно, через час мы встретимся на Собачьей площадке, мне нужно в ту
сторону.


- Посидим, - предложила Вика, показывая на пустую скамейку в сквере.
- Нет, - возразил Шарок, - пройдемся по этому переулку, мне нужно на
Воровского.
Они пошли по Трубниковскому переулку.
- Так что случилось?
- Что случилось? - повторила Вика с усмешкой. - А то, что квартиру,
Юрочка, где мы с тобой встречаемся, не следует превращать в дом своих
любовных свиданий.
Шарок сразу все понял: она там встретилась с Леной.
Однако, выигрывая время, переспросил:
- Что, что?
- На лестничной площадке мы встретились с Леной Будягиной. Даже
поздоровались, школьные подруги все-таки. Она, конечно, догадалась, зачем
я к тебе хожу, она ведь знает, где ты работаешь. Значит, я расшифрована, я
как сотрудник больше тебе не гожусь, Юрочка. Расстанемся друзьями.
Он шел, молча слушал ее, обдумывал ситуацию. Все ясно: Лена пришла на
час раньше, перепутала, курица! Нарвалась на Вику, обиделась, потому и не
хочет с ним встречаться, ну и черт с ней! От нее одни неприятности. Но и
Викин номер не пройдет, вздумала его шантажировать, дура!
Вика вдруг взяла его под руку, улыбнулась, ласково заглянула в глаза.
- Не сердись, Юрочка! У тебя получилась маленькая накладка, но ты
умница, ты все уладишь, и никто об этой накладке не узнает. Мне-то ведь
хуже: теперь я не смогу нигде появиться, все будут меня избегать, придется
дома сидеть.
Он не отнял своей руки. Ловкая баба все-таки, ничего не скажешь,
настырная, беспощадная. В сущности, такая именно баба ему и нужна, а не та
мокрая курица! С этой он бы далеко пошел. Та хоть и дочь Будягина, но по
этому Будягину уже скучает камера в Бутырке, а эта из нейтральной,
профессорской семьи...
Но поздно думать об этом.
- А тебе не пришла в голову другая мысль: Лена тебя увидела и решила,
что ты моя любовница?
Вика остановилась, вынужден был остановиться с Шарок. Она больше не
улыбалась, на него смотрели серые беспощадные глаза.
- Не считай меня дурочкой! Я поддалась Дьякову, потому что растерялась
и подписала бумагу, которую он мне подсунул. Но ведь ты не Дьяков, все же
мы знаем друг друга с детства, ты товарищ моего брата, бываешь в нашем
доме и, ко всему, спал со мной... Мог бы пощадить - не пощадил. Теперь я
тебя не пощажу, имей это в виду. Я отправлю письмо Ягоде о том, что ты в
Старосадском переулке устроил бардак и расшифровал меня перед одной из
своих любовниц, а эта любовница - дочь замнаркома и моя подруга с детства.
Это письмо готово, написано. Если ты меня сейчас арестуешь, увезешь, то
письмо уйдет, имей это в виду.
- Арестовать тебя, увезти, - презрительно пробормотал Шарок. - Кому ты
нужна?
И пошел вперед. Она пошла рядом, но под руку его уже не брала.
- Не нужна, тем лучше, расстанемся. Я пойду до конца, ни перед чем не
остановлюсь, не отступлю.
- Ах, как страшно!
Не обращая внимания на его слова, она продолжала:
- Я честно все делала. Встречалась с отвратительными людьми, с этим
Либерманом, но ты меня выдал из-за своих любовных делишек. Посмотрим, как
это понравится твоим начальникам.
- Не угрожай, не угрожай, - усмехнулся Шарок, - это тебе не поможет,
только навредит.
- И ты мне не угрожай, я ничего не боюсь. Я вышла замуж, устроила свою
жизнь и буду ее защищать. Пусть я погибну, но и твоя карьера будет
кончена, такого тебе не простят. А если ты поступишь благоразумно, то все
останется между нами. Можешь мне верить.
- Так вот, - теперь остановился Шарок, - Лена тебя действительно
видела, устроила мне сцену, я ей признался, что у нас с тобой был роман,
ведь он был, правда?.. Я ей дал слово больше не встречаться с тобой. И
можешь быть спокойна: ни одному человеку Лена об этом не скажет. С этой
стороны никакая опасность тебе не угрожает. Что же касается твоего письма,
то оно не достигнет цели. Лена - фактически моя жена, ты на нее
натолкнулась, это случается, возьмем с жены подписку о неразглашении, и
дело с концом. Своим письмом ты добьешься только одного: тебя передадут
другому человеку, не уверен, что это будет для тебе лучше.
Вика напряженно слушала его, смотрела ему прямо в глаза своими большими
серыми бесстыдными глазами.
Потом твердо, решительно и злобно сказала:
- Ну что ж, каждый из нас пойдет своим путем. Будь здоров.
Но он удержал ее.
- Подожди, есть еще одна сторона дела. Прошлый раз ты просила
освободить тебя от сотрудничества. Такую просьбу я был обязан доложить
своему начальнику, в тот же день подал рапорт. Каков будет результат, не
знаю. Потерпи.
- Сколько времени я должна ждать? - спросила Вика, понимая, что все это
Шарок придумал сейчас, никакого рапорта он не подавал, но, может быть,
подаст, значит, боится ее заявления.
- На нашем следующем свидании ты получишь ответ.
Ждать десять дней! Опять тащиться на эту квартиру?
- Хорошо, - сказала Вика, - я подожду десять дней.



9

Вика не отступится. Став женой Архитектора, она вообразила, что сила на
ее стороне. Сила, конечно, на другой стороне, но Вика нахальна,
решительна, способна на все, и, надо признаться, он дал ей некий козырь.
Поэтому Шарок счел разумным сказать Дьякову:
- Марасевич Виктория Андреевна вышла замуж за Архитектора, хочет
выглядеть перед мужем пай-девочкой.
- Канючит?
- С компанией Либермана порвала, со старыми друзьями не встречается, в
рестораны не ходит, сидит дома. А новых знакомств еще нет. Может быть,
отпустить на время, пусть, освоится с новый положением, обзаведется новыми
знакомыми, вокруг Архитектора народа много, и народ интересный.
- Это разумно, - согласился Дьяков, - пусть погуляет. Теперь вот что,
Шарок...
Дьяков перебрал бумаги на столе, это движение означало, что он
собирается, с мыслями, обдумывает слова, которые произнесет.
- Да, так вот, - продолжал Дьяков, - разговор между нами, - он
внушительно посмотрел на Шарока, - из Ленинграда приехал товарищ
Запорожец, хочет взять к себе в Ленинград из центрального аппарата
трех-четырех надежных ребят. Конечно, на более высокие должности, с
повышением оклада. Среди намеченных есть и твоя кандидатура. Как ты
относишься к этому?
Шарок пожал плечами.
- Как я могу относиться? Куда прикажут, туда поеду. Московская
квартира, надеюсь, останется за мной?
- Конечно, в ней живут твои родители. Поработаешь пару лет на
периферии, впрочем, какая это периферия? Вторая столица. Обратно вернешься
на большую должность. Подумай! Это не в порядке приказа, а добровольно. С
Запорожцем многие хотят работать, человек хороший, веселый, своих ребят в
обиду не дает. Разговор предварительный. Он сам будет беседовать с тобой,
может быть, остановится на другой кандидатуре. Ты подумай, дело, по-моему,
перспективное.
Предложение неожиданное, но интересное. Просидеть всю жизнь в
центральном аппарате нельзя, не принято, надо какое-то время поработать на
периферии и вернуться в Москву с опытом практической работы на местах.
Ленинград - наилучший вариант, не какая-нибудь провинциальная дыра, да и
ночь езды до Москвы. И Запорожец, наверно, скоро заменит старика Медведя.
Значит, вместе с ним пойдет наверх и он, Шарок. Ему вообще надо иметь
здесь опору. Дьяков - не опора, маленький человек. Березин? Да, крупная
фигура, но не ладит с Ягодой, и его, вероятно, переведут на Дальний
Восток. А ехать на Дальний Восток - нет уж, лучше Ленинград.
В общем, предложение понравилось Шароку. И с Леной разрубается само
собой. И с братом. Брат кончает срок, вернется, пусть устраивается сам, он
ему не подмога.
Вику Шарок встретил на Маросейке в хорошем настроении.
- Ну, мать, радуйся, отпускаем тебя на все четыре стороны. Не из-за
Лены. Я доложил, что ты столкнулась с моей женой, и этот вопрос
отрегулирован. Отменяем же мы наши встречи потому, что руководство сочло
кои доводы разумными: сидишь дома, примерная жена, что от тебя толку?
Справляй медовый месяц.
- Спасибо, - ответила Вика сдержанно. - А как же... Мое обязательство?
- Обязательство? Сдано в архив. Хочешь получить его обратно?
- Да.
- Ну, ты даешь! Кто позволит из дела вырвать документ? Пронумеровано,
сдано в архив, мыши его там читают.
Вика понимала - этой бумагой они все равно будут держать ее за горло.
Но пока она свободна, а там будет видно.
- Спасибо, Юра, - сказала она, вставая, - надеюсь, что в _такой_
обстановке, - она обвела рукой комнату, - и в такой роли я с тобой больше
никогда не встречусь.
- Никогда, - подтвердил Шарок, улыбаясь.
Его ответ был искренним. Никогда больше Викой Марасевич он заниматься
не будет. Когда возникнет необходимость, а она, безусловно, возникнет, ею
будет заниматься другой.
Сам же он мысленно уже готовился к отъезду в Ленинград. Он никогда не
был в Ленинграде. Многие его школьные товарищи ездили туда на каникулы,
это считалось особенным шиком - провести каникулы в Ленинграде, у них там
родственники, знакомые, у него в Ленинграде никого. Он завидовал арбатским
интеллигентам в этом, как, впрочем, и во многом другом. Теперь и он едет в
Ленинград, не ютиться у родственников, а на ответственную работу, будет
первое время жить в гостинице, а потом дадут квартиру.
В тот же день Шарок был на докладе у Березина, приносил на подпись
бумаги.
Подписав бумаги, Березин сказал:
- Предстоит набор в высшую школу НКВД. Хотите учиться?
Шарок замялся. Высшая школа - это тоже заманчиво, готовит работников
высшего ранга. Но как же Ленинград?
- Не знаю, - неуверенно ответил Шарок, - ведь товарищ Запорожец хочет
забрать меня к себе в Ленинград.
Березин внимательно посмотрел на него, потом опустил голову, спрятал
взгляд.
- Тогда другое дело, вопрос отпадает.
Его лицо было непроницаемо.


Шарок вышел из кабинета. Березин запер за ним дверь на ключ. В той же
связке нашел ключ от сейфа, стоящего в углу комнаты, открыл его, поставил
рядом стул и стал складывать на пего вынутые из сейфа папки, просматривая
их одну за другой.
Наконец он нашел папку, которую искал, отложил ее отдельно, остальные
отправил обратно в сейф, сложив в том же порядке, в каком они лежали
раньше, а вместо отложенной папки положил лист бумаги, чтобы вернуть ее
потом на прежнее место.
Он внимательно перелистал папку, остановился на нужной ему странице...
Закурил.
Информация, случайно полученная Березиным от Шарока, подтвердила его
подозрения: в Ленинграде готовится какая-то акция.
Первым толчком к такому подозрению была засылка Алферова в Восточную
Сибирь. А ведь Алферова просил к себе Киров. Однако вместо Ленинграда
Алферова заслали на Ангару на должность районного уполномоченного: надо
якобы уточнить некоторые аспекты его деятельности в Китае, а пока пусть
поживет в Сибири. Алферова даже не допустили в Москву, приказали
остановиться в Канске, а оттуда отправили в район.
Вместо Алферова в Ленинград уехал Иван Запорожец. Высокий, широкий в
плечах, "видный мужчина", остряк и балагур, ценитель вина и женщин, хорошо
поет. Жил на Палихе, жаловался как-то, что в квартире нет ванны, жена у
него красавица, Роза Проскуровская...
Березин снова наклонился к столу, просмотрел досье Запорожца. Бывший
левый эсер, однако сохранился в центральном аппарате ЧК. Уберег, конечно,
Ягода, они все время рядом. В списке проведенных Запорожцем операций
крупнейшая - засылка его в штаб Махно. Удачливый авантюрист. Теперь
готовит новую авантюру. Его, Березина, человек из окружения Запорожца
передал ему в копии перехваченное письмо некоего Николаева. Письмо
странное и настораживающее... Березин перечитал его.
Леонид Николаев. Вступил в партию в 1920 году, на фронте, в
шестнадцатилетнем возрасте. Из рабочей семьи и сам в прошлом рабочий. До
1934 года работал в Ленинградской РКИ в должности инспектора по ценам. Из
РКИ, как писал Николаев, его убрали по проискам окопавшихся в аппарате
обкома троцкистов и перевели на завод. Однако секретарь заводской
партячейки, тоже троцкист, направил его по партийной мобилизации на
транспорт. Он готов работать всюду, куда пошлет его партия, но посылает не
партия, а троцкисты, выживающие его из Ленинграда. Выехать он отказался.
За это его исключили из партии, с марта месяца он безработный. Послал
товарищу Кирову двадцать писем с просьбой разобраться в его деле, писал
товарищу Кирову о засилии в ленинградском аппарате троцкистов. Ни на одно
письмо он ответа не получил. Или товарищ Киров не считает нужным отвечать,
или письма до товарища Кирова не доходят. Виной тому троцкистское
окружение, которому товарищ Киров слепо доверяет. Из тридцати лет своей
жизни четырнадцать он, Николаев, провел в партии, без партии не мыслит
дальнейшего существования, доведен до крайности и способен на все...
"Способен на все..." Что это означает?
Самоубийство? Человек четырнадцать лет в партии и понимает, что такой
угрозой он никого не запугает. Террористический акт? Об этом не пишут, не
предупреждают, за подобную угрозу расстреливают. А ведь написал, угрожает.
Психически ненормальный?
В чей адрес направлены его угрозы? И главное: с этим человеком
Запорожец работает. Для чего он нужен?
В качестве кого берет новых людей Запорожец в Ленинград? Кого они
должны заменить? С какой целью? Почему такая секретность? Даже он,
Березин, член коллегии, случайно узнал об этом.
Сталин недоволен положением в Ленинграде - это общеизвестно. Требует от
Кирова репрессий против так называемых участников зиновьевской оппозиции,
хочет развязать в Ленинграде террор. Для чего? Как детонатор для террора
по всей стране? Киров отказывается, и, видимо, задача Запорожца
спровоцировать инцидент, который помог бы преодолеть сопротивление Кирова.
Но, что бы ни организовал Запорожец, следствие будет проходить в
Ленинграде, Киров следствия из рук не выпустит, в таком деле он не
отступит, перенесет вопрос в Политбюро.
Значит, Запорожец должен организовать такое, что оглушит всех и перед
чем Киров будет вынужден отступить.
Но что это? Диверсия, взрыв, железнодорожная катастрофа? Кирова на этом
не проведешь! Убийство одного из его соратников? Чудова, Кодацкого,
Позерна?.. Для этого сохраняют Николаева? Это позвончее, но все равно
Кирова от следствия не устранишь.
Что же тогда?
Березин хорошо помнил слова, сказанные ему Сталиным в 1918 году в
Царицыне. Сталин потребовал расстрела нескольких военных специалистов из
бывших офицеров царской армии. Березин, тогда начальник особого отдела,
доказывал ему, что обвинения неубедительны и расстрел вызовет много
осложнений и проблем.
На это Сталин поучительно ответил:
- Смерть решает все проблемы. Нет человека и нет проблем.
И Сталин оказался прав. Пришла телеграмма об отмене расстрела, но люди
уже были расстреляны. Никаких проблем не возникло.
Такова философия этого человека. Применит ли он ее сейчас? Да,
безусловно, да! Он, Березин, не может выступить открыто, одно его
неосторожное слово - и он будет уничтожен. Но возможность предупредить у
него есть.
Вечером Березин зашел к Будягину. Они жили в разных подъездах Пятого
дома Советов и, хотя были мало знакомы и редко встречались, относились
друг к другу с симпатией: оба принадлежали к железной фаланге старых
большевиков, прошедших одинаковый жизненный путь и далеких от честолюбивых
амбиций.
Березин не высказал Будягину никаких подозрения. Будягину было
достаточно того, что Березин пришел к нему домой, пришел первый раз в
жизни якобы за книгой по экономике Дальнего Востока, которую мог
затребовать в любой библиотеке. В полной мере оценил Будягин и мелькнувшее
в их разговоре сообщение Березина о том, что Иван Запорожец подбирает в
Ленинград группу своих людей и что это держится в строжайшем секрете.
Проводив Березина, Будягин прошел на кухню, заварил себе крепкий чай.
Жаль, что Ашхен Степановна в отъезде, ему хотелось с ней обсудить
сообщение Березина, сообщение тревожное.
Утром, минуя свой кабинет, Будягин зашел к Семушкину, кивнул на дверь
кабинета Орджоникидзе.
- У себя?
- У себя, - ответил Семушкин.
Рассказывая Орджоникидзе о назначении в Ленинград к Запорожцу новых
людей, Будягин не назвал Березина. В таких делах источник информации не
упоминается.
Орджоникидзе задумался. Если новые назначения - обычная ведомственная
интрига в аппарате НКВД, то информацию о пей Медведь доложил бы Кирову.
Однако заинтересованные люди через Будягина сообщают об этом ему, члену
Политбюро, личному другу Кирова. Значит, информация носит характер не
внутриведомственный, а общеполитический.
- Что ты об этом думаешь? - спросил Орджоникидзе.
- В Ленинграде что-то затевается. Цель - скомпрометировать Сергея
Мироновича.
- Каким образом?
- Трудно сказать. Хотят вынудить на репрессии, хотят поставить его
перед такой необходимостью. А если опять откажется, убрать из Ленинграда.
- По-видимому, это так, - согласился Орджоникидзе.
Им в голову не пришло, то, о чем сразу догадался кадровый чекист
Березин.



10

Заболел зуб. Он давно уже шатался, однако под крючком бюгельного
протеза держался устойчиво. Но вчера вечером, когда Сталин снимал протез,
он ощутил боль. Он снова надел протез, крючок зафиксировал зуб. Но, когда
трогал зуб языком, зуб шатался и как ему казалось, десна побаливала.
Сталин лег спать, не сняв протеза, и провел ночь спокойно. Утром
осторожно снял протез, потрогал зуб языком, потом пальцами - зуб шатался,
хотелось его выдернуть, вытолкнуть изо рта языком. Сталин приказал вызвать
из Москвы зубного врача. К концу дня ему доложили, что доктор Липман и
зубной техник прибыли самолетом и помещены на дачу номер три.
- Как устроится, пусть придет, - распорядился Сталин.
Через полчаса доктор явился - красивый добродушный еврей лет под сорок.
Он уже лечил Сталина, Сталин был им доволен, даже сказал как-то: "У вас
руки более ласковые, чем у Шапиро".
Шапиро был предшественником Липмана. Тоже хороший специалист. Но Сталин
не любил врачей, которые расспрашивают, ощупывают, выслушивают, назначают
лекарства, но ничего не объясняют, не говорят, чем ты болен, чему служат
их назначения, держатся чересчур многозначительно, свою профессию
превращают в таинство, в загадку. В маленьком молчаливом Шапиро эти черты
были особенно неприятны.
Липман, наоборот, рассказывал, что делает, говорил, каковы у Сталина
зубы, как содержать протез, а когда первый раз вырвал у Сталина зуб, не
бросил его в полоскательницу, как это делал Шапиро, а показал Сталину,
показал, во что превратился корень и почему этот зуб надо было обязательно
удалить. Спокойный, общительный человек. Сталин про него говорил,
посмеиваясь: "И зубы рвет, и зубы заговаривает".
Он видел, что Липман его боится, ничего в этом особенного нет - его все
боятся. Но, если у зубного врача от страха дрожат руки, он может натворить
что-нибудь не то. И потому обращался с Липманом приветливо. Сегодня, как
обычно, спросил:
- Как живете, как дома - все хорошо?
Хотя про дом и семью Липмана не знал ровно ничего.
- Все хорошо, Иосиф Виссарионович, спасибо, - Липман открыл чемодан,
довольно большой, почти как дорожный, вынул инструменты и подголовник,
который прикрепил к креслу. То, что он заранее устанавливает подголовник,
тоже нравилось Сталину. Шапиро это проделывал, когда Сталин уже сидел в
кресле, а Сталину всегда было неприятно, когда возятся за его спиной.
Установив подголовник и проверив, хорошо ли он держится, Липман
пригласил Сталина сесть. Сталин сел. Липман повязал ему салфетку, мягким
движением рук опустил его голову на подголовник.
- Удобно?
- Хорошо.
- На что жалуетесь?
- Зуб шатается, особенно когда снят протез.
- Сейчас посмотрим, - Липман подал Сталину стакан с водой, -
прополощите, пожалуйста... Так, хорошо... Теперь откиньте, пожалуйста,
голову... Так, прекрасно...
Осторожным движением Липман снял протез, потрогал зуб. Пальцы у него
мягкие, пахли чем-то приятным - аккуратный врач... Потом перебрал
разложенные на столе инструменты, вынул ручное зеркало, снова осмотрел
зуб, сказал:
- Этот зуб придется удалить, другого выхода нет, ничего, кроме
неприятностей, вы от этого зуба не будете иметь, протез на нем не
держится. Совсем плохой зуб.
- Сколько времени это займет?
- Ну, ранка, я надеюсь, заживет за два-три дня, протез сделаем за
сутки. Думаю, на все уйдет дней пять, не больше.
- И я пять дней буду ходить без зубов, - нахмурился Сталин.
- Почему же без зубов, - улыбнулся Липман, - у вас не будет пока только
верхних коренных. Можно, конечно, временно приспособить и этот протез, -
Липман повертел в руках старый бюгель, - тогда у вас не будет только
одного зуба. Но при любом перекосе вы можете повредить здоровый зуб -
слишком большая на нем нагрузка. Зачем рисковать? Потерпите несколько
дней?
- Хорошо, - согласился Сталин. - Когда надо рвать?
- Когда угодно, могу сейчас.
- А если завтра утром?
- Можно и завтра утром.
- У меня сегодня гости, неудобно принимать гостей без зубов, как вы
считаете?
- Гостям, - улыбнулся Липман, - если они хотят поесть, нужно прежде
всего самим иметь зубы.
Сталин встал. Липман поспешил развязал на его шее салфетку.
- Отдыхайте, - сказал Сталин, - завтра утром, после завтрака вас
пригласят.
Киров приехал днем. Сталин велел Жданову ввести его в курс их работы по
учебнику истории и пригласить вечером на ужин.
Ужинали втроем: Сталин, Киров и Жданов.
- Хорошо, что ты приехал, Сергей Миронович, - говорил Сталин,
усаживаясь по праву хозяина во главе стола, - а то вот Андрей
Александрович, - он кивнул на Жданова, - не пьет, не ест, сидит за столом,
как Иисус Христос, и меня хочет с голоду уморить. А я на этот счет
согласен с Чеховым: все эти болезни доктора выдумали. Есть надо все,
понемногу, конечно, в разумных пределах. Травка полезна кавказская: кинза,
тархун, джон-джоли... Фрукты полезны, вино сухое, грузинское вино -
хорошее вино. Пей, ешь - все на пользу будет. Что на столе - сам видишь,
ты человек кавказский. Иле, может быть, в Ленинграде забыл, что такое
хачапури, что такое лобио, что такое сациви?
- Не забыл, - ответил Киров, смеясь и накладывая себе в тарелку
понемногу от каждого блюда, - все помню и все люблю.
- Не знаю, какая теперь в Ленинграде кухня в моде, - задумчиво
проговорил Сталин, - раньше у дворян французская кухня была в моде, у
народа - немецкая: сосиски, колбасы. А сейчас?
- Сейчас в моде пролетарская кухня, - сказал Киров, - щи, борщ,
котлеты, Макаровы. Что по карточкам даем, то народ и ест.
- Да, карточки, - по-прежнему задумчиво проговорил Сталин, - отменять
будем карточки.
На это Киров никак не реагировал: отмена продуктовых карточек с первого
января - вопрос решенный.
- Урожай в этом году ожидается хороший, - продолжал Сталин, - хлеба
должно хватить. Получили мы сведения по Казахстану, урожай, пишут,
небывалый, десятки лет такого не было, надеются получить по двадцать пять
центнеров с гектара. Боюсь, твой друг Мирзоян не справится с таким
урожаем.
- Мирзоян - энергичный человек, не подведет.
Как бы не слыша реплики Кирова, Сталин задумчиво продолжал:
- Богатый урожая, - это, конечно, хорошо, но таит в себе и опасность:
застает людей врасплох, приносит с собой настроения самоуспокоенности,
благодушия, беспечности. Богатый урожай тогда хорош, когда он собран,
вывезен, не расхищен, не растерян.
Киров знал, Сталин ничего не говорит зря, разговор о Казахстане затеял
не случайно. За столом Сталин обычно не вел деловых разговоров, сегодня
завел. Начинает издалека, говорит банальные вещи - такая у него манера
преподносить самые неожиданные решения. И опять о сельском хозяйстве.
Месяц назад, на июньском Пленуме ЦК, Киров получил нахлобучку за
невыполнение и без того сниженных планов заготовки хлеба и мясопродуктов.
Никаких сниженных планов не было. Произвели обычное уточнение по отдельным
культурам - по одним план снизили, по другим повысили, Сталин в этих делах
разбирается плохо, сельского хозяйства не знает. И никакого отставания
тоже не было, для Ленинградской области июнь - еще не решающий месяц
заготовок. Однако Киров против постановления не возражал: партия готовится
к отмене карточной системы, надо сосредоточить все силы на обеспечении
страны хлебом, надо всех подтянуть, и если делать выволочку, то, конечно,
на примере парторганизации ведущей - будет хорошим предупреждением всем.
Дело обычное, никакого подвоха против себя лично Киров не увидел, хотя с
большей пользой можно было сослаться на московскую, столичную организацию.
Недостатки те же, а заготовки начинаются раньше. Но московскую организацию
возглавляет Каганович, а его-то Сталин задевать не хочет - характерное для
пего политиканство: обидеть одного, вознаградить другого и стравить их
между собой. Когда-то Степан Шаумян говорил: "У Кобы змеиный ум и нрав".
Но Киров был выше этого: когда решаются партийные дела, нет места личным
обидам. К тому же Киров презирал Кагановича. Во всяком случае, июньское
решение ЦК было понятно Кирову, разговор о заготовках в Казахстане
непонятен. Участие его в работе над учебником истории - фикция, какой он
историк! Сталин тоже не историк, но он таковым себя считает. Зачем же его
вызвали?
- Ладно, - неожиданно сказал Сталин, - с чего это мы вдруг заговорили
об урожае, о Казахстане, о Мирзояне? У нас здесь одно дело - вопросы
истории, - он повернулся к Жданову. - Вы ввели Сергея Мироновича в курс
дела?
- Ознакомил. Предварительно, - ответил Жданов.
- Историческую науку надо взять в свои руки, - хмуро проговорил Сталин,
- иначе она попадет в чужие руки, в руки буржуазных историков. Впрочем,
наши историки не лучше. Я уже не говорю о Покровском, он, в сущности, тоже
буржуазный историк.
- У Покровского, безусловно, были ошибки, - возразил Киров, - но Ленин
оценивал его по-другому...
Сталин не сводил с Кирова испытующего взгляда.
- А как оценивал его Ленин?
- Вам, наверно, известно его письмо Покровскому по поводу "Российской
истории в самом сжатом очерке"?
- А что он писал Покровскому?
Знает ведь, что писал Ленин Покровскому, хорошо знает, но думает
поймать его на неточности.
- Я не помню дословного текста... Можно посмотреть, письмо много раз
публиковалось. Но Ленин поздравлял его с успехом, писал, что ему
чрезвычайно понравилась книга, что ее надо перевести на иностранные языки.
- Да, - согласился Сталин, - такие комплименты Ленин отпускал, это
было. Но тут же предложил дополнить книгу хронологическим указателем,
чтобы не было верхоглядства... Вот в этом замечании и суть оценки
Ленина...
- Я не историк, - сказал Киров, - но я так не думаю. Общая оценка была
ясная, точная и похвальная. Предложение составить хронологический
указатель есть не более как частное добавление, не исключающее общей
положительной оценки. Покровский написал свою книгу в 1920 году, в
сущности, его книга - первая попытка осветить историю России с позиций
марксизма-ленинизма. И книгу эту, рассчитанную на широкие массы, он
написал по заданию Ленина. При всех своих недостатках эта работа имела
большие достоинства - мы по ней учились. Конечно, наука ушла вперед, и
сейчас, вероятно, нужен новый учебник, но охаивать работу Покровского, как
это делают некоторые историки, неправильно, травить его, как травили
последние годы, недопустимо, Покровский, безусловно, был честным
человеком...
- Вот видишь, - усмехнулся Сталин, - а говоришь, что плохо разбираешься
в истории... Ты в истории всех нас перещеголяешь. И ты прав, надо создать
новый учебник истории. Для этого я тебя и пригласил сюда, ты не хотел
ехать, а оказывается, ты-то как раз здесь и нужен. Но сейчас речь не о
Покровском. Я говорю о некоторых членах партии, старых членах партии. Вот
товарищ Надежда Константиновна тоже занялась историей. Ты читал ее
воспоминания о Ленине?
- Читал, кивнул головой Киров.
- А статью Поспелова в "Правде" по поводу этих воспоминаний?
- Тоже читал.
- Хорошая статья, дельная, - Сталин обернулся, взял в журнального
столика папку, перебрал, достал вырезку из "Правды", проглядел отчеркнутые
красным карандашом места, - вот... Поспелов пишет: "Крупская некритически
преувеличивает роль Плеханова в истории нашей партии, а Ленина изображает
как почтительного ученика Плеханова". Правильная мысль. Почему правильная?
Потому что Крупская смотрит на эти фигуры из далекого прошлого, а Поспелов
смотрит из сегодняшнего дня. И, исходя из опыта сегодняшнего дня, мы при
всем нашем уважении к Плеханову, при всей высокой оценке его деятельности
_теперь_ даже не можем поставить эти фигуры рядом.
Киров по-прежнему внимательно слушал Сталина. Он хорошо помнил статью
Поспелова. Дело, конечно, не в Плеханове. Криминал заключен в следующем
высказывании Крупской: "После Октября на первое место стали выдвигаться
люди, которым условия старого подполья не давали развернуться... К числу
таких людей принадлежал товарищ Сталин". Киров отлично представлял себе, в
какую ярость приведут Сталина эти строки, и понимал, что ответ не
замедлит. Так и оказалось. Ответил Поспелов в "Правде" длинной статьей, в
которой критиковал разные аспекты мемуаров для того, чтобы высказать
следующее главное положение: "И в период подполья _ведущая_ роль таких
авторитетных организаторов - вождей партии, как Сталин и Свердлов, была
совершенно очевидна основным большевистским кадрам, работавшим не за
границей, а непосредственно в Россия". Это, конечно, не так. Однако Сталин
не переносит малейшего покушения на версию о том, что еще до революции он
был вторым человеком в партии, что Ленин руководил партией из-за рубежа, а
он, Сталин, руководил ею в России. Это не соответствовало истине, но
способствовало сплочению партии вокруг нового руководства, и Киров эту
версию принимал. Но одно дело принимать версию как политическую
необходимость, другое - искренне верить в нее.
Сталин усмехнулся.
- Всех потянуло на мемуары. Вот и Авель Енукидзе туда же.
Из той же папке, снова обернувшись к журнальному столику, Сталин достал
брошюру Енукидзе, показал ее Кирову.
- Читал?
Киров читал брошюру Енукидзе и понимал, что в ней не устраивает
Сталина. На минуту у него шевельнулось желание сказать, что не читал, и
тем уйти от разговора. Но тогда Сталин предложит прочитать и от разговора
все равно не уйти.
- Да... Просматривал... Она мне попадалась...
Сталин уловил уклончивость ответа.
- "Попадалась", "просматривал", - повторил он. - Так вот, из этой
брошюры получается, что о существовании типографии "Нина" знали только три
человека: Красин, Енукидзе и Кецховели. Откуда Авелю Енукидзе это
известно?
- Он был одним из руководителей типографии.
- Вот именно, "одним из"... Были еще Красин, Кенховели. И Кенховели не
скрывал от меня ее деятельности. Но Красина и Кецховели нет в живых. В
живых только Авель Енукидзе, однако тот факт, что он живой, еще не дает
ему права представлять историю типографии, так, как ему хочется, а не так,
как оно было в действительности.
- По-видимому, Енукидзе не знал о том, что вы были в курсе дела, -
сказал Киров, - вероятно, он был убежден, что ленинская директива
выполняется точно.
- Какая директива? - насторожился Сталин.
- Директива о том, что никто, кроме Красина, Енукидзе, Кецховели и
наборщиков, не должен знать о типографии.
- Откуда ты знаешь об этой директиве?
- Это факт общеизвестный.
- Что значит "общеизвестный"? Это выдумал Енукидзе, и все поверили.
Типография действительно подчинялась заграничному центру. Но из чего
следует, что я ничего не знал о ней? Да, ею руководил лично Ленин, но это
вовсе не значит, что, как пишет Енукидзе, ни один человек, кроте них,
ничего о ней не знал. И если товарищ Енукидзе действительно так думает,
почему он не проверил эти факты у бакинцев того периода? И почему выступил
с этим именно сейчас? Почему подчеркивает именно это обстоятельство? Зачем
все это понадобилось? Это понадобилось для того, чтобы опровергнуть тезис
о преемственности руководства, чтобы доказать, что нынешнее руководство ЦК
не является прямым наследником Ленина, что до революции Ленин опирался не
на нынешних руководителей партии, а на других людей, более того, он этим
людям доверял, а нынешним руководителям не доверял. На чью мельницу льет
воду товарищ Енукидзе?
- Я не думаю, чтобы товарищ Енукидзе ставил перед собой такую задачу, -
возразил Киров, - я думаю, он просто рассказал о том, что знал. Того
обстоятельства, что Кецховели вас информировал, он мог и не знать. Я
убежден в этом.
- Не вижу оснований для такого убеждения, - холодно ответил Сталин, -
не вижу оснований для такой уверенности. Товарищ Енукидзе не первый день в
партии, товарищ Енукидзе - член Центрального Комитета партии, товарищ
Енукидзе не может не обдумывать политических последствий своих поступков,
товарищ Енукидзе не может не понимать, чьим интересам сегодня служит его
брошюра. Если бы эту брошюру написал рядовой историк, то можно было бы
пройти мимо: историки могут ошибаться, историки часто в плену голых
исторических фактов, историки, как правило, плохие диалектики и никудышные
политики. Но ведь эту брошюру написал не рядовой историк, а один из
руководителей партии и государства. С какой целью написал? Потянуло на
мемуары. Рано потянуло. Товарищ Енукидзе еще молодой человек, мы с ним
почти ровесники, а я себя еще Стариком не считаю и мемуары писать не
собираюсь. Это не мемуары, это политическая акция. Акция, направленная на
извращение истории нашей партия, акция, направленная на дискредитацию
нынешнего руководства партии. Вот какую цель ставил перед собой товарищ
Енукидзе.
- Я думаю, вы несколько сгущаете краски, - нахмурился Киров, - просто
не дело Енукидзе писать такие брошюры, он не историк и не писатель. Я
сомневаюсь, что он хочет дискредитировать партийное руководство. Он
честный, искренний человек и любит вас.
Сталин исподлобья, в упор смотрел на Кирова, глаза его были желтые,
тигриные. Все больше раздражаясь, а потому говоря с сильным акцентом, он
сказал:
- Честность, искренность, любовь - это не политические категории. В
политике есть только одно: политический расчет.
Разговор становился тягостным. Со Сталиным в последнее время вообще
стало трудно разговаривать, а когда он раздражался, особенно.
- Можно поправить товарища Енукидзе, - примирительно сказал Киров, -
указать на его некомпетентность в вопросах истории.
- Да, - подхватил Сталин, - если бы это написал какой-нибудь историк,
его мог бы поправить другой историк. Но это написал член ЦК, один из
виднейших руководителей страны. Поправить его следует на том же уровне, -
он в упор смотрел на Кирова, - ты пять лет возглавлял бакинскую партийную
организацию, твое выступление было бы наиболее авторитетным.
Киров был поражен. Такого еще не бывало. Он, член Политбюро, должен
публично засвидетельствовать, что Сталин был руководителем типографии
"Нина", о существовании которой даже не знал, тут Енукидзе прав. Почему
такое предложение делается ему? Проверяется лояльность? Она достаточно
проверена, и если надо проверить еще раз, то не на таком примере.
- Я никогда не занимался историей, - сказал Киров, - и не в курсе
данного конкретного вопроса. Кроме того, в тот период, о котором идет
речь, я не был в Баку.
- Ну что ж, - спокойно ответил Сталин, - как говорится: на нет и суда
нет. Я надеюсь, что в партии найдутся товарищи, способные ответить Авелю
Енукидзе, - он повернулся к Жданову. - Центральному Комитету партии не
следует заниматься этим вопросом. Это вопрос не всей партии, а только
одной из ее организаций, закавказской организации. Пусть закавказская
партийная организация и занимается своей историей. Вызовите товарища
Берия, изложите ему точку зрения Центрального Комитета. Он секретарь
Закавказского крайкома - это в его компетенции.



11

На следующее утро, после завтрака, Сталин приказал позвать врача.
Липман явился со своим чемоданом, разложил инструменты, приготовил
тазик, усадил Сталина в кресло, повязал салфетку.
- Как спали? - осведомился Сталин.
- Прекрасно, - Липман набирал шприц, - лучше быть не может, тихо,
спокойно, - мягким движением руки он положил голову Сталина на
подголовник, попросил открыть рот, - не знаю, как на кого, но на меня
всегда хорошо действует шум морского прибоя...
Сталин как будто почувствовал легкий укол в десну, может быть, ему это
показалось - по лицу Липмана ничего не было заметно, он смотрел ему в рот
и по-прежнему улыбался. Потом откинулся назад, опустил руки на колени и,
все так же улыбаясь, сказал:
- Посидим немного, пусть наркоз подействует, можете закрыть рот, можете
разговаривать, можете походить, но лучше посидеть.
Десна немела, тяжелела, будто наливалась чем-то. Сталину и раньше
удаляли зубы под местным наркозом, но он не помнил, сколько времени надо
ждать, пока подействует наркоз.
- Долго придется ждать? - спросил он.
- Минут десять, я думаю. Откройте еще раз рот, я посмотрю.
Он снова осмотрел рот, провел по деснам каким-то металлическим
инструментом.
- Скоро заморозится, потерпите.
Он смотрел на Сталина, спокойный, благожелательный, удачно сделал укол,
не причинив боли, товарищ Сталин должен быть тая доволен.
Сталин действительно ценил людей, знающих свое дело и умеющих хороню
его делать. Этот врач проживет, наверно, сто лет: удовлетворен своей
работой, своей жизнью, своим положением. Работает в Кремле, лечит членов
Политбюро, получает, наверное, хороший паек - найдутся завистники, они
всегда найдутся. Но этот врач, по-видимому, не придает им значения:
человек без честолюбия, каких подавляющее большинство на земле. Когда-то,
совсем еще молодой, ОН из-за них начинал борьбу, пока не понял других,
истинных ее мотивов. Но теперь ОН управляет этими людьми, они верят в
него, как в бога, а верить в бога можно только слепо и безоглядно, они
называют ЕГО отцом, люди уважают только тяжелую, строгую, но крепкую и
надежную отцовскую руку. И этот предан ему из-за одного лишь чувства
соприкосновения с НИМ, такие люди тоже должны быть в его окружении. Не
только охранники-волкодавы, не только помощники-честолюбцы, но и простые,
скромные, любящие ЕГО и преданные ЕМУ люди.
Липман сидел рядом, посматривал на часы, улыбался Сталину, иногда
просил открыть рот, водил по деснам каким-то инструментом и после одного
такого осмотра показал Сталину вырванный у него и зажатый в клещах зуб.
- Когда вы успели?! Я даже ничего не почувствовал.
- Ведь я его рвал под наркозом. И зуб едва держался, его можно было
вытащить, как у нас говорят, пальцами.
- Что же не вытащили?
- Вот тогда бы вы и почувствовали.
В подставленный тазик Сталин сплюнул длинную окровавленную слюну,
прополоскал рот, еще раз сплюнул.
- Попрошу вас два часа ничего не есть, - Липман подал ему чистую
салфетку, Сталин вытер губы, - и вообще сегодня не есть горячего.
Он взял со стола бюгель, повертел в руках.
- Хороший бюгель, сделано хорошо, материал отличный: сплав золота,
платины и палладия. Теперь он вам уже не понадобится - сделаем новый.
Только, знаете, Иосиф Виссарионович, может быть, лучше сделать простой
протез?
- Что значит простой?
- Здесь, видите, зубы соединяет металлическая пластинка, а мы сделаем
сплошную пластинчатую.
- Зачем это нужно?
- Видите ли, Иосиф Виссарионович, металлический бюгель держится на
зубах вот этими двумя крючками, мы их называем кламмеры. Пока бюгель
легкий