ему, посмотрела прямо в глаза.
- Да, мы чужие люди, и самое правильное нам - разойтись.
- Ах, так! - Он скривил рот, медленно выговаривая слова: - Когда я в
удаче, я хорош, а пришла неудача, стал не нужен.
- Ты хорошо знаешь, что это не так. Я тебе не набивалась с Крымом, не
просила чернобурок и золотых браслетов. Просто я убедилась: у нас нет
общей жизни и не может быть.
Он по-прежнему презрительно цедил:
- Начинаешь роман с архитектором?!
- Дурак ты! - пренебрежительно ответила Варя. Но про себя отметила:
кто-то насплетничал. Кто же? Левочка или Рина?
- Конечно, дурак, - он растягивал слова, сдерживая бешенство, -
рестораны, видите ли, тебе не нравятся, а где я с тобой познакомился, не в
ресторане разве?
- Ты хочешь сказать, что подобрал меня в ресторане, что я ресторанная
шлюха?
Он взял себя в руки.
- Я хочу сказать только одно: мы познакомились в ресторане, и не надо
искажать фактов.
- Мне нечего искажать, и нам нечего обсуждать. Мы должны разойтись.
Немедленно! Сегодня же освободить эту комнату.
Он удивленно, даже насмешливо поднял брови.
- Сегодня?.. Интересно... Куда же мы переедем?
- Я домой. А у тебя есть квартира, где ты прописан.
Он опять скривил губы, на этот раз в усмешке.
- Я же тебе говорил: прописка эта формальная, жить там я не могу. И
никуда отсюда не выеду. Мне здесь нравится.
Он улыбался широко, победоносно, понимал, какой удар наносит Варе,
торжествовал, видя ее растерянность. Варя действительно растерялась.
Оставить Костю у Софьи Александровны она не может. Софья Александровна с
ним не вправится, выселять его через милицию побоится, побоится скандала,
побоится, что отберут комнату. Господи, как легкомысленно она поступила, в
какую историю втянула Софью Александровну.
- Софья Александровна сдала эту комнату мне.
Он перебил ее:
- Нам! Не "мне", а нам. И я, кстати, ее оплачиваю.
- Я тебе верну эти деньги.
- Так вот, слушай меня внимательно, - внушительно проговорил Костя, -
когда мы познакомились, еще тогда, в "Савое", ты мне сказала об этой
комнате, обещала поговорить с хозяйкой, значит, для меня ее снимала. А
теперь, видите ли, я должен выметаться отсюда. Куда? На улицу? Нет, на
улице я жить не могу, я буду жить здесь. А ты можешь жить, где хочешь.
Варя сидела, опустив голову... Беспощадный, неразборчивый в средствах
человек, ни к кому не знающий снисхождения. И его она называла своим
мужем. И самое ужасное, вынуждена все терпеть, оставить его Софье
Александровне она не имеет права.
Костя наслаждался ее унижением, ее бессилием.
- Не хочешь со мной жить - дело твое, мы не расписаны, разойдемся в
разные стороны. Я тебе не навязываюсь. - В его голосе опять звучали гордые
нотки. - Я вообще никому не навязываюсь, в том числе и Софье
Александровне. Я уеду отсюда, освобожу комнату. Но не раньше, чем найду
другую - в центре, с телефоном, со всеми удобствами. Для этого нужно
два-три месяца. Один я тут останусь или останемся мы оба, мне безразлично,
мы друг другу не помешаем. Таковы мои условия: два-три месяца. Впрочем,
если комната найдется раньше, то я выеду раньше, - он опять усмехнулся, -
если ты в этом очень-очень заинтересована, помоги мне найти новую комнату. Хочет выиграть время, надеется наладить отношения, надеется, что она в
конце концов примирится с его жизнью. Напрасно надеется. Но у него мертвая
хватка, она в капкане, и деваться ей некуда. Софью Александровну она
никогда не подведет.
- С комнатой я тебе помочь не могу, - сказала Варя, - но я согласна
подождать два месяца.
Он перебил ее:
- Я сказал, два-три месяца.
- Хорошо, пусть два-три месяца. Но ты обещаешь мне, что через два-три
месяца мы комнату освободим.
Он улыбнулся своей прежней широкой обаятельной улыбкой.
- Вот и договорились. Зачем ссориться, трепать друг другу нервы?! Итак,
мир! Ура! Может быть, обмоем, посидим где-нибудь?
- Нигде больше мы с тобой сидеть не будем. Я остаюсь здесь только ради
Софьи Александровны, для ее спокойствия. Обо всем остальном забудь. Спать
я буду на этом диванчике.
- На этом диванчике, - он рассмеялся, - а поместишься?
- Умещусь, не беспокойся.
- Твое дело.


Как же она так обманулась? Не разглядела, не угадала, что кроется за
его показной широтой и независимостью. Как поддалась на дешевые слова
"рядом с тобой и я стану человеком", ведь именно себя он считает настоящим
человеком. В своем классе она была самая красивая, самая способная, самая
успевающая, все остальные девчонки были на голову ниже ее, но ни одна из
них не попала в такую историю, ни одну из них, из этих интеллигентных
арбатских девочек не обольстил бы бильярдный игрок.
Ей обязательно надо разобраться в себе, понять наконец, что она из себя
представляет.
Варя вновь перечитала графологическое исследование Зуева-Инсарова,
хранила его в том же конверте, в котором получила, на конверте марка - три
профиля: рабочий в кепке, красноармеец в буденовке, бородатый крестьянин в
картузе.
"Незаурядный, очень одаренный человек. Ум критический. Сила воли есть,
но волевые акты носят импульсивный характер. В поведении проявляет
самостоятельность и решает все без советов и помощи других. Развитие
высокое, умеет самостоятельно разбираться в вопросах науки. Склонность к
творчеству в области науки, возможно, и невыявленная вследствие слабой
целеустремлен нести. Человек сердечный, способен на большие жертвы, по
резко меняет отношение к людям после размолвок. Самолюбивый и чуткий к
обидам человек, не дающий себя отговорить от того, на что уже решился.
Вспыльчивость и умение говорить колкости. Смелый и не всегда осторожный
человек. В глубоких переживаниях замкнутый. По отношению к близким людям
несколько деспотичный. Широкий размах, не умеет отказывать себе в
удовольствиях. Любит людей, уверенных в себе, мягкотелости не терпит. В
денежных делах безупречная честность, часто в ущерб себе. Злопамятность
есть, но не мстит, а подавляет своих врагов презрением. Обостренность
нервной чувствительности. Глубокие потрясения скрывает и переживает один.
Характер раздвоенный и непостоянный, жизнерадостность сменяется
меланхолией. В интимных отношениях не терпит фамильярности и однообразия.
Из гордости может порвать все даже по незначительному поводу. Графолог
Зуев-Инсаров".
Насчет одаренности и способностей она не знает, вероятно, он всем
отпускает такие комплименты. Впрочем, Зое он этого не написал. Но эта
характеристика многое объясняет в ее замужестве... Любит людей, уверенных
в себе, решает все сама, не выносит, когда ей противоречат, не осторожна,
не умеет отказывать себе в удовольствиях - на всем этом она и попалась.
Характеристика положительная, она ее никому не показывает только потому,
что в ней чересчур много о ней хорошего. Самое правильное - это то, что
глубокие потрясения скрывает и переживает одна. И то, что с ней произошло,
она тоже переживает одна.
Теперь с Костей они почти не виделись. Как обычно, он приходил за
полночь, Варя спала на диванчике, утром уходила на работу, когда он еще
спал. Он к ней не приставал, держался дружественно, как бы снисходил к ее
женским капризам, в ящике стола опять появились деньги, как-то в шкафу она
увидела меховые ботинки ее размера. Костя терпеливо ждал. Тягостными могли
бы стать выходные дни, во Варя выходных не использовала, в Бюро, как и во
всех учреждениях, непрерывная рабочая неделя, скользящий график выходных,
работы много, и начальство радовалось, когда сотрудники не брали выходного
дня. Этот день потом прибавят к ее отпуску. На дом она брала "халтурку",
старалась побольше заработать, чтобы не зависеть от Кости, даже в кино с
Зоей почти не бывала.
В свободные вечера Варя заходила к Михаилу Юрьевичу, в комнату, тесно
уставленную шкафами, полками и этажерками с книгами, альбомами, папками. В
нише, образованной книжными полками, стояла узкая кровать, в другой нише -
письменный стол, заставленный баночками, тюбиками с клеем и красками,
стаканами с кисточками, ручками, карандашами, тут же ножницы, бритвочки и
другие инструменты, которыми работал Михаил Юрьевич. Рядом со столом
старое кресло с высокой спинкой и провисшим сиденьем. На это кресло Варя
забиралась с ногами.
Уютно пахло красками, клеем, уютно выглядел Михаил Юрьевич -
старомодный холостяк в пенсне. Он где-то служил, уходил рано, возвращался
со службы ровно в шесть, а если задерживался, то являлся со вновь
приобретенной книгой, гравюрой или репродукцией - в этом была его жизнь.
Он сам переплетал книги, подклеивал страницы, вел сложный каталог, по
которому быстро находил на бесчисленных полках все нужное. Варя брала в
руки книгу, он ревнивым, настороженным взглядом следил, как она ее держит,
как перелистывает страницы, ставит ли обратно на то место, откуда взяла.
Книги Михаил Юрьевич приобретал на свое грошовое жалованье, отказывал
себе во всем, зимой и летом: ходил в одном и том же костюме, лоснящемся на
локтях и на лацканах.
- Изо всех изобретений человека, - говорил Михаил Юрьевич, подклеивая к
тонкому прозрачному листу бумаги полуистлевшую страницу, - книга - самое
великое, изо всех людей на земле писатель - явление самое удивительное. Мы
знаем Николая Первого и Бенкендорфа только потому, что они имели честь
жить в одно время с Александром Сергеевичем Пушкиным. Что бы знали об
истории человечества без Библии? О Франции без Бальзака, Стендаля,
Мопассана? Слово - единственное, что живет вечно.
- А пирамиды, храмы, - возражала Варя, - а памятники архитектуры,
великие живописцы Возрождения?
- Чтобы насладиться произведениями Микеланджело и Рафаэля, надо ехать в
Рим, Флоренцию, Дрезден, посетить Лувр или наш Эрмитаж. Но к Данте или
Гете ездить не надо, они всегда со мной, - Михаил Юрьевич обводил глазами
полки и шкафы.
- Эта библиотека - ваша крепость, вы укрываетесь в ней, - улыбнулась
Варя и сказала, что купила Пильняка.
- Говорят, хороший писатель, - сдержанно ответил Михаил Юрьевич, -
сейчас много интересных писателей! Зощенко, Бабель, Тынянов... Но в моем
возрасте, Варенька, предпочитают поддерживать старые знакомства. Со
знакомым мне автором я себя чувствую, как с испытанным другом, перечитывая
его, возвращаюсь в юность, детство, путешествую по своей жизни.
Иногда Михаил Юрьевич вытаскивал из-под кровати или выдвигал из-за
стола корзины, закрытые мешковиной, развязывал, вынимал пачки журналов:
"Мир искусства", "Весы", "Аполлон", "Золотое руно", отпечатанные на
роскошной бумаге, украшенные виньетками и заставками крупнейших мастеров.
- Это, по-видимому, уже никогда не вернется, - говорил он с грустью, -
расцвет символизма, расцвет русского искусства... Бенуа, Сомов,
Добужинский, Бакст...
- А я люблю "передвижников", - сказала Варя, - это великие художники,
их работы живут столько лет, а "мирискусников" почти никто уже не знает.
Михаил Юрьевич покосился на нее из-за стекол пенсне.
- Их сейчас не признают, не пропагандируют, но у них есть безусловные
заслуги: высокохудожественная графика изящная орнаментальность,
утонченность.
Зря она сказала, что никто не знает сейчас "мирискусников". Михаил
Юрьевич огорчился.
- Михаил Юрьевич, я готова сидеть у вас часами, вы не устаете от меня?
- Что вы, Варя, нисколько! Я рад, что вы приходите.
Он часто вспоминал Сашу.
- Саша - натура художественная. Он простодушен, созерцателен, очень
наблюдателен, его суждения о прочитанном свидетельствуют о тонком вкусе.
Однако время стимулировало активные стороны его натуры и он не пошел по
пути, предназначенному ему природой. Но моей библиотекой он пользовался
широко, много читал.
- Какие книги он любил?
- Он прекрасно знал русскую классику, особенно Пушкина. Пушкина мог
читать страницами наизусть, хорошо знал Толстого, Гоголя, Чехова,
Салтыкова-Щедрина. Не любил Достоевского.
- Я тоже не люблю Достоевского, - сказала Варя, - кишки рвет.
- Со временем, может, и полюбите... Да, так о Саше. Он любил французов,
особенно Бальзака и Стендаля, он ведь читает по-французски.
- Да? - удивилась Варя. - В нашей школе был немецкий.
- Саша кончил школу раньше вас лет, наверно, на пять, а тогда были и
французский, и немецкий. Позже остался только немецкий. У меня неплохая
библиотека на французском, и Саша читал в подлиннике. К сожалению, он не
пошел на филологический, считал, что стране нужны инженеры. Впрочем,
ситуация, в которую он попал, может изменить его жизненный путь: страдание
обостряет душевную наблюдательность, - развивает художественное дарование,
да и после ссылки вряд ли он сумеет вернуться к общественной работе.
- Может быть, его дело пересмотрят, может быть, его освободят, ведь он
ни в чем не виноват.
Михаил Юрьевич с сом пением покачал головой.
- Освободят? Про такое мне не приходилось слышать. Хорошо еще, если
освободят, когда он кончит срок.
- То есть как? - изумилась Варя.
- Я этого не утверждаю, но допускаю, могут и не освободить, я знаю
такие случаи - политическим добавляют срок. В нашем подъезде живет
Травкина, знаете ее?
- Видела. Я ее дочь знаю.
- Вы знаете младшую дочь, а старшая в ссылке, думаю, года с двадцать
второго, то Соловки, то Нарым. Впрочем, она эсерка, не хочет отрекаться от
своих взглядов, может быть, поэтому. Возможно, с Сашей такого не
произойдет.
Он смотрел на Варю своим косым взглядом из-за пенсне.
- Софье Александровне этого говорить не следует. Будем надеяться, что с
Сашей все будет в порядке.
- Конечно, я ничего ей не скажу, это ее убьет, она живет только одним:
снова увидеть Сашу, в этом вея ее жизнь.
- Вот и хорошо. Будем и мы ждать. Саша вернется и временем разовьет
талант, данный ему природой. Для политики Саша слишком простодушен,
доверчив, там нужны другие качества. Когда его исключили из института, я
советовал ему уехать к отцу, к дяде, это бы его спасло, о нем бы забыли.
Он меня не послушался, свято верил в справедливость - вот вам еще одно
доказательство его простодушия.


Сашу могут не освободить?! Это поразило Варю. У нее и в мыслях не было,
что она его больше не увидит. Живет в его комнате, среди его вещей, рядом
с его матерью, то, что его здесь нет, воспринимается как временное,
случайное. Он никогда не вернется? Какая нелепость! Нечестно,
несправедливо, незаконно!
Что тогда будет с Софьей Александровной? Она отсчитывает дни до его
возвращения, главные события в ее жизни - Сашины письма Она читала их
Варе, немногословные, остроумные, исполненные нежности к матери,
стремления ободрить ее, утешить. Ни на что не жаловался, ничего не просил,
писал часто, но письма приходили нерегулярно. Саша нумеровал письма,
случалось, что поздние номера приходили раньше. Софья Александровна
волновалась: в недополученных письмах содержится нечто важное, потому и не
пришли. Варя ее успокаивала, ссылаясь на сложность сибирского почтового
пути. И оказывалась права - письма приходили.
Варя помогала Софье Александровне собирать посылку с зимними вещами, он
должен получить их до осенней распутицы. Пальто, шапка-ушанка у него есть,
в них его и отправили в ссылку. Софья Александровна послала ему валенки,
две пары шерстяного белья, шерстяные носки, шарф, свитер. Все это Варя
уложила в фанерный ящик, обшила мешковиной, написала адрес чернильным
карандашом, чтобы не возиться с этим на почте. Когда собирала и сдавала
посылку, снова вспомнила, как ходила с Софьей Александровной, искала Сашу,
видела страдания и мучения людей в тюремных очередях.
Она вспоминала, как в "Арбатском подвальчике" он осуждал проститутку,
но вступился за нее, как за женщину. В этом весь Саша. И на Новый год он
выдал этому сукиному сыну Юре Шароку, не позволил оскорблять Нину, все
смолчали, а он нет. Он и в Сибири оказался потому, что не хотел подличать.
Выпускали газету несколько человек, а он все взял на себя. Покорно шел
между конвоирами? А что он мог сделать? Один, безоружный, а их трое с
винтовками? Тогда он показался ей жалким. Какие глупости! Крест, выпавший
на Сашину долю, не принижал его, а только возвышал. Теперь, повидав других
людей, она это поняла.
В ящиках стола лежали Сашины институтские тетради, карандаши, ручки,
какие-то винты и гайки, наверное, от велосипеда, под столом гантели, в
шкафу книги, может быть, не только его, а книги отца и матери, библиотека,
которая десятилетиями накапливается в семье. И все же Варя находила именно
его, Сашины книги... Жюль Верн, Фенимор Купер, "Капитан Сорви-голова",
"Серебряные коньки" - книги его детства, шеститомник Пушкина издания
Девриена 1912 года, однотомник Гоголя, Лермонтов, "Война и мир" Толстого,
"Тиль Уленшпигель", "Калевала", "Песнь о Гайавате", "Кровь и песок" Бласко
Ибаньеса, "Кира Киралина" Панаита Истрати, книги Ильфа и Петрова, Зощенко,
Бабеля, Шолохова, десять томов Малой Советской Энциклопедии.
Она исполнила, как в "Арбатском подвальчике", танцуя, прижималась к
нему и на встрече Нового года тоже прижималась, вспоминая об этом, даже
сейчас испытывала волнение. Конечно, он нравился ей, может быть, даже была
влюблена в него, но не понимала этого, привыкла считать его взрослым. Не
понимала, потому и позвала на каток, хотела кататься с ним, держать его за
руку...
В каждом письме Саша передавал ей приветы. Два слова в конце письма:
"Привет Варе". Может быть, из вежливости, ради хороших отношений ее с
Софьей Александровной. Но, передавая приветы он называл по имени только
Варю, других не называл: "Привет родне и всем знакомым". Что-то
значительное казалось Варе в этом, что-то недоговоренное, но понятное им
обоим. Она также просила Софью Александровну передавать приветы и от нее.
- Черкни ему сама пару слов, - предложила как-то Софья Александровна.
Но Варя еще не была готова к этому, писать пустое стыдно, написать
"приезжай скорее" - глупо, не от него это зависит. Написать что-то
значительное, дать ему понять, что думает о нем, что скучает, не решалась.
И она сказала:
- Что я ему напишу? Про нашу контору? Разве ему это интересно?



13

К Михаилу Михайловичу Маслову приехала жена - Ольга Степановна. Из
Калинина до Красноярска поездом, по Енисею пароходом, затем попутными
лодками вверх по Ангаре через шивера и пороги. И все это ради трех дней
свидания с мужем.
Приятная женщина с неторопливыми движениями, приветливым взглядом. Семь
лет они не виделись. У них двое детей. Где, когда, при каких
обстоятельствах поженились? Он бывший офицер, она бухгалтер.
Глядя на нее, Саша вдруг отчетливо и ясно увидел Михаила Михайловича
молодым, красивым, увидел рядом с ним Ольгу Степановну, юную, полную
надежд и радости, их стройные фигуры, лица, озаренные счастьем. И так же
отчетливо и ясно, до мельчайших подробностей увидел их истинную жизнь,
спрессованную в семь страшных лет.
Ольга Степановна приехала утром, с почтой, а вечером Михаил Михайлович
пригласил всех на преферанс. Это удивило Сашу, казалось, что эти три дня
Михаил Михайлович и Ольга Степановна пробудут вдвоем. Конечно, новый
человек здесь, особенно с воли, - событие, но все же... Столько лет не
виделись и, может быть, еще столько же не увидятся, а он зовет на
преферанс.
Еще больше поразился Саша раздражительности, с какой Михаил Михайлович
разговаривал с женой. Это была даже не его обычная желчность, а нарочитая,
подчеркнутая грубость, холодные глаза становились бешеными.
Она не играла, сидела рядом с мужем, заглядывала в его карты, молчала,
но было видно, что умеет играть. И только раз после того, как Михаил
Михайлович сыграл неудачно, сказала:
- Лучше было бы играть бескозырную.
Михаил Михайлович дернулся.
- Па-пра-шу не подсказывать! Я сам знаю, как играть.
- Я не подсказываю, партия кончена, - ответила она, кротко улыбаясь,
прощая мужа и призывая всех извинить этот исковерканный жизнью характер.
Всем стало неудобно. Петр Кузьмич крякнул, Всеволод Сергеевич перевел
разговор на другое, и только Саша, закипая гневом, но сдерживая себя,
встал и попросил расписать пульку.
Вместе с Сашей ушел и Всеволод Сергеевич. По дороге Саша ему сказал:
- Маслов - скотина! Женщина ради него проделала такой путь, верна ему,
а он с ней так разговаривает.
- Да, она самоотверженная женщина, - согласился Всеволод Сергеевич. И
со своей двусмысленной улыбкой добавил: - Но верна ли она ему, мы не
знаем.
- У блудливой свекрови невестка всегда...
- Это про меня? - ухмыльнулся Всеволод Сергеевич.
- Про вас.
- Вы меня плохо знаете, - возразил Всеволод Сергеевич, - я высоко ценю
поступок Ольги Степановны. Но подумайте о ее жизни там, в Калинине.
Молодая, красивая, одинокая...
- Гадости вы говорите.
- Вы романтик, Саша, - беззлобно возразил Всеволод Сергеевич, - за это
я вас, впрочем, и люблю. В вашей наивности что-то от бескорыстия тех,
первых... Ольга Степановна, безусловно, женщина жертвенного склада, а это
высший тип женщины. Но не забывайте, она мать двоих детей, она должна
работать, а наш работодатель не жалует контриков, их жен и их детей. Вот и
задумаешься, дорогой Саша! Особенно, когда дети хотят есть, причем,
заметьте, не раз в день, а три. Вы еще, дорогой мой, не знаете истинной
жизни все еще витаете в облаках.
- Есть вещи, - сказал Саша, - на которые нельзя идти ни при каких
обстоятельствах. И у вас нет оснований утверждать, что Ольга Степановна
чем-то поступилась.
- Я этого не утверждаю, но возможность допускаю. Маслова она не
бросила, не отреклась от него, не вышла за другого, преодолела такой путь,
чтобы увидеть его, а он ее обхамил.
- Да, - согласился Всеволод Сергеевич, - он вел себя, как человек
невоспитанный. Я и пытаюсь понять почему.
- Чего тут понимать, - усмехнулся Саша, - хам, и все тут. Вы говорите,
будто наши условия заставляют женщину быть аморальной. Но, позвольте,
какие условия вынуждают Маслова быть хамом? Не валите все на Советскую
власть, она здесь ни при чем. Маслов пользуется слабостью своей жены, она
слабее его, как слаб любой деликатный человек перед хамом и грубияном.
- Я вам удивляюсь, Саша, - сказал Всеволод Сергеевич, - вы сохранили
несвойственные вашему поколению понятия. Не потому ли и попали сюда? Вы
всегда были таким или стали таким здесь?
- Во мне нет ничего отличного от моих товарищей, - возразил Саша, -
просто вы нас не знаете. Ленин тоже не отрицал вечных истин, он сам на них
вырос. Его слова об особой классовой нравственности были вызваны
требованиями момента, революция - это война, а война жестока. Но в своей
сути наши идеи человечны и гуманны. То, что для Ленина было временным,
вызванным жестокой необходимостью, Сталин возвел в постоянное, вечное,
возвел в догму.
- О Сталине вы не говорили, я не слышал, - снова засмеялся Всеволод
Сергеевич, - что же касается Маслова, боюсь, вы многое упрощаете. Жизнь
сложна и не вмещается ни в какие схемы, особенно жизнь таких людей, как
Маслов. При всем вашем благородстве, Саша, у вас есть одна слабинка: из
осколков своей веры вы пытаетесь слепить другой сосуд. Но не получится:
осколки соединяются только в своей прежней форме. Или вернетесь к своей
вере, или отвергнете ее навсегда.


Возле дома Всеволода Сергеевича они распрощались.
Саша увидел огонек в окне, Зида ждала его. Он спустился к реке, оттуда
обычно поднимался к ее дому. Но не хотелось идти. Любовь приносит радость,
скрашивает жизнь. Но если нет жизни, никакая любовь ее не скрасит.
Ладно, посидит на берегу, потом, может быть, пойдет. Он часто сиживал
теперь на берегу в лодке, глядя в реку, на проложенную луной серебряную
дорожку на воде.
То, что Зида предлагает ему, не выход. Она довольствуется малым, это ее
достоинство, но почему живет она в этой глуши? Кто она такая? Забилась в
дальний угол, скрывается от кого-то или от чего-то и хочет, чтобы он тоже,
как таракан, забился в угол. Нет, тараканьей жизнью он жить не намерен.
Тараканом его не сделают.
Он услышал шаги. Неужели Зида?
Луна редко пробивалась сквозь низко висящие облака. Саша едва различал
фигуры шедших но берегу людей и, только когда они прошли совсем близко,
узнал Маслова в Ольгу Степановну. Они не видели Сашу и остановились за
развешанными на кольях сетями.
- Ольга, умоляю, выслушай меня...
Саша не знал, как ему быть. Не поднялся сразу, думал, Масловы пройдут
дальше, но они остановились невдалеке и уже неудобно обнаруживать, что он
слышит их разговор.
- Пойми меня, умоляю, - продолжал Михаил Михайлович, - иначе поступить
я не могу. Оставь меня, вычеркни из жизни, отрекись ради детей, ради себя.
Выходи замуж, смени фамилию себе, детям, избавься от моего имени. Зачем
вам гибнуть со мной? Я не сплю ночами, думаю о тебе, о детях, тебя выгонят
с работы, вышлют. Избавь меня от этих мук! Мне недолго осталось, но я хочу
умереть спокойно, должен знать, что ты и дети в безопасности.
- Боже, боже, как ты можешь это говорить?!
- Я все могу говорить - я вне жизни. Зачем ты приехала? Как ты это там
объяснишь? Я тебе дам письменное согласие на развод, ты скажешь, что ехала
только за ним. Для развода с осужденным оно не требуется, но ты не знала,
думала, нужно, поехала.
- Не я тебя мучаю, а ты меня, - сказала Ольга Степановна, - пойдем, мне
холодно.


Наконец пришли письма из дома. И, как правильно предсказал Всеволод
Сергеевич, сразу пачка - восемь штук, мама писала их каждый день, и все на
Богучаны. Саша разложил письма по обозначенным на конвертах датам отправки
и в таком порядке прочитал.
О себе мама почти не писала: "Все у меня хорошо, работаю, на работе
тоже все хорошо", - об отце не писала вовсе, значит, совсем забросил мать,
ничего о Марке, наверное, не приезжал в Москву, не писала о Нине и других
Сашиных друзьях, значит, не заходят, упоминала о сестрах, у них тоже все
хорошо. Главное в письмах - это ее вопросы: "Как ты себя чувствуешь, как
устроился, как питаешься, что нужно, пиши обязательно, не стесняйся, мы
все тебе достанем, все пришлем". И было ясно, что мама живет только
мыслями о нем, своей тоской и страданием. Но мама выстояла, не сломилась,
живет ради него, и он обязан жить ради нее, пока жив он, будет жива она. И
мама не одинока, в каждом письме упоминает Варю. "Мы ходили к тебе вместе
с Варей", - это означало, что по тюрьмам они его искали вместе. "Когда мы
с Варей стояли в очередях", - Саша понимал, в каких очередях они стояли.
Все товарищи его покинули. И только Варя, маленькая Варя не оставила
его мать. Саша вспоминал ее тонкое прозрачное лицо, малайские глаза,
волосы, аккуратной челкой свисающие на крутой лоб, взгляд, каким красивые
девочки смущают мальчиков, голые колени, на которых она в школе писала
шпаргалки, маленькая женщина, грациозная, изящная... Вспоминал, как стояла
она в воротах с такими же, как она подростками, в темном пальто с небрежно
приподнятым воротником. Вспоминал, как радовалась тому, что сидит в
"Арбатском подвальчике", вспоминал, как танцевал с ней... "Где б ни
скитался я цветущею весной, мне снился дивный сон, что ты была со мной..."
И как она прижималась к нему, пуская в ход свой незамысловатый набор
обольщения...
Варя одна не бросила его мать, была рядом с ней в самые тяжелые дни.
Именно такой человек, стойкий и бесстрашный, и нужен маме. Кто послал ей
эту опору? Нежность к этой мужественной девочке пронзила Сашу. А он читал
ей нотации, смотрел на нее глазами Нины. До чего же узок был его взгляд
тогда!
В его подъезде жила старуха Травкина с младшей дочерью. Старшая была на
Соловках, не то эсерка, не то меньшевичка. С Травкиными никто не знался.
Старуха молча пересекала двор, худая, прямая, в черном пальто в черной
старомодной шляпе. И младшая дочь ее тоже молча проходила по двору. В ее
живых глазах было что-то жалкоискательное, но в ответных взглядах она
встречала равнодушие или злорадство.
И Саша смотрел на нее неприязненно - семья врагов.
Под такими же взглядами проходит теперь по двору его мама, мать врага.
Но она не одинока, у нее есть Варя, она делит с ней невзгоды, облегчает ее
страдания.
Почта приходила каждую неделю. Саша приносил домой письма, иногда
посылку обшитую белой холстиной, меченную коричневыми сургучными
лепешками, приносил бандероли, туго затянутые оберточной бумагой с желтыми
полосами засохшего клея. На бандеролях четким, чертежным шрифтом, писала,
конечно, Варя, было выведено: "Канский округ, Кежемский район, деревня
Мозговая". Таков же был адрес и на письмах. Саша поправлял мать: "Не
Мозговая, а Мозгова", - но она продолжала писать так, как считала
правильнее.
Растягивая удовольствие, Саша просматривал письма, перелистывал газеты,
прочитывал наиболее интересное, откладывал, вскрывал посылку. Печенье,
конфеты, какао, сушеные или консервированные фрукты, все это стоит больших
денег. Саша запрещал матери присылать продукты, на она посылала.
Когда все было просмотрено и Саша представлял, какое получит
удовольствие, начиналось само удовольствие, праздник, которого он ожидал
неделю. Снова, теперь уже медленно и внимательно, он перечитывал письма.
Мама писала каждый день, с продолжениями, помечая даты и нумеруя письма -
не все доходили. В каждом письме был привет от Вари, только привет, сама
она ему не писала. Почему? Он тоже передавал ей приветы, а однажды в
письме к маме приписал: "Милая Варя, спасибо тебе за все", - может быть,
после этого напишет.
Прочитав письма, Саша принимался за газеты, растягивая это удовольствие
дня на два, а если были и журналы, то и на всю неделю. Газеты были
читанные, не пахли свежей типографской краской, как пахли они в Москве,
ранним утром в киоске на углу Арбата и Плотникова переулка. Иногда не
хватало газеты за какое-нибудь число, Саша подавлял в себе досаду, на маму
нельзя обижаться, она делает для него все, его досада от нетерпимости, в
которой он вырос. Мамина рассеянность напоминает дом, детство - это дороже
недостающей газеты.
На Арбате прекращено трамвайное движение, улица заасфальтирована, Саша
с трудом представлял себе Арбат без трамвая. На Арбатской площади
воздвигнута станция метро, хотелось бы увидеть ее своими глазами... Шел
второй год пятилетки, сходили с конвейера автомобили и тракторы, домны
выдавали чугун, мартены - сталь, люди показывали образцы трудового
энтузиазма, и рядом бесчисленные судебные процессы, усиление репрессивных
органов, установлено наказание за побег за границу - расстрел, а семье
бежавшего десять лет заключения, они отвечали за преступления, которого не
совершали. Все это для утверждения власти одного человека. И этот человек
- символ новой жизни, символ всего, во что народ верит, за что борется,
ради чего страдает. Значит, все, что делается его именем, справедливо?
Пришло письмо от отца. "Извини, что долго не писал, не мог добиться
твоего адреса", - обычный намек на мамину бестолковость - точного адреса
сына и то не могла сообщить. Он не допускал мысли, что мама не знает, где
находится Саша, воспринимал это как попытку отдалить его от сына - один из
бесчисленных упреков, которые Саша слышал с тех пор, как помнил себя.
Отец писал, что понимает степень несчастья, обрушившегося на Сашу, но
Саша молод, все у него впереди, все образуется, не надо падать духом.
Какие бы отношения ни сложились в их семье, а такими они сложились не по
его вине, он ему не только отец, но истинный и верный друг, Саша должен
это знать.
Саша отложил письмо. Его охватило тягостное чувство, которое он всегда
испытывал, сталкиваясь с отцом. Сашиной жизнью он не интересовался
никогда, его заботила только одна жизнь - своя. И если он переживает
несчастье, обрушившееся на Сашу, то потому только, что оно внесло в его
жизнь неудобство, нарушило привычный порядок, а _порядок_ был сущностью и
философией жизни.
В детстве он приходил в Сашину комнату, зажигал свет, будил Сашу,
переворачивал на правый бок - спать на левом боку вредно, с детства надо
приучаться спать правильно. Перебирал на столе Сашины книги и тетради,
складывал их аккуратной стопкой, всему должно быть свое место. И все надо
готовить с вечера, утром человек торопится на работу, и ко всему этому
тоже надо приучаться с детства. Саша хотел спать, чтобы не затягивать
отцовского пребывания в комнате, он не возражал, да и возражать было
бесполезно, отец плохо слышал, переспрашивал, раздражался, был уверен, что
Саша нарочно говорит тихо.
Порядок, порядок, порядок! Он соблюдал его сам и требовал того же от
других: дома, на улице, на службе, негодующий, раздраженный и агрессивный
педант. "Борьба с потерями на производстве" - была главной темой его
рационализаторской и изобретательской деятельности. Залог успешного
производства (он был технолог-пищевик) - чистота. Она же, чистота, залог
здоровья физического, здоровья нравственного, залог порядочности и
долголетия. Неряха не может быть порядочным человеком! Порядок, чистота,
гигиена! Фрукты, как и овощи, надо мыть в нескольких водах, затем очищать
от кожуры, хотя в ней и есть полезные питательные вещества. Кожуру с
яблока он снимал медленно, тонким-тонким слоем, ел тоже медленно,
сосредоточенно, тщательно пережевывал пищу, съедал все до крошки и
маленького Сашу заставлял все съедать до крошки. Ничто не должно
пропадать, ничего не должно оставаться в тарелке!
Одежду и обувь он носил десятилетиями. Каждую ночь выставлял ботинки на
подоконник, чтобы проветривались, а до этого чистил их в коридоре, коридор
узкий, отец со своими ботинками, щетками, коробками с ваксой, с
расстеленной на полу газетой всем мешал, понимал это и заранее готовился к
отпору. Никто его не задевал, не хотели с ним связываться. Зато он сам не
оставлял незамеченным малейший непорядок. Громко, на всю квартиру
возмущался тем, что не погасили свет в уборной, или неплотно закрыли кран
в ванной, все затихали в своих комнатах, наконец кто-нибудь терял
терпение, выскакивал в коридор, требовал назвать, кого именно он имеет в
виду, возникала перепалка со взаимными попреками и обвинениями.
Этот воинствующий педантизм, нелепый и невыносимый в домашнем обиходе,
был обратной стороной его уважения к труду. Он был хороший работник,
высококвалифицированный специалист, любил свое дело, обладал удивительной
работоспособностью, но с начальством не ладил, с сослуживцами конфликтовал
- все бездельники, лодыри, негодяи! Ничто, кроме работы, изобретений и
рационализаторских предложений, его не интересовало, ни о чем другом он не
говорил. Саша жалел его, искал контакта и не находил - общение с отцом
было невыносимо. Рассказывая о своих служебных неприятностях, он требовал,
чтобы Саша разделял ненависть к его врагам. Сашина голова пухла от
бесчисленных, неизвестных ему имен и фамилий, он спрашивал "кто это
такой", отец сердился: "Ведь я тебе о нем рассказывал еще в прошлом году,
но дела отца тебя не интересуют!"
Он давал Саше для литературной обработки свои статьи, хотя техническая
терминология пищевой промышленности была Саше незнакома. Вместо того,
чтобы объяснить, отец брюзжал: "Неужели трудно запомнить такие
элементарные вещи". Саша уклонялся от чтения его работ, это вызывало между
ними еще большую отчужденность.
У каждого обитателя квартиры была своя манера входить в дом. Галя
хлопала дверью, мчалась по коридору, Михаил Юрьевич входил тихо,
деликатно, почти неслышно. А отец раздраженно крутил ключом в замке,
что-нибудь обязательно вызывало его недовольство: неплотно прикрыта вторая
дверь и тепло из квартиры уходит на лестницу, коврик для ног лежит не там,
где положено. Неужели коврик кому-то мешает! Что за люди!
В комнате он появлялся с мрачным видом, не здоровайся - ведь утром,
слава богу, уже виделись, хмуро осматривался, искал беспорядок, но ничего
не находил, к его приходу мать тщательно убиралась. Молча раздевался,
вешал пальто в шкафу на распялке, снимал пиджак, облачался в домашнюю
куртку, отправлялся мыть руки, из ванной доносилось его недовольное
бурчание, и, наконец, садился за стол, хмурым взглядом провожал каждое
мамино движение, брезгливо осматривал тарелку, вилку, ложку, нож,
тщательно протирал их салфеткой, потом молча и сосредоточенно ел,
единственный момент, когда он не делал замечаний - ничто не должно
отвлекать от приема пищи. Если съедал свою тарелку раньше мамы, хмуро
спрашивал: "Второе будет? Ах, будет, спасибо!" Так он разговаривал.
И все же отец! Хороший ли, плохой, а отец - часть твоей жизни, кусок
твоего детства, всего того, о чем Саша вспоминал теперь с тоской и
нежностью. Он не считал отца жестоким, жестоким был его эгоизм. Только
свое дело, свое здоровье, свои удобства. За это он и наказан одиночеством,
но не понимает его истинных причин, относит это к людской злобе. И оттого
становится еще более одиноким. Саша жалел его, особенно сейчас, когда сам
узнал, что такое одиночество.


Кончался август, наступала короткая осень, тайга начала желтеть. Днем
было тепло, безветренно, ночью холодно, даже морозно, земля подсыхала,
твердела, местами к удивлению Саши, становилась почему-то красной, тонкая
наледь тянулась вдоль берегов неглубокой Мозговы, похрустывала под ногами
в колеях и выбоинах дороги. Вечерами по берегу Ангары бегали зайцы, из
тайги слышалось трубное гудение - у сохатых начался гон. А еще через
неделю тайга сбросила хвою, стояла голой и мертвой. Горланили на озерах
гуси, огромные их стаи, вытянутые треугольником, улетали на юг. Солнце
появлялось ненадолго, вечера становились по-зимнему длинными.
Потом по Ангаре пошла шута, почта прекратилась теперь уже до зимы, до
санного пути. Оборвалась единственная связь с миром, с домом, с мамой, с
Варей, она не написала ему ни разу, но Саша чувствовал ее присутствие в
каждом письме. Без писем, без газет, без милого Вариного почерка на
бандеролях стало еще тоскливее. Зида доставала ему кое-что в кежемской
библиотеке, старое, читанное, но изредка попадались новинки:
"Педагогическая поэма" Макаренко, "Человек меняет кожу" Бруно Ясенского,
"Энергия" Гладкова. Зида привозила книги на попутной подводе, чаще
приносила. Саша сердился: зачем тащит на себе? Она смеялась: кто-то помог,
да и не тяжело - две-три книги.
Он заходил за ними днем не потому, что потерял осторожность. Их
отношения по-прежнему оставались тайными, открытым сделалось только
знакомство. Он и вел себя, как знакомый: заглядывал днем, иногда со
Всеволодом Сергеевичем, сидел вечером. Но когда оставался ночевать, то,
как и раньше, уходил на рассвете, шел задами, возвращался домой с другого
конца деревни.
Зида чувствовала его отчуждение, его охладение, как-то сказала:
- Не думай, что я хочу тебя женить на себе. У тебя, наверно, кто-то
есть в Москве, а я так, от тоски, от скуки. И все равно я рада своему
счастью.
Он ласково погладил ее по щеке, но возражать не стал: в сущности, так
оно и есть, хорошо, что она это понимает. И насчет того, что у него кто-то
есть в Москве, тоже нрава, в Москве у него есть Варя, эта девочка не
выходит у него из сердца.
Саша не мог представить себе, как доживет без почты до зимы. А ведь
другие живут, лето ли, зима ли, свыклись со своим положением, почему не
может свыкнуться он? Всех одинаково постигла эта участь, почему же он не
может, не хочет нести свою долю, как несут ее остальные? Почему он не
может терпеть, как терпят они?
Он не хочет смириться, не может терпеть, потому что все эти понятия -
смирение, терпение - были всегда ему чужды, как признак слабости. А силой,
по его прежним понятиям, обладали совсем другие люди, на них он держал
равнение, к ним причислял и себя. Здесь же все получилось наоборот: те, на
которых он смотрел свысока, оказались сильнее его именно потому, что умеют
страдать и терпеть. Он был сильным среди сильных, вырвали его из привычной
обстановки, лишили среды, в которой существовал, и сразу выяснилось, что
ему не на что опереться, сам по себе он ничто. А эти опираются только на
себя, на собственные силы, пусть мизерные, но их хватает на то, чтобы
безропотно сносить все невзгоды, жить надеждой.
К таким безжалостным для себя выводам приходил Саша. И все же не мог
преодолеть отчаяния - еще одно доказательство ничтожности его воли. Ни о
чем, кроме своего отчаяния, он не думал. Деревенские новости, неразбериха
в районо, нерадивые ученики - какое ему до этого дело? Неинтересно, чуждо,
скучно...
Рано утром со старым хозяйским дробовиком и с хозяйской лайкой Жучком
он уходил в лес на рябчика, возвращался в полдень, а часа за два, за три
до заката, уходил опять, даже не из-за того, что это время считалось
лучшим для охоты. Хотелось загнать себя ходьбой, чтобы хоть как-то
отвязаться от проклятых мыслей. Дробовик был старый, но дробь хорошая,
номер шесть - самая подходящая. И Жучок - тоже хорошая собака, волчьей
масти: заостренная морда, косой разрез глаз, в темноте они отливали
красноватым огоньком, острые стоячие уши, крепкая мускулистая шея,
пушистый хвост загнут кольцом и закинут на спину. Сметливая собака, быстро
вспугивала рябчика, он взлетал на дерево, прижимался к стволу, становился
почти незаметным, особенно если садился на ель, обросшую лишаями. Жучок
лаял на него, отвлекал на себя внимание птицы, Саша стрелял шагов с
двенадцати, рябчик падал, Жучок кидался к нему и возвращался с птицей в
зубах. С каждой охоты Саша приносил Зиде пять-шесть рябчиков, она их
жарила в сметане, получалось очень вкусно, и Саша ел с удовольствием,
особенно если удавалось достать у Феди немного спирта, а это обычно
удавалось, Саша и ему приносил рябчиков.
Как-то Федя сказал Саше:
- Много рябчиков добываешь, далеко, однако, в лес ходишь, смотри,
медведь задерет.
Саша пожал, плечами.
- Что-то не попадался мне медведь, забыл, наверно, ваши места.
- Попадет, который вспомнит, - ответил Федя загадочно. Но Саша не
придал этому значения: местные жители любят подшучивать над ссыльными, не
признают их за охотников.
На следующий день Саша опять собрался в лес. Но Жучка не было ни во
дворе, ни на улице, а ведь собака привыкла каждое утро ходить с ним на
охоту, ждала, прыгала с нетерпением. Саша свистнул, но не услышал
ответного лая. Может быть, хозяйка взяла его на ферму или хозяин в Кежму?
Саша решил идти без собаки, охота будет не такой добычливой, но глаз у
него наметанный, успеет заметить, куда взлетит потревоженный рябчик.
Знакомой тропинкой он вышел на поляну, тоже знакомую, здесь водились
рябчики... Шелестела под йогами листва, желтоватая, сухая, потрескивали
тонкие ветки. Вспорхнул рябчик и сел на дерево. Саше послышалось, будто
рядом вспорхнул еще один, но он не оглянулся, боялся потерять из виду
первого. Саша его отчетливо видел, даже казалось, что рябчик с
любопытством смотрит на него смотрит, как он поднимает ружье, как
целится... Саша выстрелил, и в ту же секунду раздался другой выстрел,
совсем близко просвистела пуля... Саша метнулся за дерево... Стреляли по
нему, это пулевой выстрел, а не дробь, и то, что принял он за взлет
второго рябчика, были шаги человека.
Эти мысли пронеслись в голове в одно мгновение, он стоял, прижавшись к
дереву, затаив дыхание, прислушиваясь к лесу... Все было тихо. Саша хотел
выстрелить по тему месту, откуда стреляли, по у него заряжен только один
ствол, выстрелив, он останется безоружным. Опустив ружье к земле, он
осторожно начал заряжать второй ствол, патроны лежали у негр в кармане...
Но, как только он шевельнулся, раздался второй выстрел, пуля попала в
дерево...
Саша быстро загнал второй патрон, взвел курки и снова затих в ожидании.
Потом услышал шорох, хруст ветвей и наконец топот ног - стрелявший
убегал... Все стихло.
Саша обождал еще некоторое время, прислушиваясь к лесу, не решаясь
выйти из своего убежища. Потом пригибаясь к земле, пошел в сторону,
противоположную той, куда убежал стрелявший, шел не по тропинке, а лесом,
продираясь сквозь низко свисающие ветви деревьев, и вышел к Ангаре. Однако
к берегу не спустился, а дошел до деревни краем леса.
Кто же стрелял? Случайный бродяга, чтобы завладеть его ружьем? Вряд ли.
У стрелявшего у самого есть ружье. Стрелял кто-то из их деревни, Тимофей
стрелял, вот кто! Не зря Федя его предостерегал, вот какого медведя он
имел в виду. Видно, Тимофей похвалялся, что отомстит Саше, а здесь мстят -
пулей из засады, жеребием, куском свинца, с которым на медведя ходят. А
ведь мог бы Федя предупредить, мол, грозится Тимофей тебя убить - не
предупредил, не хотел ввязываться, опасался, что, узнав об угрозах
Тимофея, Саша обратится к властям и выставит его свидетелем. Убей Тимофей
Сашу, все бы промолчали. Что им Саша? Сегодня он есть, завтра его нет, а с
Тимофеем и родными Тимофея им тут жить. И Федя промолчал бы. И никто бы
этим не занимался, списали бы его, как умершего, кону охота вести
следствие здесь, на краю света.
Только придя домой и упав на койку, Саша понял, над какой пропастью он
только что стоял. Жизнь, которая кажется нескончаемой, может оборваться в
одно мгновение: от пули, в перевернутой лодке, на изнурительном этапе, от
случайной болезни, и никто не придет ему на помощь, никого не тронет его
смерть, никому он не нужен, никто его не защитит, пожаловаться некому!
Алферову? Тот спросит: почему именно Тимофея подозреваете? Ах, избили его
когда-то? Не надо задираться с местным населением, они тоже люди, у них
свое достоинство, тут свои нравы, с ними надо считаться. И еще: имеете вы
право так далеко уходить от места своего поселения? Имеете право
пользоваться огнестрельным оружием? И оттого, что его жалоба останется без
последствий, он станет еще беззащитнее, его враги сочтут себя совсем
безнаказанными.
Огласка ничего не дает. Он должен защищаться сам. Но как? Не ходить в
лес? Тимофей может подстеречь его на берегу Ангары или просто убить дома,
выстрелом через окно. И как жить под вечный страхом пули в спину? Ко всему
еще и это! Какая нелепость! Сам виноват! Зачем сблизился с Тимофеем? Зачем
поехал с ним на сенокос? От них надо подальше, а он раскис, держался на
равных, и Тимофей решил, что он ищет его покровительства, боится его,
вздумал поизгиляться! А отпора не стерпел, решил отомстить. Не надо быть
высокомерным, но и не следует подыгрывать людям, люди бывают разные.
К вечеру Саша зашел к Феде в лавку, подождал, пока разойдутся люди
сказал:
- Прав ты был, водятся медведи в вашем лесу.
Федя отвел глаза.
- Вишь как...
Не расспрашивает, понимает, о каком медведе идет речь.
Саша вышел из лавки, проходя мимо Тимофеева дома, замедлял шаг. Зайти,
что ли? Посмотреть на этого сукиного сына? Нет, надо держать себя в руках,
никаких опрометчивых поступков.
Только одному Всеволоду Сергеевичу Саша рассказал об этой истории и
предупредил: Зида ничего не знает.
Всеволод Сергеевич нахмурился.
- Это серьезнее, чем вы думаете.
- Я все хорошо понимаю. И то, что, убив меня, он останется
безнаказанным, тоже понимаю.
- Будьте осторожны, - посоветовал Всеволод Сергеевич, - не ходите один
в лес, хотите, разделю с вами компанию?
- Ладно, посмотрим, - уклонился от ответа Саша.
Дома он спросил хозяев, где утром был Жучок. Оказалось, они никуда его
с собой не брали.
- Думала, однако, он с вами в лес пошел, - ответила хозяйка.
Ясно, дело рук Тимофея, спрятал, сволочь, где-то Жучка.
А Жучок лежал на крыльце, переводил взгляд с хозяйки на Сашу,
чувствовал, что о нем говорят. Саша потрепал его по морде.
- Завтра с тобой на медведя пойдем, Жучок, готовься!
В кладовке у хозяина Саша нашел свинцовый брусок, нарубил из него
жеребьев. Один ствол зарядил дробью, другой свинцом, пусть Тимофей
подступится.
Однако идти в лес Саше не пришлось.
Рано утром, когда он еще был в постели, пришел мужик из сельсовета,
вручил ему записку.
"Адм-ссыльному Панкратову А.П. С получением его предлагается вам
явиться в село Кежма, к уполномоченному НКВД по Кежемскому райому Алферову
В.Г.", - и подпись Алферова, уже знакомая подпись, без завитушек.



14

Левочка сказал Варе, что ей пора вступать в профсоюз. Пустая
формальность, но надо. Варя подала заявление.
Оказалось, не пустая формальность. В профсоюз принимали на общем
собрании, задавали те же вопросы, что и в анкете. Варя злилась и на вопрос
"замужем ли" хотела ответить "да, замужем", но в анкете она ответила
по-другому, начнутся вопросы, это еще больше ее унизит, и она сказала
"нет, не замужем", увидела удивление на лице Зои и у некоторых других
девочек, но никто не переспросил. Задавали вопросы о политике: кто
председатель ЦИКа, Совнаркома СССР и Совнаркома РСФСР, какая разница между
построением социалистического общества и построением фундамента
социалистического общества и что именно у нас построено. Варя была
поражена: хорошо знакомые люди, с которыми она виделась каждый день, с
которыми у нее установились самые дружеские отношения, вдруг сделались
подозрительными, готовыми уличить ее во лжи, точно выполняют бог весть
какое ответственное государственное дело. Даже у Рины, у Левочки, даже у
Игоря Владимировича лица стили сосредоточенными. Глупо, ведь ее все равно
примут в профсоюз, по анкете уже проверили, у нее все в порядка
Исполняется какой-то ритуал, видимость обсуждения, видимость дела, к
которым все привыкли.
Вопросы кончились. Поднялся Игорь Владимирович и сказал, что Иванова
работает в его мастерской, к своим обязанностям относится добросовестно и
вполне заслуживает Выть членом профсоюза. Варю поразил казенный язык,
которым Игорь Владимирович изъяснялся.
Проголосовали единогласно - за. На том все и кончалось.
И, как только люди поднялись со своих мест, лица преобразились:
формальное выражение уступило место умиротворенному - исполнили
общественный долг, поздравляла Варю, торопились домой.
Игорь Владимирович предложил спуститься на второй этаж в ресторан,
отметить принятие Вари в профсоюз. Рина заявила, что для "Гранд-отеля" она
не одета, и предложила "Канатик" - попроще и обслужат быстрее. Левочка ее
поддержал - платить придется Игорю Владимировичу, неудобно его вводить в
большие расходы. Варе никуда не хотелось идти. Ну Рина, Левочка - ладно,
мелкие служащие, дрожат за свое место. А Игорь Владимирович?! Неужели не
мог чем-то отличиться от остальных? Ему-то чего бояться, ему, знаменитому
архитектору?! Но и он говорит темя же словами, хотя понимает банальность
этих слов, нелепость этой процедуры. И она вдруг подумала, что Саша
Панкратов, который, может быть, и придавал значение таким собраниям, все
же оставался бы самим собой. Наверняка встал бы и сказал, зачем задавать
вопросы, когда все написано в автобиографии, нечего терять время, так бы
он, конечно, сказал, он личность, а Игорь Владимирович - нет!.. И потому
Варе никуда не хотелось идти, но пирушка затевалась в ее честь,
отказываться неудобно.
"Канатиком" назывался второразрядный ресторан на углу Рождественки и
Театрального проезда, против памятника первопечатнику Ивану Федорову. Он
помещался в подвале, его стены были перетянуты не слишком толстым канатом,
отсюда и пошло название. Варя в "Канатике" не была ни разу. Здесь нет
бильярда, Костя сюда не ходит. Помнится, Вика как-то звала ее, кстати,
вместе с Игорем Владимировичем, но она тогда не пошла, предпочла Левочкину
компанию, и вот она здесь с Игорем Владимировичем.
Никого из знакомых в "Канатике" не оказалось. Рина сказала, что все
собираются здесь только но пятницам, на "жареного каплуна". Под словом
_все_ Рана имела в виду ресторанных завсегдатаев.
- Публики все же порядочно, - заметил Игорь Владимирович, обводя
взглядом низкий сводчатый зал.
- Центр, после рабочего дня посетителей хватает, - пояснил Левочка.
- У служащих рабочий день кончается, у шлюх начинается, - подхватила
Рина, не стесняясь Игоря Владимировича. Здесь он не начальник, а участник
застолья.
Публика входила и выходила, вошли три девушки, уселись недалеко от их
столика. Варя обратила на них внимание только потому, что от нее не
ускользнули мгновенные в, как ей показалось, тревожные взгляды, которыми
обменялись Рина и Левочка.
Девушки были ресторанные, из тех, о ком Рина заметила, что их рабочий
день только начинается. Для них самый большой праздник - _перед делом_
посидеть вот так вот в ресторане без мужчин, перекусить на _свои_ деньги,
переговорить о своих бабских делах, самим _метнуть_ чаевые официанту,
ощутить себя обычными женщинами.
Одна девушка сидела к ним спиной. Соседка, наклонясь, что-то сказала
ей, она обернулась к Вариному столику, небрежно кивнула Рине и Левочке. Те
в ответ тоже кивнули, изобразили на лицах радостные улыбки. Но смотрела
она не на них, а на Варю, усмехнулась, отвернулась к своим девицам, что-то
им сказала, они громко рассмеялись. Это была худощавая блондинка с узко
поставленными глазами, лет, наверно, двадцати пяти, с бледным, когда-то,
видно, смазливым лицом, одетая прилично, но без шика, без вызова.
Варя опять уловила встревоженный взгляд, которым обменялись Левочка и
Рина, и сама почувствовала неудобство: слишком упорно, насмешливо, даже
издевательски смотрела на нее девица.
- Что за мамзель? - спросила Варя.
- Так, виделись где-то, не помню где, - ответила Рина беззаботно, но
беззаботность была искусственной. Да и Левочку эта девица знает, значит,
виделись где-то не случайно.
Игорь Владимирович, видимо, тоже почувствовал неловкость, посмотрел на
часы, давая понять, что засиживаться у него нет времени, поднял рюмку.
- Поздравляю вас, Варя, вы теперь полноправный трудящийся, желаю
успеха.
Все выпили.
За своим столикой девицы опять громко рассмеялись чему-то сказанному
блондинкой.
Игорь Владимирович снова посмотрел на часы.
- Вы торопитесь? - спросила Рина, тоже готовая уйти отсюда.
- Да, уж, пожалуй, пора...
- Конечно, - подхватил Левочка.
Блондинка обернулась.
- Левушка!!
Левочка подошел к их столику, наклонился к блондинке, о чем-то они
говорили. Левочка мило улыбался, ласково потрепал блондинку по плечу и
вернулся к своим. И опять за соседним столом раздался взрыв хохота -
блондинка сказала что-то смешное.
Вернувшись, Левочка все так же мило заговорил о джазе Скоморовского,
начинающего гастроли в Москве. Рина слушала его болтовню, но Варя видела
ее тревогу.
Блондинка встала, подошла к их столику, скользнула взглядом по Варе, по
Игорю Владимировичу. В пальцах она держала папиросу.
- Не найдется спички?
В каждом ее движении сквозила нарочито-сдержанная развязность,
затаенный, по ощутимый вызов. Игорь Владимирович протянул ей коробок. Она
чиркнула спичкой, закурила, потом вдруг обратилась к Варе:
- Как тебе живется с Костей?
- Клава, Клава, - Левочка тронул ее за локоть.
- А что такого? Интересуюсь. Она новая жена, я старая, я номер двести,
она - двести один. Ну, так как живется-то? Ничем еще тебя