шла печке, присела, открыла чугунную дверцу, вырвала из
дневника одну страницу, просмотрела ее, скомкала и бросила в огонь.
Прочитала, скомкала и бросила в огонь вторую, потом третью, четвертую...
Она сидела на коленях перед печкой, спиной к Саше, вырывала из тетради
страницы, комкала и бросала в огонь, уже не читая, видимо, конец дневника
был о Саше, а может быть, ей было уже все равно, она рвала все подряд.
- Жарко, - сказала она вдруг.
Только сейчас он заметил, что не дал ей раздеться, она была в шубе,
валенках, платке, так, как пришла с мороза.
Теперь он жалел ее, ругал себя. Отвратительно все, ужасно! Он не мог
дождаться, когда наконец кончится это придуманное им мучительство.
Зида встала, положила на стол остатки тетради, улыбнулась сквозь слезы.
- Вот и все!
Саша вышел от Зиды. Ужасно, все ужасно! Гадко! Но иначе он поступить не
мог. Он живет теперь по новый законам. Может быть, Зида это поймет и они
останутся друзьями.
Он зашел в лавку к Феде, спросил его насчет квартиры. Добавил, что
жиличка с ребенком шести лет, хорошо шьет и нужно, чтобы у хозяйки была
швейная машина.
- А может, ее к Лариске определить? - предложил Федя. - Одна живет. И
машинка есть. Обновы любит, шить не умеет, вот у нее и швея в доме.
- Больше двадцати рублей она не может платить.
- Хватит Лариске и пятнадцать, - махнул Федя рукой, - тем более шить ей
будет. Может, и Маруське чего сошьет.
- А согласится Лариска?
- Скажу, согласится.
Дело сладилось. Саша перенес чемоданы Лидии Григорьевны к Лариске,
осмотрел швейную машинку, смазал. Машина была старая, но хорошей марки,
"Зингер".
- Желаю вам удачи, - сказал Саша, - что надо, зовите...
Его интересовали подробности побега Соловейчика. Но Лидия Григорьевна
ничего не рассказывала и расспрашивать Саша счел неудобным.
Узнав, что Саша поместил Лидию Григорьевну у Лариски, Всеволод
Сергеевич со своей обычной улыбкой сказал:
- Альянс блудницы со старой девой. Но она с мальчиком и деваться ей
некуда. Кстати, вы знаете, кто этот Тарасик?
- Говорит, внук, но непохоже.
- Он сын умерших тут спецпереселенцев, или, официально, кулаков.
Саша удивился.
- Взять здесь на воспитание ребенка? Мужественный поступок.
Всеволод Сергеевич качнул головой.
- Или попытка обрести цель в жизни, ухватиться хоть за что-то.
- Чем бы ни был продиктован ее поступок, - сказал Саша, - он благороден
и человечен. В меня лично он вселяет надежду: даже в этих диких условиях
утверждаются высшие человеческие ценности. Сострадание - одно из них.
- Я думаю о метаморфозах нашей действительности, - сказал, в свою
очередь, Всеволод Сергеевич, - не исключено, что в свое время Лидия
Григорьевна раскулачила родителей Тарасика и выселила их в Сибирь. А
теперь сама в Сибири и воспитывает их сына, терпит из-за этого мука и
лишения. Не подкрепляет ли этот факт тезис об искуплении?
- Я плохо знаю христианское вероучение, - ответил Саша, - но Лидией
Григорьевной, думаю, двигало то, что выше всех религий и идей -
способность жертвовать собой ради других. И то, что это проявляется даже
здесь, все это, повторяю, вселяет надежду: человеческое в человеке не
убито и никогда не будет убито.
Предлагая Лидии Григорьевне деньги, Саша располагал всего тридцатью
рублями. Несколько рублей оставит на папиросы и керосин, перебьется, зато
выручит Лидию Григорьевну. А со своими хозяевами рассчитается в конце
ноября, в крайнем случае, в декабре, когда начнут доставлять почту по
санному пути.
Как он и предполагал, почта пришла в начале декабря. И, как ожидал
Саша, почта большая: деньги, посылка с зимними вещами, надписанная четким
Вариным чертежным почерком, много писем от мамы, много газет. На штемпелях
значился август, сентябрь, кое-где ноябрь - посланное до распутицы
перемешалось с посланным после нее, значит, много почты еще впереди, в
дороге.
Предстояло удовольствие на неделю, а то и на две - декабрь ему
предстоял великолепный.
Как и всегда, он просмотрел сначала письма, разложив их по датам
отправления. Ничего нового мама не сообщала, да и какие у нее могут быть
новости? Приветы от теток, от Вари, ничего об отце, Марке, товарищах.
Каждый конверт Саша открывал с тайной надеждой получить хоть два слова от
Вари, ведь он уже писал ей. Но письмо за письмом: "Привет от Вари",
"Привет от Вари". А на бандеролях Варин чертежный почерк.
И, когда Саша уже потерял надежду, он открыл последнее письмо и увидел
листок:
"Здравствуй, Саша! Я сейчас у твоей мамы, пишем тебе письмо. У нас все
хорошо, мама твоя здорова, я работаю в Моспроекте. Как бы я хотела знать,
что ты сейчас делаешь. Варя".
Он еще раз перечитал эти строки: "Как бы я хотела знать, что ты сейчас
делаешь..." Боже мой! Как бы он хотел знать, что она сейчас делает, видеть
ее, слышать, прикоснуться к ней, провести рукой по ее лицу... "Как бы я
хотела... Как бы я хотела..." Он испытал острое, щемящее чувство любви и
влечения к этой девочке, он представил себе вдруг ее здесь, у него...
У него забилось сердце, он встал, прошелся по комнате, взял себя в
руки, просмотрел газеты за август, сентябрь, во поминутно брал письмо и
перечитывал эти строки: "Как бы я хотела знать, что ты сейчас делаешь..."
Все еще впереди, черт возьми, все еще впереди! У него есть Варя, теперь
он это твердо знает. "Как бы я хотела знать, что ты сейчас делаешь..."
Есть Варя, есть мама, люди вокруг, есть его думы, его мысли, все, что
делает человека человеком.
Сквозь маленькие квадратные оконца в комнату проникали солнечные лучи.
В избе было хорошо натоплено, тепло и уютно. Ничего, можно жить! Тем, у
кого нет крыши над головой, тем плохо.
Вошел кто-то в сени, потоптался, смахнул веником снег с валенок, открыл
дверь. Это был Всеволод Сергеевич.
- Заходите, - обрадовался ему Саша, - раздевайтесь.
Всеволод Сергеевич снял шубу, шапку, размотал шарф, положил на печь
рукавицы... Прошелся по комнате, потирая озябшие руки, кивнул на стол.
- Почту разбираете?
- Да, много пришло. У вас, наверное, тоже?
- И что нового? - ответил Всеволод Сергеевич вопросом.
- Особенного ничего... Письма от матери, от друзей. Я им рад.
- Конечно, конечно, - точно не слыша его, ответил Всеволод Сергеевич.
- Что с вами? - спросил Саша. - Вы чем-то озабочены?
- Плохие дела, Саша, плохие, - Всеволод Сергеевич продолжал ходить по
комнате и все тер и тер руки.
Первая мысль мелькнула - Соловейчик... Неужели поймали?
- Да? А что произошло?
Всеволод Сергеевич остановился против Саши.
- Первого декабря в Ленинграде убит Киров.
- Киров? - растерянно повторил Саша. - Кто его убил?
- Подробностей не знаю. Передано правительственное сообщение: первого
декабря в шестнадцать часов тридцать минут в городе Ленинграде, в Смольном
от руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса, погиб Киров.
Стрелявший задержан. Его личность выясняется.
- У вас есть газета?
- Газеты у меня нет, но это точно. Есть и второе сообщение - убийца
некий Николаев. И третье - дела о терроре рассматриваются в течение десяти
дней без участия сторон, то есть без защиты, никаких обжалований, никаких
помилований, расстреливать немедленно но вынесении приговора. Вот так,
Саша! "Убийца, подосланный врагами рабочего класса", ничего себе...
- Что вы находите особенного в этих словах? Не в них суть.
- Вы так думаете? - ответил Всеволод Сергеевич. - "Убийца, подосланный
врагами рабочего класса" - и тут же "личность стрелявшего выясняется". Как
же это так, где логика? Личность еще неизвестна, но уже известно, кем он
подослан... Непонятно, непонятно... Впрочем, очень понятно...
- Киров, говорят, был хороший человек, хороший оратор, любимец партии.
Кто посмел поднять на него руку?
Всеволод Сергеевич сел на лавку, откинул голову к стене.
- Кто бы это ни сделал, Саша, могу сказать вам с полной уверенностью;
наступают черные времена.

1966-1983, Москва.



ПОСЛЕСЛОВИЕ

20 июня 1944 года гвардейский стрелковый корпус, которым командовал
генерал Максим Иванович Костин, прибыл в район станции Рафалувка, западнее
города Сарны, и расположился в лесах восточнее Ковеля.
Передислокация была произведена скрытно. Войска разгрузились на
малозаметных разъездах и полустанках и, тщательно маскируясь, ушли в леса.
Генерал Костин приказал передвигаться только ночью, запретил купаться и
стирать белье в реках и озерах, запретил радиосвязь, приказал свести к
минимуму телефонные разговоры, шифруя их и кодируя.
Максим Иванович Костин командовал полком под Москвой, дивизией в
Сталинграде. На Северском Донце принял корпус, участвовал в
Изюм-Барвенковской и других наступательных операциях, освобождении
Донбасса, форсировании Днепра, боях на реках Ингул и Южный Буг,
освобождении Одессы. Падали рядом люди, много людей, Максим Иванович
подписывал сводки потерь: убитые, раненые, пропавшие без вести. Люди, их
жизнь и смерть была слагаемыми войны. Приказы, которые он отдавал, тоже
были слагаемыми войны и выполнялись неукоснительно. За добродушием
генерала скрывалось умение подчинять людей поставленной задаче, за
простоватостью - гибкий ум военного тактика, способного принимать смелые,
неожиданные решения, за внешней покладистостью - тонкое понимание
служебных отношений, умение маневрировать в нужных обстоятельствах. Его
знал и ценил Жуков, это создавало некоторые личные сложности с
командованием армии, но простота и добродушие этого высокого, грузноватого
для своих тридцати пяти лет молодого генерала, его открытое крестьянское
лицо обескураживали даже грозного командарма Чуйкова.
Корпус прибыл 20 июня, а через три дня; 23 июня началась операция
"Багратион", имевшая задачей освободить Белоруссию и выйти на старые
государственные границы. В операции участвовали 166 дивизий. Однако армия,
в состав которой входил корпус генерала Костина, в дело не вводилась.
Несколько позже ей предстояло прорвать немецкую оборону на
Ковельско-Люблинском направлении и выйти на Западный Буг. Для подготовки
этого наступления был дан ориентировочно месяц - срок очень малый, если
учесть потрепанность частей в предыдущих тяжелых боях, недокомплект
личного состава и тяжелый рельеф местности.
Предыдущие операции корпус проводил на юге, в степях Украины и
Молдавии, здесь же наступать предстояло в болотистых лесах, изрезанных
речушками и ручьями с заболоченными берегами. Войска обучались расчищать
дороги и тропинки от завалов, волчьих ям, мин, преодолевать мелкие водные
преграды, строить гати, проходить болота и торфяники. Корпус получил
большое пополнение из местного, освобожденного от немцев населения,
пополнение не обстрелянное, его следовало обучить хотя бы простейшему
владению оружием.
До командных пунктов дивизии Максим Иванович добирался на "виллисе",
дальше верхом. Территория, занимаемая дивизиями корпуса, представляла
собой гигантское болото, частью поросшее смешанным лесом: сосной, березой,
ольхой, дубом. Среди болота были рассеяны песчаные островки, но все равно
и здесь в землянках стояла вода, поэтому солдаты предпочитали палатки,
устланные сосновыми ветками. И правильно, думал Максим Иванович, на дворе
июнь, тепло, солдаты должны высыпаться, должны быть хорошо накормлены, за
этим он следил строго.
3 июля наши войска взяли Минск, прорвали фронт на протяжении 400
километров и продолжали стремительно продвигаться вперед. Это известие
застало Максима Ивановича на КП полка, он подумал, что сроки наступления
корпуса могут теперь измениться, и потому вернулся к себе раньше обычного.
Однако никаких новых распоряжений из штаба армии не поступило. И этот
вечер Максим Иванович провел, как обычно: собрал штабистов, говорил о том,
что не удовлетворило его в войсках, давал задания, выслушивал доклады.
Отпустив всех уже в первом часу ночи, Максим Иванович расстегнул ворот
кителя; накурили, надымили, нужно проветрить. Сам он не курил, но
запрещать это даже в своем блиндаже не мог. Поблизости равномерно тарахтел
движок, его выключат, как только Максим Иванович ляжет спать.
- Товарищ генерал, - доложил адъютант, - вас дожидается новый начальник
автослужбы.
- Что ему нужно?
- Доложиться о прибытии, вступлении в должность.
- Пусть доложится начальнику штаба.
- Я ему так и сказал, но он настаивает.
- Хорошо, пусть зайдет.
Максим Иванович наклонился над картой. Мысль о том, что сроки
наступления могут быть передвинуты, не оставляла его. К этому надо быть
готовым, приказ может поступить в любую минуту...
Скрипнула дверь. Максим Иванович оторвался от карты, обернулся...
В дверях стоял офицер в старой, но хорошо сидевшей на нем шинели с
полевыми погонами, в фуражке, в кирзовых сапогах. Лица его не было видно,
неровно горевшая лампочка освещала только стол с разложенной на нем
картой...
И все же что-то отдаленно знакомое почудилось Максиму Ивановичу в этой
фигуре, молча и напряженно ожидавшей его у двери, что-то тревожное
шевельнулось в душе...
Офицер бросил руку к козырьку, четко произнес:
- Товарищ генерал! Гвардии майор Панкратов прибыл в ваше распоряжение
для прохождения службы.
Откинул руку, продолжал стоять по стойке "смирно".
Не может быть. Неужели?!
- Ваше предписание! - внезапно осевшим голосом проговорил Костин.
Офицер вынул из планшета предписание, шагнул вперед, протянул его
Максиму Ивановичу.
Но тот отвернулся к столу, подтянул на ролике провод, лампа поднялась,
осветила весь блиндаж, и, когда Максим Иванович снова повернулся к
офицеру, он уже ясно видел - Саша!
Максим Иванович взял предписание... Да, точно, Панкратов Александр
Павлович...
Он поднял глаза... На него смотрело его детство, его юность, его
Арбат... И Максим Иванович не удержался, помимо воли спросил:
- Саша, ты?
Голос его дрогнул...
- Я, - ответил офицер.
Саша... Живой... Откуда он взялся? Как? Каким образом?
Максим Иванович прошел не только войну, он прошел в предвоенные годы -
и 37-й, и 38-й, в 39-й. На его глазах арестовывали, объявляли врагами
народа хороших командиров, верных товарищей, испытанных в боях в Испании,
на Хасане, на Халхин-Голе. Были ли они на самом деле врагами? Он не хотел
в это верить и не мог не верить, иначе невозможно было бы служить делу,
которому отдана жизнь. Правильнее всего было не думать об этом. Эти люди
сгинули, перешли в иной, неведомый ему мир, из которого нет возврата
никому.
И вот из этого мира возник Саша. Через десять лет! Как он их прожил?
Как уцелел? Почему направлен именно к нему, в его корпус? Что стоит за
этим? Зря показал, что узнал его, зря назвал Сашей...
Офицер снова поднял руку к козырьку.
- Разрешите доложить, товарищ генерал?!
Он четко выговаривал слова... Это его, Сашкин голос... И все же, все
же...
- Вольно! Я вас слушаю.
Саша опустил руку.
- Товарищ генерал! Чтобы была полная ясность. У меня судимость по 58-й
статье, это фигурирует в моем личном деле. Я не просился в ваш корпус. Я
не хотел ехать к вам. Но приказ есть приказ. Оспорить его было нечем.
Единственное, на что я мог бы сослаться, ваше прошлое знакомство. Но такой
довод командование бы не приняло. А те, кому положено наблюдать за мной,
учли бы. Это могло осложнить ваше положение. Поэтому прошу вернуть меня в
штаб фронта; я майор, должность полковника - мотив убедительный. Такое
решение было бы самым правильным и для вас, и для меня.
Максим Иванович молчал. Боже мой! Это же прежний Сашка, которого он так
любил. Сашка, честный, прямой, принципиальный, никого не хочет подводить,
все берет на себя. Какую жизнь, наверное, прожил, а все такой же, все
такой же! На Максима Ивановича опять смотрела его юность, открытая,
смелая, бескомпромиссная. И в этих вспыхнувших воспоминаниях он и себя
увидел прежним Максом, устыдился своей минутной слабости: забыл себя
настоящего, дрогнул, поддался тому, что появилось в нем в те смутные годы.
- Разрешите идти, товарищ генерал?
- Ладно, Саша, - сказал Максим Иванович, - раздевайся, выпьем со
встречей.
- Максим, - серьезно произнес Саша, - именно поэтому я не хотел ехать к
тебе, я слишком хорошо тебя знаю.
...Комок подкатил к горлу, Максим Иванович перевел дыхание, положил
руку Саше на плечо.
- Спасибо, Саша... Спасибо, что так думал обо мне. Все, садись!
Он быстро отошел от Саши, открыл дверь, приказал адъютанту:
- Сооруди нам пару капель с закуской и чай.
- Максим, - снова начал Саша...
- Все! - оборвал его Максим Иванович. - Здесь я старший - и по
должности, и по званию.


Так видится мне встреча двух моих героев. Однако останется ли в будущем
эта сцена в том же виде, не знаю. Персонажи романа обладают способностью
жить собственной жизнью, автору остается только записывать ее. Не знаю
также, успею ли я дописать следующий роман. Но, если отпустит мне судьба
еще несколько лет, я надеюсь довести повествование до 1958 года, до
Двадцатого съезда, когда были возвращены к жизни тысячи ни в чем не
повинных людей и вернули честные имена тем, кого возвратить к жизни уже
было нельзя.
Анатолий Рыбаков.
Страх

-----------------------------------------------------------------------
Вторая книга трилогии "Дети Арбата" - "Страх" - "Прах и пепел".
М., "Гудьял-Пресс", 2000.
OCR & spellcheck by HarryFan, 30 October 2000
-----------------------------------------------------------------------


АРБАТСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ, ИЛИ ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ

Антону

Упрямо я твержу с давнишних пор:
меня воспитывал арбатский двор,
все в нем, от подлого до золотого.
А если иногда я кружева
накручиваю на свои слова,
так это от любви.
Что в том дурного?

На фоне непросохшего белья
руины человечьего жилья,
крутые плечи дворника Алима...
В Дорогомилово из тьмы Кремля,
усы прокуренные шевеля,
мой соплеменник пролетает мимо.

Он маленький, немытый и рябой
и выглядит растерянным и пьющим,
но суть его - пространство и разбой
в кровавой драке прошлого с грядущим.
Его клевреты топчутся в крови...
Так где же почва для твоей любви? -
вы спросите с сомненьем, вам присущим.

Что мне сказать? Я только лишь пророс.
Еще далече до военных гроз.
Еще загадкой манит подворотня.
Еще я жизнь сверяю по двору
и не подозреваю, что умру,
как в том не сомневаюсь я сегодня.

Что мне сказать? Еще люблю свой двор,
его убогость и его простор,
и аромат грошового обеда.
И льну душой к заветному Кремлю,
и усача кремлевского люблю,
и самого себя люблю за это.

Он там сидит, изогнутый в дугу,
и глину разминает на кругу,
и проволочку тянет для основы.
Он лепит, обстоятелен и тих,
меня, надежды, сверстников моих,
отечество... И мы на все готовы.

Что мне сказать? На все готов я был.
Мой страшный век меня почти добил,
но речь не обо мне - она о сыне.
И этот век не менее жесток,
а между тем насмешлив мой сынок
его не облапошить на мякине.

Еще он, правда, тоже хил и слаб,
но он страдалец, а не гордый раб,
небезопасен и небезоружен...
А глина ведь не вечный матерьял,
и то, что я когда-то потерял,
он в воздухе арбатском обнаружил.

Булат Окуджава



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


1

В положенный день не пришла почта. Не пришла она и через неделю. Но
сани из Кежмы приходили к Федьке, к продавцу, привозили что-то.
Саша зашел в лавку. Федя дверь не открывал, пускал через заднее
крыльцо, через кладовку.
- Тебе товары привезли?
- Привезли кой-чего.
- А почты почему нет, не знаешь?
- Кто знат. Тебе, может, чего в долг записать?
- Ничего не надо, спасибо.
Зашел Саша и к Всеволоду Сергеевичу. Тот лежал на кровати, укрытый
хозяйской барчаткой - длинным полушубком до пят, со сборками на поясе.
- Заболели?
- Здоров.
- Чего же лежите?
- А что делать?
- Почему почта не приходит?
- Почта? Почты вам захотелось? Вам сейчас другую почту преподнесут.
- Не понимаю.
- Не понимаете... А что происходит в стране, понимаете? Враги рабочего
класса убили товарища Кирова, а вы хотите, чтобы этим врагам аккуратно
доставляли почту Да вы что, Саша?! Властям надо изготовиться для ответного
удара. Такого удара, чтобы дрогнула земля Российская. Чтобы неповадно было
убивать вождей рабочего класса, чтобы враги рабочего класса, личность
которых еще выясняется, не смели бы подсылать убийц, личность которых тоже
еще выясняется. А вы письма ждете, по газеткам соскучились. Какие письма
врагам рабочего класса? Чтобы они сговорились, как избежать возмездия за
совершенное убийство? Какие газеты? Чтобы они могли сориентироваться в
событиях, чтобы могли маневрировать? Нет, дорогой, такой возможности вы не
получите. Еще скажите спасибо, что вас не трогают, не заставляют в такой
мороз шествовать до Красноярска.
- Ладно, - засмеялся Саша, - не пугайте меня, а главное, не пугайте
себя.
Всеволод Сергеевич сел на кровати, уставился на Сашу.
- Вы давно видели Каюрова?
- Каюрова? На днях встретил на улице.
- Больше не встретите.
Саша вопросительно смотрел на него.
- Да, да, - повторил Всеволод Сергеевич, - его увезли сегодня ночью,
подъехала кошевка, побросали его барахлишко и увезли.
- Никто этого не видел, - растерянно проговорил Саша.
- Конечно. Собаки и те не лаяли. Все спали. Вот такие дела. Вы помните
своего спутника Володю Квачадзе?
- Конечно.
- Его под конвоем этапировали в Красноярск. И всех его единомышленников
и с Ангары, и с Чуны. И всех гольтявинских, Марию Федоровну, бывшую
эсерку, Анатолия Георгиевича, бывшего анархиста, и эту красотку... Фриду.
Всех подбирают. Скоро и наша с вами наступит очередь. Вам не попадалась в
Кежме старуха, ссыльная Самсонова Елизавета Петровна?
- Да, я ее знаю.
Ей Саша передавал от Марии Федоровны деньги - двадцать пять рублей.
- Эту старушку тоже угнали, а ей, между прочим, семьдесят два года.
Саша пожал плечами.
- Молодых - Володю, Фриду, меня - можно отправить в лагерь, все же
даровая рабочая сила. Но старуху - ее до Красноярска не дотащат, помрет по
дороге.
- Кого это интересует, кого волнует? Предписана определенная акция:
ссыльных с такими-то статьями и сроками этапировать в Красноярск. Что же
вы думаете, какой-нибудь уполномоченный будет рассуждать: старая, больная,
жалко... Да его расстреляют за невыполнение приказа. А так - отправил,
выполнил приказ. Умрет по дороге - он за это не отвечает. А дотащат живой
до Красноярска, добавят новый срок - и опять отправят - довезут, значит,
довезут, не довезут, значит, спишут. Сошлось в отчетности - все правильно.
Умер - сделаем отметку, уменьшим общий итог, и вся арифметика. Не знаю,
как вам, Саша, вы маломерок, но мне, Михаилу Михайловичу, по их понятиям,
рецидивистам, нам, как говорится в песне, "в срок назначенный".
- Ну что ж, - спокойно сказал Саша, - будем дожидаться.
Так они и продолжали жить в своей Мозгове, на краю света, оторванные от
мира, но чувствующие, что в мире происходит что-то страшное, что должно
вскоре коснуться и их.
С Зидой Саша почти не виделся. В Кежме уволили двух учительниц, у одной
муж ссыльный, другая, сама в прошлом ссыльная. Сейчас, после убийства
Кирова, страну очищали от "сомнительных элементов" и обеих учительниц
уволили, их заменили Зидой. С семи до десяти утра она вела уроки в
Мозгове, а в десять к школе подъезжали сани, увозили ее в Кежму и уже
поздно вечером привозили обратно. Все же Саша, встретив ее на улице,
остановился, ласково спросил, как дела. Она отводила глаза, говорила, что
все хорошо, только работы много.
- Зида, - сказал Саша, - я был неправ тогда, зря обидел тебя и очень
жалею об этом. Если можешь, прости меня.
Она наконец подняла на него глаза.
- Ладно, Сашок, что было, то прошло.
- Я хочу, чтобы мы остались друзьями.
- Конечно, - Зида улыбнулась, - конечно, как же иначе.
На том разговор и кончился.
Больше они не встречались: Зида была то в Мозгове, то в Кежме, а Саша
нашел работу.


Лютые морозы стояли в январе 1935 года. Старые ангарцы таких не
помнили. Сидели по избам, говорили: "Не зима, а зимища".
Много хлопот было у председателя колхоза Ивана Парфеновича. Конечно,
разместить двести коров в деревне, где их недавно было две тысячи,
несложно: женщин в колхозе хватало, и привычки к уходу за животными в них
еще не истребили.
Но уследить за общим стадом, размещенным в десятке дворов, непросто.
Большинство коров были стельными, и кормить надо внимательно, и поить
нехолодной водой не менее трех раз в сутки, а воду ту с Ангары, с проруби
таскают, и подстилку надо чистую, свежую, и прогулять хоть 2-3 часа в
день, и беречь от падений, ударов, а когда начнется отел, перевести в
специальное родильное отделение - так инструкция требует. Коров стало в
десять раз меньше, инструкций - в десять раз больше. И от сквозняков надо
беречь, чтобы не застудить корову, а скотные дворы пообветшали,
поразвалились, кто за ними смотрит, если скота нет.
Колхоз уже третий год как строил молочную ферму, попросту сказать,
большой двухрядный коровник Но строительство не двигалось, то одно мешало,
то другое.
Стали в районе отчет составлять, оказалось, нигде молочных ферм не
строят... Обходятся частными скотными дворами. Начальство, конечно,
переполошилось: срыв развития животноводства, еще и расстрелять могут как
за вредительство. И был дан приказ - к весне, к массовому отелу, фермы
закончить во что бы то ни стало.
Иван Парфенович сформировал бригаду, во главе ее поставил Сашиного
хозяина Савву Лукича, был он в прошлом хороший плотник, впрочем, в деревне
каждый - плотник.
- Может, подмотаешь, - сказал Савва Лукич Саше, - трудодни на меня
выпишут, а я тебе отдам.
- А как Иван Парфенович?
- Он и велел, - простодушно ответил Савва Лукич.
И стал Саша плотничать.
В бригаде их было шестеро; Савва Лукич, Саша и еще четыре мужика.
Обтесывали бревна. Клали на перекладину, укрепляли с боков скобами,
проходили _шнуркой_ - веревкой, которую чернили хорошо обугленным на
костре куском дерева, - на бревне остается след, по нему и тешешь топором.
Обтесал обе стороны, зовешь мужиков, переворачиваешь бревно, закрепляешь и
обтесываешь вторые две стороны, так и получаются четыре канта, потом
обтесываешь углы, бревно готово.
Савва Лукич посмотрел, прошелся вдоль бревна.
- Будешь тесать, пойдет.
- Парень молодой, яйца свежие, - посмеялись добродушно мужики.
Хотя и подмораживало крепко, работа была приятной. Стружки ложились
возле бревна, пахло свежо, морозно. Мужики привозили каменные глыбы: здесь
фундаменты не роют, на камень и кладут обвязку, просвет зашивают тесом,
засыпают и опять покрывают тесом.
Саша обтесывал бревна для верхней и нижней обвязки, еще с одним мужиком
пилил двухметровые бревнышки, в каждом бревнышке вырубали паз для сухого
мха.
- Если бы не клин и не мох, плотник бы подох, - говаривал Савва Лукич.
Дома он был молчалив, мастерил что-то во дворе, а здесь, на работе, был
разговорчив, прибаутничал.
Другие мужики готовили тес, доски, работали на продольных пилах - один
наверху, другой внизу. Работали весело, без раздражения, даже если кто и
повел не в ту сторону, испортил, переделывали спокойно, не ругались.
Промахнулся, не попал по гвоздю или шипу, шутили:
- Насте своей небось сразу попадаешь.
Спать теперь Саша ложился рано, вставал вместе со стариком на рассвете.
У старухи уже был готов для них завтрак, они ели и уходили на работу.
Изредка вечерком заходил Всеволод Сергеевич.
Он как-то потускнел, хотя и пытался бодриться. Приходила к нему
какая-то женщина из Кежмы, Всеволод Сергеевич суетился, готовил угощение,
женщина была худая, рано состарившаяся.
Однажды Всеволод Сергеевич появился у их коровника, замахал бандеролью.
- Почта пришла! Я захватил ваши газеты и письма.
- Спасибо, дорогой!
Саша сдернул с рук кокольды - оленьи рукавицы с разрезом, удобные для
работы зимой, снял исподни - шерстяные рукавицы под кокольдами, надорвал
конверт, посмотрел на дату и тут же перевернул страницу: Варины приписки
всегда шли в конце. В этом письме ничего от Вари не было. Он надорвал
второй конверт, опять нет.
Третий. Наконец-то! Его охватывала радость, даже когда он видел ее
почерк. Варя писала коротко: "У меня ничего нового. Живу, работаю,
скучаю... Ждем тебя".
А что она еще может _открыто_ написать ему? Ничего... Так же, как и он
ей. Но ему достаточно и этих слов. Главное, она _ждет его_, ему осталось
торчать в этой проклятой Мозгове уже меньше двух лет. Вот что главное! И
после этого, дадут ему жить в Москве или не дадут, они все равно увидятся!
Улыбаясь, он рассовал по карманам письма.
- Всеволод Сергеевич, идите ко мне, посмотрите пока газеты, мы скоро
придем.
Савва Лукич, добрая душа, золотой прямо-таки старик, свернул цигарку.
- Чо письма-то попрятал. Читай, читай.
- Потом посмотрю, - ответил Саша.
Стало смеркаться, кончили работу, сложили инструмент в ящик, запрятали
меж бревен.
Дома Всеволод Сергеевич протянул Саше газету.
- Читайте!
- Подождите, дайте хоть раздеться.
Саша снял полушубок, шапку, положил на печь кокольды, рукавицы,
переобулся, потом взял газету.
Постановление ЦИК СССР о терроре, опубликованное сразу после убийства
Кирова, гласило:
"1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней. 2.
Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения
дела в суде. 3. Дела слушать без участия сторон. 4. Кассационные
обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не
допускать. 5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение
немедленно по вынесении приговора".
- Это закон военного времени, - сказал Всеволод Сергеевич, - но ведь
войны, кажется, нет. Никакая власть не смеет лишать обвиняемого права на
защиту, а это постановление лишает подсудимого не только адвоката, но и
возможности защищаться самому - если ему вручают обвинительное заключение
за сутки, то он не готов к защите. Никто не смеет лишать обвиняемого права
на кассацию, судьи могут ошибиться, никто не имеет права лишать
обвиняемого надежды на помилование, без милосердия не могут существовать
государства. Постановление хуже законов военного времени, ведь речь в нем
идет не о совершенном убийстве, а _вообще_ о терроре против работников
Советской власти, это понятие растяжимое - под террор можно подвести все
что угодно, под работником Советской власти можно понимать кого хотите,
начиная со Сталина и кончая колхозным счетоводом, которого мужик угрожал
прибить за обсчет в трудоднях. Это постановление о неконтролируемом
уничтожении невинных и беззащитных людей. Это закон о массовом беззаконии.
Он покачал головой.
- Помните, что сказал Пушкин Гоголю, прослушав первые главы "Мертвых
душ"? "Боже, как грустна наша Россия". Что же можно сказать после такого
постановления? "Несчастная Россия"?! И заметьте, какая оперативность: 1
декабря убили Кирова - и уже готов и опубликован новый закон. Как это вам,
а?
- Я вам не рассказывал, Всеволод Сергеевич, о своем следователе. Дьяков
его фамилия. Такой сухарик в очках. Редкостная сволочь. Шил мне дело. И,
знаете, обижался, когда я не подписывал протокол, надувал губы: "Вы не
хотите разоружаться перед партией". Дерьмо! Почему я о нем вспомнил? Да...
Выйди такое постановление года полтора назад, он мог бы и мне предъявить
обвинение в терроре. Логика простая. Почему в праздничном номере
стенгазеты вы не упомянули имени товарища Сталина? Потому что вы против
товарища Сталина. Вы не хотите, чтобы он руководил страной. А как вы
можете его устранить? Только убив. Ах, вы никогда не говорили об этом? Еще
бы, о таких вещах не распространяются, Но вы _вынашивали_ это намерение и
при благоприятных обстоятельствах его бы осуществили. Вы потенциальный
террорист, ваши друзья - потенциальные террористы, все вместе вы -
террористическая организация. Значит - суд без защитника, приговор без
права обжалования, расстрел через час после суда.
- Да, - согласился Всеволод Сергеевич, - вам в этом смысле повезло.
Саша усмехнулся.
- Выходит, я просто счастливчик. Не выпить ли нам по этому поводу?
- Не возражаю. Кстати, я вам объясню, почему вы действительно
счастливчик...
У Саши было немного спирта, хозяйка нарезала копченого хариуса,
захлопотала у печи.
Саша перечитывал письма, Всеволод Сергеевич просматривал газеты.
- Что делается, Саша... Повсюду суды, массовые расстрелы, из Ленинграда
выслали тысячи дворян, бывших буржуев, детей бывших дворян, детей бывших
буржуев - а они за что? А народ?! Народ безмолвствует? Что вы?! Народ не
безмолвствует, народ требует расправы. От Владивостока до Одессы митинги:
разоблачить, уничтожить, расстрелять! И партия не молчит! Коммунисты
каются, бьют себя в грудь, признают свои ошибки: не досмотрели, не
доглядели. Но не помогает. Эти покаяния считаются недостаточными,
неискренними.
Хозяйка вынула из печи чугунок с картошкой.
Саша позвал к столу Савву Лукича. Сели. Выпили по рюмке, закусили,
налили по второй.
- Так почему же я счастливчик? - спросил Саша.
- Потому, что вы находитесь в Мозгове, - сдирая шкурку с рыбы, ответил
Всеволод Сергеевич, - вы живете в стерильной обстановке. Будь вы на
свободе, вы тоже должны были бы участвовать в этих митингах, требовать
расстрела, уничтожения.
- Мог бы и не участвовать.
- Работая на предприятии, вы от митинга никуда бы не ускользнули,
вместе со всеми голосовали бы за расстрел, потянули руку вверх, потому
что, если бы не потянули, тут же с собрания вас увезли бы куда следует.
- Ну, а вы как бы поступили?
- Я? Мне это не грозит. Пока существует Советская власть, мне другой
дороги нет; ссылка - лагерь - тюрьма - опять лагерь - опять тюрьма. А
проводить такие митинги в лагерях или тюрьмах, я надеюсь, они не
додумаются. В тюрьме или в лагере за это руку никто не потянет.
- Но, теоретически, кончился срок, вы живете в каком-то городке, у вас
на работе митинг, требуют расстрела врагов, все за это голосуют, а вы
будете голосовать?
Всеволод Сергеевич молча сдирал и сдирал шкурку с хариуса.
- Ну, так как?
- Не знаю, Саша, честно говорю, не знаю. На этих митингах есть люди,
которые искренне верят в то, что им вдалбливают в головы. А кто не верит,
те помнят о своих малолетних детках.
- У вас деток нет.
- Вероятно, и я поднял бы руку. Потому что мой единственный голос
ничего не изменит, плетью обуха не перешибешь, если я _один_ пойду на
плаху, ничего не изменится, их все равно расстреляют и меня заодно с ними.
А они признаются, каются, почему я должен погибать за таких слабых людей?
Они, коммунисты, сами посылали людей на смерть, теперь их посылают, почему
я должен их защищать?
- Но ведь вы говорили, что высылают бывших дворян, бывших буржуев и их
детей. Дети-то никого не посылали на смерть. Их-то надо защитить.
Всеволод Сергеевич наконец дочистил рыбу, откусил.
- Хорошая рыба, замечательная рыба. Вы поднимаете серьезный вопрос,
Саша, серьезный и актуальный. Но он актуален для вас, Саша, а не для меня:
передо мной такой дилеммы никогда не встанет - я на другой орбите. А вы,
Саша, на той самой орбите, по которой кружится это государство, вы на их
орбите, и вам с нее не сойти, и эта проблема перед вами встанет.
- Ну что ж, - сказал Саша, - когда она передо мной встанет, тогда я
буду ее решать. Но ваше решение меня не устраивает.
- Я отказываюсь от своего решения, как от необдуманного, - сказал
Всеволод Сергеевич, - просто я говорил о том, как поступил бы на моем
месте любой разумный человек: он поднял бы руку, он поступил бы так, как
поступают все. В этом трагедия России, в этом трагедия русского народа.
- А как же "особое предназначение народа", а как же его "особая
миссия"? Как же его "христианское, православное начало"?
- Саша, вы хотите такими примитивными вопросами опровергнуть нашу...
или, скажем так, мою философию?
- Я не философ, - возразил Саша, - но я прихожу к убеждению, что ни у
какого народа нет мессианской роли, мессианского назначения. Нет
сверхнации, нет сверхнародов, есть люди: хорошие люди, плохие люди. И
нужно создать общество, при котором никакие силы не могли бы заставить их
быть плохими.
- Всякая идея о совершенном обществе - это иллюзия.
- Да, совершенного общества нет и вряд ли может быть. Но общество,
которое _стремится_ стать совершенным, это уже прекрасное общество, -
сказал Саша.
- Что-то не видно, чтобы наше общество к этому стремилось. Общество -
это люди, а мы их превращаем в нелюдей, - Всеволод Сергеевич встал, -
пойду. Завтра вам на работу. Видите, даже плотничать вам доверили, а мне и
этого нельзя.
Саша засмеялся, показал на хозяина.
- У меня протекция. Савва Лукич помог.
- А чего не помочь? - сказал Савва Лукич. - Кончать надо работу-то.
Начальство велит.
- Вот и взяли бы меня.
- Ты человек умственный, ученый, тебе наша работа нехороша покажется.
Всеволод Сергеевич ушел.
Саша перечитал мамины письма, снова просмотрел Варины приписки -
короткие, сдержанные, но даже в них находил он тайный смысл. "Живу,
работаю, скучаю... Ждем тебя".
И он писал ей так же коротко: "Милая Варенька, когда я получаю почту,
то сразу же смотрю, есть ли что-нибудь от тебя". Может быть, и она что-то
увидит за его словами. Большего он не мог себе позволить. В Москве он не
выказывал ей особого интереса, сейчас такой интерес может показаться лишь
тоской по воле, по знакомым, просто по женщине. Саша не хотел быть ложно
понятым.
Может быть, написав: "Как бы я хотела знать, что ты сейчас делаешь?" -
она и повела себя более смело, более решительно, а может быть, он это
придумал, просто хотела поддержать его: добрая девочка, с добрым сердцем.
"Живу, работаю, скучаю... Ждем тебя". Конечно, что-то за этим все-таки
есть... Что бы там ни было, но и этих скупых ее приписок он дожидался с
волнением. Варина твердая уверенность в будущем обнадеживала и его.
Мамины письма были спокойны, он просил ее поискать в ящиках письменного
стола его институтскую зачетную книжку и шоферские права (при обыске их не
забрали) и, если найдет, пусть сохранит до его приезда, они ему
понадобятся. Написал единственно для того, чтобы успокоить ее, уверить в
своем скором возвращении, укрепить в ней надежду на свое освобождение. Сам
он на освобождение не надеялся. Попросил также прислать некоторые свои
книги о Великой французской революции. Он много занимался ее историей в
школе, собирал книги, хотел перечитать. И еще написал, что работает на
строительстве молочной фермы, работа приятная, платят хорошо, хватает на
еду и жилье, так что денег ему высылать не надо.
Он долго писал письмо. Даже старуха с печи ему сказала:
- Зачем глаза маешь? Стели постелю, ложись.
- Завтра обратная почта пойдет, - ответил Саша, - надо дописать.
Он поздно лег и проснулся, когда Савва Лукич уже завтракал.
- Я мигом, Лукич!
Саша быстро оделся, умылся, принялся за яишню - она уже стояла на
столе.
Старик вышел во двор.
- Иди, - сказал ему вслед Саша, - я тебя бегом догоню.
Савва Лукич тут же вернулся.
- Кошевка с милицией...
- К нам?
- Кто знат?
Ничего не собрано, ничего не готово. Саша метнулся было к письмам - не
хотел, чтобы их трогали чужие руки, но он ничего не успеет собрать. Ладно,
подождут, никуда не денутся.
Вот и все. Кончается жизнь на Ангаре. Где, в каком лагере она будет
продолжаться? Наверно, никогда он больше не увидит маму, не увидит отца,
не увидит Варю. Он вынул папиросу из пачки, закурил. Посмотрел в окно, оно
заиндевело, ничего не видно. Прислушался. И скрипа полозьев не слышно.
Хлопнула калитка. Открылась дверь - вернулся Савва Лукич.
- Пронесло, Саня, - он перекрестился, - слава те Господи.
- Куда поехали?
- За тот угол завернули.
"Тот" означало второй угол, первый угол назывался "этот". За кем же? За
Масловым, наверно.
- Лукич, я туда забегу, а потом на работу.
- Иди, иди, - сказал старик, - не торопись, управимся.
Кошевка ждала у дома, где жил Маслов. Тут же стояли Всеволод Сергеевич
и Петр Кузьмич.
И только Саша подошел, в дверях показался Михаил Михайлович Маслов с
чемоданом в руке и рюкзаком за плечами. Когда успел собраться? Неужели жил
с приготовленным чемоданом?
Впереди Маслова шел милиционер с винтовкой и сзади милиционер с
винтовкой, высокий прямой парень с презрительно сжатыми губами.
Маслов положил чемодан в сани, снял с плеча и туда же положил рюкзак,
повернулся к Всеволоду Сергеевичу. Они обнялись, поцеловались. И с Петром
Кузьмичом обнялся и расцеловался. Саше протянул руку. Саша пожал ее,
посмотрел Михаилу Михайловичу в глаза, спросил:
- Вы ничего не хотите передать Ольге Степановне?
- У Всеволода Сергеевича есть адрес, он напишет.
И, подумав, добавил:
- Спасибо, что вспомнили...



2

Саша пошел на стройку. Мужики на нижнюю обвязку ставили брусья через
каждые два метра, отделяя одно стойло от другого. Ставили в "шип", чтобы
создать жесткую конструкцию. Работа красивая, точная. Саша поражался, как
все это делается такими немудреными инструментами: топор, пила и ножовка,
долото, стамески, рубанок, фуганок, скобелка; как достигается такая
точность с помощью отвеса уровня-ватерпаса.
И он мог бы делать такую работу, но сегодня запоздал и его опять
поставили тесать бревно для верхней обвязки.
- Проводил товаришша? - спросил Савва Лукич.
- Проводил.
- Куда его угнали-то? - поинтересовался смуглый, горбоносый, сухопарый
мужик Степан Тимофеевич.
- Кто знает, - ответил Саша.
- Может, срок вышел, - сказал Савва Лукич.
- На волю, значит? - усмехнулся Степан Тимофеевич. - На волю с
милиционером не отправляют.
- В Кежме мужики толкуют - убили кого-то из начальства, в газетах
пишут, - сказал другой мужик, его тоже звали Степан, но не Тимофеевич, а
Лукьянович, - а убил его троцкист, что против колхозов, чтобы, значит,
распустить колхозы энти.
- А куды их теперича распускать, - усмехнулся Степан Тимофеевич, - чего
раздавать-то? Чем наделять? Все порушили...
- Ну, ладно, - Савва Лукич опасливо посмотрел по сторонам, - ты того,
не больно-то, значит.
- Чего не больно-то?!
- А то, что все, значит, от Бога, - сказал Савва Лукич, - как Господь
Бог устроил, так, значит, и идет.
- Бог, Бог, все на Бога валите, - желчно ответил Степан Тимофеевич, -
где она, ваша церква? Бог за тебя ничего не сделат, коровник ентот срубит
тебе Бог? Коров губим, коровник рубим.
- А ты не руби, - сказал третий мужик, Евсей, как его по отчеству, Саша
не знал, звали его просто Евсей, иногда прибавляли неприличную рифму.
- Куды уйдешь от ентого? - злобно ответил Степан Тимофеевич. - Вот, -
он показал на Сашу, - кончат срок - уедут, хоть куда. А нам, хрестьянам,
никуда дороги нет. Беспашпортные мы. Держат на одном месте - не шевелься!
- Какая змея тебя донимат?! - сказал Савва Лукич. - Услышит кто,
разбазланит, знаешь, чего от этого быват?
- Знаю, - угрюмо ответил Степан Тимофеевич, - оттого и погибаем, что
молчим, уду съели.
- Наше дело работа, весь уповод проговорили.
Действительно, приближался полдень. И они снова принялись за работу.
Мужики хотят поговорить, но, видно, Саша им мешает - чужой человек, при
чужом человеке лучше держать язык за зубами...


Через неделю-другую вызвали в Кежму Петра Кузьмича, через сельсовет
приказали: явиться такого-то числа.
- Может, отпускают, а? - он заглядывал в глаза Саше и Всеволоду
Сергеевичу. - Срок-то мой еще в ноябре кончился.
- А чего же вы тут сидели, если кончился? - спросил Саша. - Напомнили
бы.
- Опасно напоминать, Александр Павлович, напомнишь, а они тебе новый
срок пришьют... Ведь не увезли меня, как Михаила Михайловича. И статья у
меня не политическая.
- Не политическая! - усмехнулся Всеволод Сергеевич. - Экономическая
контрреволюция, ничего себе статейка. Ладно, отправляйтесь в Кежму -
узнаете и нам потом расскажете.
Петр Кузьмич ушел в Кежму, Всеволод Сергеевич сказал Саше:
- А ведь могут и отпустить - машина бюрократическая... Срок вышел,
никаких распоряжений нет, черт его знает, посмотрим!
К вечеру вернулся Петр Кузьмич, радостный, возбужденный. Освобожден!
Показал бумажку. "За отбытием срока заключения... подпадает под п.II
Постановления СНК о паспортной системе". Значит, минус - не может жить в
больших городах.
- А зачем мне большие города, - возбужденно говорил Петр Кузьмич, - не
нужны мне большие города. Родился я и вырос в Старом Осколе, там жена,
дочери, родня. Там и буду жить.
- Деньги на проезд у вас есть? - спросил Саша.
- Доберусь... До Кежмы с почтарем договорился, только вещички положит -
десятка. Билет до Старого Оскола, думаю, рублей, наверно, 25-30. В общем,
в полсотни уложусь. Полсотни у меня найдется.
- А пить, есть...
Петр Кузьмич махнул рукой.
- С голоду не помру. Сухарей хозяйка насушит, рыбки вяленой даст,
яичек, кипяток на станциях бесплатный... Не беспокойтесь, доберусь.
На другой день с попутной колхозной подводой Петр Кузьмич уехал в
Кежму. Всхлипнул, прощаясь с Сашей, со Всеволодом Сергеевичем, - стыдился
своей удачи.
- Бог даст, и с вами все обойдется.
- Бог даст, Бог даст, - ласково-насмешливо повторил Всеволод Сергеевич,
- живите там спокойно, лавку не заводите!
- Что вы, Всеволод Сергеевич, - старик отпрянул в испуге, - какая лавка
по нынешним временам. Возьмут продавцом - спасибо!
- Идите лучше в сторожа, - сказал Всеволод Сергеевич.
- Это почему же?
- В магазине материальная ответственность, в случае чего придерутся. А
в сторожах - сидите в шубе, грейтесь...
- Нет уж, Всеволод Сергеевич, как же можно? Я свое дело с детства знаю,
я еще пользу могу принести.
Последние слова он произнес, уже взобравшись в сани... Возчик дернул
вожжами, лошади тронулись.
- Прощайте, дай вам Бог, - крикнул Петр Кузьмич.
- Ничего не понял человек, - мрачно произнес Всеволод Сергеевич.


Освобождение Петра Кузьмича немного приподняло настроение. К тому же
вскоре пришло известие: в деревне Заимка освобожден ввиду окончания срока
отец Василий. Значит, не всеобщая акция, а частичная, не всех чохом, а с
разбором.
Однако еще через неделю к коровнику прибежала девчонка и, став против
Саши, сказала:
- Севолод Сергеич тебя кличут.
Девчонка эта была дочерью хозяйки Всеволода Сергеевича. Саша сразу
понял: Всеволода Сергеевича отправляют.
Саша застал его бодрым, деятельным, собирающим вещи. Раньше он томился
в неизвестности, в ожидании, теперь все решилось - опять дорога; теперь он
твердо знал, что его ждет; для того, что его ждет, нужны силы, нужно быть
готовым ко всему.
- Вам приказано явиться? - спросил Саша.
- За мной приедут из Кежмы. А в Кежме, видимо, последний этап на
Красноярск. Вы в него не попали - это вселяет надежду. Впрочем, этапов еще
будет много, Саша, так что будьте готовы ко всему... Это вам, - Всеволод
Сергеевич указал на пачку книг, - вы не большой любитель философии, но тут
есть интересные книжонки, а мне их тащить с собой... Да и все равно
отберут... Вас отправят - оставьте кому-нибудь, в крайнем случае бросьте.
- Спасибо, - сказал Саша, - чего вам не хватает для дороги?
- Вроде все есть.
- Ничего у вас нет, - сказал Саша, - белья теплого нет?
- Я к теплому не привык, хожу в обычном. Да и зима кончается.
- У меня фланелевое есть - две пары. Носки шерстяные, лишний свитер,
возьмите.
- Саша, ничего не надо... Уголовные все отберут.
- До Красноярска не отберут... Перчатки я ваши видел, в них по Невскому
разгуливать.
- Нет, перчатки мои еще хороши...
- Я вам дам верхонки, хорошие лосиные рукавицы, натяните на свои
перстянки - тепло будет. Обувь?
- Обувь у меня прекрасная, видите, валенки подшитые. Хватит, Саша...
Все есть. Денег нет. Но теперь государство берет меня на свое иждивение.
- Откуда вы знаете, что за вами приедут?
- Знаю, - коротко ответил Всеволод Сергеевич.
Вещей у Всеволода Сергеевича оказалось немного - один туго набитый
заплечный мешок.
- Вот и собрал.
Всеволод Сергеевич присел на лавку.
- Что я вам хочу сказать, Саша, на прощание. Мне грустно расставаться с
вами, я полюбил вас. Хотя, как теперь говорят, мы с вами по разные стороны
баррикады, но я вас уважаю. Уважаю не за то, что вы не отступились от
своей веры - таких, как вы, еще много. Но ваша вера не похожа на веру
других - в ней нет классовой, партийной ограниченности. Вы, сами не
сознавая, выводите свою веру оттуда, откуда выходят все истинные идеалы
человеческие. И это я в вас ценю. Но я старше, опытнее вас. Не
превращайтесь в идеалиста. Иначе жизнь уничтожит вас или, это еще
страшнее, сломает вас, а тогда... Простите меня за прямоту: идеалисты
иногда превращаются в святых, но чаще - в тиранов и охранителей
тиранства... Сколько зла на земле прикрывается высокими идеалами, сколько
низменных поступков ими оправдывается. Вы не обижаетесь на меня?
Саша усмехнулся.
- Что вы, Всеволод Сергеевич! Разве можно обижаться? Скажу только одно:
я не идеалист в вашем понимании. Я идеалист в моем понимании: нет ничего
на свете дороже и святее человеческой жизни и человеческого достоинства. И
тот, кто покушается на человеческую жизнь, тот преступник, кто унижает
человека в человеке, тот тоже преступник.
- Но преступников надо судить, - заметил Всеволод Сергеевич.
- Да, надо судить.
- Вот уже слабинка в ваших рассуждениях. А судьи кто?
- Не будем входить в дебри вопроса. Я повторяю, самое ценное на земле -
человеческая жизнь и человеческое достоинство. Если этот принцип будет
признан главным, основополагающим идеалом, то со временем люди выработают
ответ и на частные вопросы.
Всеволод Сергеевич прислушался. У дома раздался скрип саней.
- Так, это за мной.
- Задержите их, я сейчас вернусь, - сказал Саша.
Он выскочил из дома, у крыльца стояла кошевка, в ней возчик и
милиционер.
Саша прибежал домой, схватил пару фланелевого белья, свитер, верхонки,
вернулся к Всеволоду Сергеевичу.
- Ну зачем вы все это? - поморщился Всеволод Сергеевич. - Смотрите,
"сидор" мой набит.
- Ничего, втиснем, открывайте!
Они сложили все в мешок.
- Да, - сказал Всеволод Сергеевич, - вот адрес Ольги Степановны, город
Калинин. Я письмо написал, надеюсь послать из Красноярска. Но там, может
быть, привезут прямо в тюрьму. Поэтому напишите вы ей - из двух писем одно
дойдет наверняка.
Саша положил бумажку с адресом в карман.
Милиционер и возчик кончили пить чай, вышли на улицу.
Всеволод Сергеевич оделся, взял мешок, опустил его на пол.
- Ну что же, попрощаемся, Саша.
Они обнялись, расцеловались.
Всеволод Сергеевич зашел на кухню, попрощался с хозяевами и вышел на
улицу, положил мешок в сани.
В дверях стояла девчонка, дочь хозяйки, в накинутой на плечи шубейке.
- Ну, еще раз!
Всеволод Сергеевич и Саша расцеловались.
Всеволод Сергеевич сел в сани, укрыл ноги полостью, весело проговорил:
- Тронули, что ли!
Сани заскрипели...
Саша стоял, смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом.
И девочка стояла в дверях, смотрела.
Ссыльных в Мозгове осталось только двое: Саша и Лидия Григорьевна
Звягуро.



3

А на Арбате жизнь продолжалась по-прежнему, будто не было ссылок,
тюрем, лагерей, не было заключенных.
Знакомые заключенных, знакомые этих знакомых жили, как и жили. О них, о
рядовых тружениках, об их славных делах писали в газетах, сообщали по
радио, говорили на собраниях.
О таких, как Саша Панкратов, тоже писали в газетах, сообщали по радио и
говорили на собраниях, но как о врагах, которых надо уничтожить. И тех,
кто им сочувствует, тоже надо уничтожить.
Так как никто не хотел быть уничтоженным, то никто не выражал сомнения
в том, что надо уничтожать людей, суда над которыми не было и о вине
которых узнавали из коротких газетных сообщений.
Безопаснее было вообще о них не говорить. Лучше говорить о другом.
Например, об отважных полярных летчиках, вывозивших в прошлом году со
льдин Ледовитого океана экипаж потерпевшего кораблекрушение парохода
"Челюскин". А если и приходила кому-нибудь в голову мысль, что спасение из
тюрем невинных людей не менее важно, чем спасение "челюскинцев", то вслух
эту мысль не высказывали.
Юрий Денисович Шарок носил теперь шпалу - старший оперуполномоченный -
и подчинялся непосредственно начальнику первого отделения Александру
Федоровичу Вутковскому и его заместителю Штейну.
Вутковский и Штейн ценили Шарока: серьезный, добросовестный,
исполнительный работник. И перспективный. Перспективным считался здесь
тот, кто мог не только "расколоть" подследственного, не только заставить
его признать собственную вину, но, что главное, вывести его на связи,
создать не единичное, а групповое дело. Члены группы, в свою очередь,
выведут следствие на новые связи. Таким образом, создается задел,
обеспечивающий непрерывное функционирование карательных органов.
Шарок это усвоил хорошо, усвоил и много других истин, в частности ту,
что не надо цепляться ни за чей хвост. Березин к нему благоволил, но Шарок
держался на расстоянии. И правильно. Березин загремел на Дальний Восток. И
работников его рассовали кого куда. Так что ходишь по острию ножа.
Сохраниться здесь можно только величайшей осторожностью. Тем более,
отделение их самое актуальное. Во втором отделении - меньшевики, бундовцы,
анархисты, в третьем - всякие национальные движения - мусаватисты, дашнаки
и тому подобное, в четвертом - эсеры, в пятом - церковники. Тихие
отделения, какие теперь меньшевики и эсеры... Шарок с удовольствием бы
туда перешел. Как-то ему представилась возможность перейти на церковные
дела, но он после некоторого колебания отказался. Не хотел связываться