ерь историю как "отцы Конституции".
В феврале, выступая на Втором всесоюзном съезде колхозников-ударников,
Бухарин сказал: "Вся страна сгрудилась вокруг ленинской партии, которую
железной рукой ведет замечательный вождь трудящихся, полководец миллионов,
чье имя - символ великих пятилеток, исполинских побед и исполинской борьбы
- Сталин".
А ровно через неделю "Правда" опубликовала статью Радека "Полководец
пролетариата", где Радек по части славословий обогнал даже Бухарина.
Недаром его зовут Крадек - вор и жулик с обезьяньей мордой.
Конституция должна обеспечить народу всевозможные свободы, величайшие в
мире права, полное равноправие граждан, самую демократичную в мире
избирательную систему, самое справедливое в мире правосудие...
Так они, Бухарин и Радек, резвились. Даже ОН не ожидал от них такой
прыти. Перещеголяли самые демократические в мире конституции. Наивные
люди. Надеются такой Конституцией обезопасить себя, обеспечить себе
спокойное существование на первых порах, а потом и "конституционную"
замену власти. Идиоты! Эта Конституция нужна ЕМУ, и прежде всего ЕМУ. Она
будет мощным политическим прикрытием предстоящей кадровой революции. Когда
власть в _одних_ руках, когда эта власть несокрушима, когда народ ее
поддерживает, годится любая Конституция.
А народ с НИМ. Несмотря на голод, нищету, несмотря на миллионы жертв,
народ за НЕГО. ЕГО боятся. И ЕГО любят. Главное условие единоличной власти
осуществлено. Во все времена народ винил в своих страданиях кого угодно,
только не Бога. Бога не осуждают, Бога благодарят.
Раздумывая таким образом, Сталин внимательно слушал Бухарина. Впрочем,
его внимательно слушали все, особенно националы. Млели от восторга и
умиления - перед ними выступает сам Бухарин, "лучший теоретик партии",
"любимец партии", они наслаждались его логикой, блеском его формулировок.
Айтаков из Туркмении даже рот раскрыл, Ербанов из Бурят-Монголии щурится,
как сытый кот. А ведь националисты. И Мусабеков - председатель СНК
Закавказья - националист, и Рахимбаев из Таджикистана - националист, и
узбеки Икрамов с Файзуллой Ходжаевым - тоже националисты. У них у всех
прямо глаза разгорелись, когда Бухарин разглагольствовал о суверенитете
союзных республик. Для них Бухарин по-прежнему "вождь". Надеются, наверно,
что, поручив Бухарину готовить новую Конституцию, ОН возвращает его к
руководству. Им очень этого хочется. Убеждены в своей самостоятельности,
своей незаменимости, удельные князьки!
Таковы же сидящие здесь Голодед и Червяков из Белоруссии, Любченко,
Петровский и Чубарь с Украины... Люди неясные, ненадежные.
Микоян - хитрец, плут, но ЕГО хитрец, ЕГО плут и работник хороший. И
неясны обстоятельства его спасения в Баку в 1918 году. Все бакинские
комиссары расстреляны, а товарищ Микоян остался жив. Странно, не правда
ли? Этот человек будет верно служить.
Да и не все сидящие здесь русские ясны.
Вышинский, прохвост, сидит с нахмуренным лицом, делает вид, что не в
восторге от доклада Бухарина, для НЕГО делает вид, все понимает, скотина с
аккуратной прической, седыми, тщательно подстриженными усиками, в дорогом,
видно, костюме, в рубашке с накрахмаленным воротничком, при галстуке -
изображает из себя европейского интеллигента, а сам в душе уголовник
Иногда любезно улыбается Крыленко, которого ненавидит, слопал бы без соли
и перца.
Крыленко, безусловно, враг. Как он вел себя в вопросе об уголовной
ответственности детей?
Несмотря на закон от 7 августа, хищения государственного имущества
продолжаются, особенно на транспорте. Главные расхитители - дети. Но дети
неподсудны. А почему, собственно говоря, дети неподсудны?
Мальчик в двенадцать лет хорошо знает, что воровство - преступление. Но
этому мальчику известно также, что судить его нельзя. Так вот, пусть
знает: судить его можно и должно. И родители, посылающие своих детей
воровать, тоже пусть это знают. Нужна была поправка к уголовному кодексу:
любая уголовная ответственность, вплоть до высшей меры наказания,
распространяется на всех граждан, начиная с двенадцатилетнего возраста.
Однако товарищ Крыленко воспротивился изданию такого указа: не имеет
аналогий в мировой судебной практике, ни в одной стране мира
двенадцатилетних детей не казнят, дети могут стать жертвами ложного
обвинения, а то и просто недоразумения, принятие такого указа на
восемнадцатом году Советской власти произведет жуткое впечатление за
границей, подорвет престиж Советского государства.
С чего это вдруг товарищ Крыленко стал такой гуманный, с чего это вдруг
стал считаться с буржуазным общественным мнением?.. Раньше, выступая
обвинителем на процессах Промпартии, меньшевиков и на других процессах, он
с этим не считался. Не желает бороться с врагами внутри партии. Пытался
скомпрометировать Вышинского.
А Вышинский нужен. У Вышинского нет связей в большевистской партии,
следовательно, на борьбу с врагами внутри партии он более пригоден. Знает
свое место, до сих пор дрожит от страха, готов выполнить любое задание,
предан из страха, но предан, Крыленко - нет, не предан. Ненадежный
человек. Чужой человек.
Много чужих людей, много ненадежных людей. Вот сидят здесь 30 человек.
На кого из них ОН может более или менее твердо положиться? Ворошилов,
Жданов, Каганович, Мехлис, Микоян, Молотов. 6 из 29. Ну, негодяй Вышинский
седьмой. 7 из 29, даже четверти нет.
Остальные? Это враги. Или ненадежные. Такой подсчет о многом говорит,
отражает положение в партии, отражает положение в ЦК и даже в Политбюро. И
в Политбюро есть ненадежные.
ОН не должен зависеть от того, имеет ли ОН большинство в Политбюро, или
не имеет. Не партия абсолют, ОН абсолют. У него не должно быть ни явных,
ни потенциальных соперников. Все потенциально опасное должно быть
истреблено. Ни один человек не имеет права стремиться к верховной власти.
Чтобы это понял каждый житель страны, он должен ощущать угрозу своему
существованию. Свою безопасность он должен видеть только в беспрекословном
подчинении, террор должен быть непрерывен, он должен стать нормальным и
привычным методом управления.
Понадобился голод начала тридцатых годов, чтобы показать деревне, КТО в
ней хозяин. Голод унес миллионы жизней, но он принес победу. Его правление
тоже будет стоить миллионов жизней, но ОН покажет стране, КТО в ней
хозяин, ОН покажет всему миру, КТО хозяин в этой стране.
Первый шаг сделан. На убийство Кирова ОН ответил беспощадными ударами,
создав в стране атмосферу устрашения. Самый мощный удар нанесен по
Ленинграду. Как вторая столица этот город уже никогда не возродится. По
всей стране идет гласная проверка партдокументов и негласная проверка
каждого члена партии через органы НКВД. Вылавливаются, изолируются, а
когда надо, уничтожаются бывшие участники всякого рода оппозиций, выходцы
из других партий, выходцы из чуждых классов, царские чиновники и офицеры,
служители религиозных культов, бывшие кулаки и подкулачники, все
антисоветски настроенные люди.
Зиновьев и Каменев признали свою моральную ответственность за убийство
Кирова. Как хитро они ее признали, в какую двусмысленную формулу облекли:
"В силу _объективной_ ситуации _прежняя_ деятельность _бывших_ оппозиций
могла вести только к вырождению этих преступников".
Политиканы! Думают спастись такими уловками... Но в тот момент из них
большего нельзя было вытянуть. Признание Зиновьева и Каменева позволило их
изолировать. Однако изоляция - это полумера. История показывает: от тюрьмы
до престола - один шаг. Чтобы этого не случилось, на пути должен стоять
эшафот.
Ответственность за убийство Кирова должна быть не моральная, а
_уголовная_. Зиновьев и Каменев должны быть осуждены за то, что _сделали_.
Буржуазные газеты не признали январского процесса - он, видите ли, был
закрытым, ссылаются на знаменитое изречение болтуна Мираба "Дайте мне
какого угодно судью - пристрастного, корыстолюбивого, даже моего врага, но
пусть он меня судит публично".
Хорошо! Прекрасно! Они получат открытый процесс, они получат публичный
суд. Зиновьев и Каменев признаются в своих преступлениях перед всем миром.
Они признаются, что _приказали_ убить Кирова, готовили убийства и других
руководителей партии и правительства. И потому должны быть не изолированы,
а уничтожены. И будут уничтожены.
Признаются ли Зиновьев и Каменев? Если им пообещают жизнь, признаются.
Пока есть жизнь, есть надежда на власть. Лишившись жизни, они эту надежду
теряют навсегда. А будут упорствовать, на них навалится вся громада
репрессивного аппарата, вся громада государства. Не устоят. Перед этим они
не устоят. Заложниками будут их семьи, их жены и дети, перед этим они тоже
не устоят, любящие мужья, чадолюбивые папаши.
Вот выступает Файзулла Ходжаев - председатель Совнаркома Узбекской ССР.
Разве такой откажется от жизни? Красавчик, тонкое лицо, таких красавчиков
рисовали на древнеперсидских миниатюрах.
Роскошествует, дом в коврах, в дорогих безделушках, драгоценности,
наверно, припрятаны, все они там, в Бухаре и Самарканде, копят бриллианты.
Между прочим, Файзулла не ладит с Икрамовым - секретарем ЦК
Узбекистана. Первый - аристократ, второй - плебей, но плебей нахальный. На
Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 года в ответ на ЕГО реплику
раздраженно ответил: "Товарищ Сталин, в конце концов, вы дадите мне
закончить или нет?!"
Икрамов - друг Бухарина, в прошлом году Бухарин отдыхал в Узбекистане,
жил у него, у Икрамова. Так что в будущем место Икрамова рядом с
Бухариным, да и Файзуллу туда подсадить: будут с Икрамовым топить друг
друга. Все на свете оборачивается предательством: и вражда, и дружба.
Так раздумывал Сталин, пока выступали члены комиссии. Он выслушал
только Бухарина и Радека - это составители, остальные - болтуны, которым
надо только, чтобы ОН услышал их голос.
Главные направления новой Конституции намечены Бухариным и Радеком
правильно.
Это документ, по которому потомки будут судить о лице Советского
государства, о его _демократическом_ лице, о великих свободах его граждан.
На фоне _такой_ Конституции нелепым вымыслом будут выглядеть любые
разговоры о терроре и беззаконии.
Эта Конституция дает громадный международный выигрыш. Да, будут суды,
будут процессы, но они будут происходить на фоне самой демократической
Конституции и потому будут выглядеть абсолютно законными и правдивыми.
Особый выигрыш эта Конституция дает в сравнении с тем, что происходит в
фашистской Германии. Гитлер тоже творит свою революцию, свою национальную
революцию, Гитлер сумел сплотить вокруг себя немецкий народ и, видимо,
надолго - создал могучий аппарат власти. Но действует грубо, с чисто
немецкой прямолинейностью, с чисто прусским высокомерием. Не тонкий
политик, делает много ошибок, вредящих ему в глазах мирового общественного
мнения.
Есть ли опасность в принятии такой Конституции? Никакой опасности нет,
ибо власть остается в руках у партии, а следовательно, в ЕГО руках. Это
_реальная_ власть. Ее надо узаконить _конституционно_. Надо прямо сказать
в Конституции, что коммунистическая партия есть ведущая и направляющая
сила Советского государства. Но кандидатов будут выставлять не только
партия, но и профсоюзы, и комсомол, и другие общественные организации. Это
будут кандидаты от блока коммунистической партии с этими организациями.
Нет, это неправильно. Блока коммунистической партии с другими
организациями быть не может, это значило бы поставить эти организации на
одну доску с партией, никакое равноправие, никакой _паритет_ тут
невозможны. Блок может быть не с организацией, а с народом...
"Блок коммунистов с беспартийными" - вот как будет правильно.
Безусловно, новая Конституция потребует от наших карательных органов
большей оперативности, большей бдительности - враги не должны
воспользоваться новой Конституцией в своих целях, такие попытки будут
подавлены в зародыше.
Безусловно также, что новая избирательная система потребует от
партийных организаций тоже большей оперативности, большей бдительности.
Ничего, пусть поработают в новых условиях, пусть шевелятся. Каждые выборы
должны превратиться в широчайшую политическую кампанию. На Западе
избиратели голосуют за ту или иную буржуазную партию, у нас избирательная
кампания будет могучей политической агитацией за коммунистическую партию,
за Советскую власть, будет демонстрацией единства партии и народа, будет
всенародным праздником.
Конечно, новая Конституция - хорошее политическое прикрытие для
грядущей кадровой революции. Но недостаточное. Надо во много раз больше
популяризировать наши победы и достижения, показывать энтузиазм народа.
Безусловно, этот энтузиазм вызван Октябрьской революцией. Всякая
революция рождает надежду на лучшее будущее, надежды на лучшее будущее
вызывают энтузиазм. Задача теперь в том, чтобы _показать_ народу его
энтузиазм, а энтузиазм советского народа показать всему миру.
Для этого изо дня в день органы печати должны говорить о достижениях, и
не только органы печати, но и литература, искусство, театр - все это
должно служить показу достижений советского народа, должно способствовать
развитию его энтузиазма, его веры в общее дело.
Конечно, следует писать и о недостатках. Но недостатки должны прежде
всего объясняться сопротивлением вражеских элементов, вражеские элементы
надо уничтожать.
Сталин вздрогнул. Сулимов, наливая воду из бутылки, уронил стакан, тот
ударился о тарелку.
Неуклюжий болван! Стакан не может удержать. А ведь председатель
Совнаркома РСФСР. Премьер-министр, так сказать... С похмелья, что ли?..
Строит из себя простачка, этакого демократа. Недавно пошел в ЦУМ, как
простой покупатель обошел магазин, потом явился к директору магазина, ждал
своей очереди на прием, предъявил жалобы опять же как рядовой покупатель
(в лицо его мало кто знает), а потом в конце разговора объявил, кто он
такой. Нагнал страху на весь ЦУМ. Все это с восторгом расписали газетчики.
Нашли, понимаете, нового Гарун аль-Рашида.
Советские люди не нуждаются в таких руководителях, которые тайком,
инкогнито, толкаются среди народа якобы для того, чтобы узнать его
нужды... Истинный советский руководитель знает нужды своего народа, не
толкаясь по очередям. Все эти новоявленные Гарун аль-Рашиды хотят
оригинальничать, подражают покойному Кирову, хотят показать народу свой
особенный, "демократический" стиль руководства, а борзописцы вроде Михаила
Кольцова и Зорича создают им дешевую популярность.
Сталин перестал слушать Сулимова и других членов комиссии, снова
погрузился в свои мысли.
Всякая революция сопровождается жертвами, без жертв нет и революции.
Вся история человечества - это жертвы: жертвы войн, стихийных бедствий,
эпидемий, голода, нищеты, погибают миллионы. Человечество быстро забывает
о своих потерях, ибо в итоге все кончается смертью, любая жизнь кончается
смертью, естественной или неестественной, ранней или поздней. Смерть
неизбежна, люди смирились с ее неизбежностью. Помнят только тех, кто
посылал людей на смерть: полководцев, правителей, великих предводителей
народа. Человечество помнит имена Александра Македонского, Юлия Цезаря,
Наполеона, Суворова и Кутузова, Степана Разина и Пугачева - кто помнит
имена людей, погибших при них, из-за них, во имя них. Никто не помнит.
Только _никогда_ не надо оправдываться. Утвердив свою власть, Наполеон
расстрелял из пушек сотни людей. Кто их помнит? Миллионы людей погибли в
наполеоновских войнах, их тоже никто не знает. А вот в смерти герцога
Энгиенского попробовал оправдаться, и эту единственную смерть история не
простила ему до сих пор.
Настоящий властитель должен оставить после себя торжественные гимны,
победные марши, а не траурные плачи и унылые причитания. Народ должен петь
песни, вселяющие надежду и оптимизм, а не грусть, тоску и безверие, должен
петь радостно и громко, во весь голос - великое время должно запомниться
как великий праздник. На это надо ориентировать работников культуры,
поэтов, композиторов, драматургов, деятелей театра и кино. Всякий
пессимизм, упадничество, безверие, очернительство, явное или скрытое,
должно пресекаться в корне и беспощадно. Победные клики должны заглушать
стенания поверженных врагов.


Прения, наконец, кончились, последний болтун отговорился.
- Ну что ж, - сказал Сталин, - я думаю, товарищи высказали разумные
мысли, внесли существенные предложения. Я думаю, надо выбрать редакционную
комиссию, которая учтет высказанные здесь мнения и предложения и внесет их
в окончательный проект Конституции, который мы и вынесем на обсуждение
всего советского народа. Нет возражений?
Возражений не было.
Председателем редакционной комиссии был избран товарищ Сталин.


Из 30 членов Конституционной комиссии СССР были расстреляны:
в 1937 году - Голодед, Енукидзе, Сулимов;
в 1938 году - Айтаков, Бухарин, Ербанов, Икрамов, Крыленко, Мусабеков,
Рахимбаев, Уншлихт, Ходжаев;
в 1939 году - Акулов, Родек, Чубарь;
в 1940 году - Бубнов.
Червяков и Любченко покончили жизнь самоубийством.
Панас Любченко, перед тем как застрелиться, застрелил жену, чтобы
избавить ее от мучений и пыток.



12

Иван Григорьевич не стал говорить с Орджоникидзе о Рязанове. Формальный
повод не представился, а неофициальный разговор? Для чего? Рязанов -
знающий инженер, хороший организатор, но струсил с Сашей, упоен
благорасположением Сталина, стелется перед ним, а чем оборачивается
сталинское благорасположение, не знает, теперь, видимо, узнает.
Да и не те отношения у Будягина с Орджоникидзе, чтобы вызвать его на
откровенный разговор. В личном плане их раньше связывала дружба с Кировым.
Теперь Кирова нет. Больше того, смерть Кирова отдалила их друг от друга,
ведь Будягин передал Орджоникидзе предупреждение Березина. Допустим,
Орджоникидзе недооценил этого предупреждения, ведь и сам Будягин не понял
тогда, что дело идет о жизни Кирова. Но почему Орджоникидзе допускает
сейчас избиение хозяйственных кадров? Оно еще не приняло массового
характера, но к этому идет, то здесь, то там арестовывают инженеров,
директоров заводов по нелепейшим обвинениям.
Вчерашний пленум. Как позволил Орджоникидзе уничтожить Авеля Енукидзе?
Своего лучшего друга, которого знает с юности, знает как истинного
коммуниста, человека кристальной честности и порядочности. Отлично
понимает, что Сталин с ним сводит счеты из-за брошюры, в которой Енукидзе
написал правду.
Не поднял голоса в его защиту. Мог же встать и сказать:
"Коба! Ты считаешь, что Авель не оправдал твоего доверия. Хорошо,
отстрани его, отправь в Тифлис, пусть доживает свои дни - 30 лет верой и
правдой служил нашей партии". Боишься вступиться за Авеля, вступись хоть
за этих, ни в чем не повинных простых людей, несчастных сотрудников
Кремля: секретарш, уборщиц, швейцаров, кладовщиков, просто случайных
людей, уничтожаемых только для того, чтобы придать делу Енукидзе видимость
заговора. "Нехорошо, Коба, некрасиво..." Не сказал, не опротестовал, не
защитил.
Рязанов заблуждался, когда считал, что, находясь за рубежом, Иван
Григорьевич оторвался от страны. Свободно владея тремя языками, Будягин
получал широкую информацию. Техник по призванию и образованию, был в курсе
проблем современной науки. Орджоникидзе поручил ему ведать в наркомате
научными работами, в том числе и работами для оборонной промышленности.
Возможно, к неудовольствию Сталина.
Последний пример тому: месяц назад, 14 июня, Сталин, Молотов, Ворошилов
и Орджоникидзе осматривали на полигоне новые образцы артиллерийского
вооружения. Ивана Григорьевича не позвали, а позвать полагалось. Даже не
информировали. Фраза Орджоникидзе "Остались довольны" ни о чем не
говорила.
Это была пощечина. Такая демонстрация, такое унижение роняли его
престиж в глазах военных: партийное руководство с ним не считается, он
всего лишь чиновник в министерстве, ему ли перевооружать армию, создавать
военную промышленность?!
Как на это реагировать? Жаловаться? Кому? Сталину? Нарваться на
грубость?! Подать в отставку? В партии подавать в отставку не принято.
Сталин окрестит его-саботажником, уклонистом, "открывшим наконец свое
подлинное лицо". Может быть, именно на такой шаг и провоцировал его
Сталин, не пригласив на полигон?!
Какой же выход?
Сегодня в десять утра он должен принять Тухачевского с группой его
работников - как он объяснит им свое отсутствие на полигоне? "Не позвали"?
Нет, так отвечать нельзя, прозвучит жалобно, недостойно. "Не мог", коротко
и сухо - "не мог". Впрочем, вряд ли Тухачевский спросит - воспитанный
человек.
Ровно в десять военные явились: Тухачевский - заместитель наркома
обороны по вооружению, Якир - командующий Киевским военным округом,
Уборевич - Белорусским военным округом. Будягин улыбнулся про себя:
Тухачевский воспользовался тем, что Якир и Уборевич были на Пленуме ЦК, и
привел их с собой для поддержки: речь пойдет о сконструированном в прошлом
году новом танке.
Иван Григорьевич с удовольствием смотрел на этих сравнительно еще
молодых людей, прославленных полководцев гражданской войны, гордость и
надежду армии. Тухачевский - статный, среднего роста, могучего сложения
красавец с синими глазами на правильном породистом лице, в ладно сидящей
на нем военной форме. Якир - широкоплечий, с живыми карими глазами,
курносым носом, отчаянной храбрости человек Однако в черных вьющихся
волосах появились седые пряди - рановато для тридцати девяти лет. Иероним
Уборевич - типичный интеллигент, в пенсне, с тонкими чертами лица.
И все же не оставляла мысль: вчера на Пленуме ЦК они голосовали за
исключение Енукидзе из партии. Голосовали не потому, что верили Ежову, а
потому, что за Ежовым стоял Сталин, а ему они были обязаны верить, ему
нельзя не верить. А если война? Неужели они и тогда будут слепо
подчиняться невежественным приказам Сталина и Ворошилова? Но ведь это
значит проиграть войну.
Нет! В военных делах они проводят свою линию, укрепляют армию,
вооружают ее, преодолевают сопротивление руководящих невежд.
Командуя 5-й армией, Тухачевский участвовал в разгроме Колчака,
участвовал и в разгроме Деникина. Кстати, именно тогда Иван Григорьевич
убедился в истинном отношении Сталина к Тухачевскому.
Буденный не выполнил приказа Тухачевского, из-за чего Деникину удалось
уйти на Новороссийск, эвакуироваться в Крым и создать там новый фронт.
Буденный осмелился ослушаться Тухачевского только потому, что за его
спиной стояли Сталин и Ворошилов.
То же самое произошло в 1920 году под Варшавой. Вопреки прямому
распоряжению Главного командования Сталин задержал армию Буденного подо
Львовом и тем самым дал возможность Пилсудскому нанести армии Тухачевского
фланговый удар, решивший кампанию. Виноват был Сталин, даже Ленин сказал:
"Ну кто же ходит на Варшаву через Львов?" Но после смерти Ленина угодливые
историки свалили неудачу на Тухачевского. Приложили к этому руку и Егоров
в своей книжонке "Львов - Варшава" и Шапошников в книжке "На Висле".
Активно доказывал свою правоту и Буденный. Травля Тухачевского дошла до
того, что в 1930 году на очередном заседании в ЦДКА один из сталинских
подхалимов крикнул Тухачевскому: "Вас за 1920 год вешать надо". И это
победителю Колчака, Деникина, покорителю кронштадтского и антоновского
мятежей.
Находясь за границей, Иван Григорьевич с большим вниманием следил за
этими событиями. Видел в Тухачевском не только крупнейшего стратега в
грядущей войне, но и человека, в отличие от Сталина понимающего, что война
будет с Германией. И, хотя кампания против Тухачевского прекратилась,
Будягин с горечью думал о том, что отношение Сталина, Ворошилова и
Буденного к Тухачевскому таит в себе большую опасность.
Давно, еще в гражданскую, рассказал ему Тухачевский историю своей
семьи. Отец, из оскудевшего дворянского рода, влюбился в крестьянку. Мать
овладела грамотой, когда уже была замужем.
А его в детстве учили играть на скрипке. Мало того, он и сам делал
скрипки. "Неужели сам делал?" - "Делал", - Тухачевский на листе бумаги
набросал чертеж: сначала выпиливается то, потом это.
Был ли Тухачевский убежденным коммунистом? В партию вступил в апреле
1918 года, когда победа большевиков была еще неясна. Но он понял значение
Октябрьской революции и связал с ней свою жизнь. Это был истинно русский
человек, к тому же прирожденный полководец - укреплять могущество России
считал делом своей жизни. Могучая страна - это могучая армия, а
боеспособность армии внушала ему тревогу Ее стрелковое оружие устарело,
самолетов, танков, средств транспорта и связи ничтожно мало. Тухачевский,
как и Будягин, владел иностранными языками. Оба прекрасно видели,
насколько и в чем именно Россия отстала от других стран.
В 1928 году Тухачевский написал докладную записку о перевооружении
армии. Сталин и Ворошилов ее отклонили, отношения с Тухачевским еще больше
обострились, он подал заявление, ушел с поста начальника штаба и был
назначен командующим Ленинградским военным округом. В январе 1930 года
послал новую докладную. К ней отнеслись как и к предыдущей. Сталин и
Ворошилов смотрели в прошлое, опираясь на опыт мировой и гражданской войн,
Тухачевский смотрел в будущее.
Однако через год записки Тухачевского извлекли из сейфа - поняли
наконец, что армию нужно технически реконструировать. И те, кто осмеивал и
отвергал предложения Тухачевского, теперь скрепя сердце вынуждены были
именно ему поручить выполнение этой программы. Тухачевского назначили
заместителем наркома обороны по вооружению, и он энергично принялся за
дело.
Будягин помогал ему, как мог. Привлекли выдающихся ученых,
конструкторов. Много занимались танкостроением. Что лучше - быстроходный
танк, но с легкой броней или, наоборот, хорошо защищенный танк с тяжелой
броней, но менее подвижный? Тухачевский настойчиво добивался создания
среднего танка, хорошо защищенного, но и подвижного, пригодного и для
маневра, и для прорыва обороны. Такой и была вновь сконструированная
модель.
- Это прекрасная машина, - Уборевич разглядывал лежащий на столе
чертеж, - выдержала все испытания, пора приступать к массовому
производству.
Он выглядел усталым, глаза за стеклами пенсне казались больными. Его
нездоровый вид Иван Григорьевич связал со вчерашним Пленумом. Видимо,
Уборевич смотрит дальше других.
- Мы привыкли выпускать легкие танки. Главное же сейчас - средний танк
с противоснарядным бронированием, - сказал Якир.
- Этот танк - наиболее перспективная машина, и, я думаю, надолго, -
заключил Тухачевский.
Обсудили модели и легких, и тяжелых танков. Здесь мнения не совпадали,
еще нужны испытания, но о среднем танке мнение было единодушное - это тот
танк, который нужен, с производством его медлить нельзя.
Об осмотре руководителями партии нового артиллерийского вооружения
никто не заговорил, хотя Тухачевский наверняка на нем был. А может, и
Тухачевского не позвали. Сталина могли вполне удовлетворить объяснения
Ворошилова.



13

Военные ушли, Будягин опять погрузился в свои невеселые мысли...
Прошлогодний разговор Сталин ему никогда не простит. И все же направление
сталинской политики чревато трагическими последствиями и для Советского
Союза, и для мирового коммунистического движения. Из прихода Гитлера к
власти Сталин сделал выводы ошибочные, как насквозь ошибочной была вся его
предыдущая политика. Все прогнозы оказались неверными, стратегия
недальновидной, тактика неумелой.
Наступление фашизма в Германии в двадцатые годы требовало решительного
поворота. Следовало образовать единый фронт рабочего класса, сблизиться с
социал-демократическими партиями. Перед лицом фашистской опасности они
заняли твердую антифашистскую позицию.
Такового поворота сделано не было.
Наоборот, с 1929 года, когда Сталин утвердил свое лидерство в
Коминтерне, непримиримость к социал-демократам усилилась, их объявили
главным врагом революционного пролетариата, "особой формой фашизма,
социал-фашизмом". Этот безрассудный экстремизм облегчил приход Гитлера к
власти.
В 1928 году за нацистов в Германии проголосовали 810 тысяч избирателей,
а 14 сентября 1930 года, когда немецкие коммунисты обрушили огонь на
социал-демократов, за нацистов было подано 6 миллионов 400 тысяч голосов,
то есть в восемь раз больше.
Ошеломляющий успех Гитлера должен был бы, казалось, заставить Сталина
пересмотреть политику Коминтерна. Но, по мнению Сталина, рост популярности
нацизма свидетельствовал лишь о том, что трудящиеся массы теряют свои
парламентские иллюзии и неизбежно перейдут в революционный лагерь. И
потому главной остается задача разгрома социал-демократии.
Раскольническая политика Коминтерна подорвала немецкое рабочее
движение, усилила Гитлера. Итог политики Сталина известен: в январе 1933
года нацисты получили 11,7 миллиона голосов, социал-демократы - 7,2
миллиона, коммунисты - около 6 миллионов. Образуй тогда коммунисты и
социал-демократы единый антифашистский фронт, еще можно было бы спасти
положение. Но этого сделано не было, и к власти пришли фашисты.
Иван Григорьевич помнит, с каким страхом раскрывал он тогда газеты в
Лондоне... Все было заполнено фотографиями Гитлера, его сподвижников, его
штурмовиков. Гитлер произносит речь, принимает парад, приветствует парад,
Гитлер с Герингом, с Геббельсом, с Риббентропом, с молодежью, перед
рабочими. И, наконец, самое ужасное: президент Германии фельдмаршал
Гинденбург пожимает руку Гитлеру, поздравляя его с вступлением в должность
рейхсканцлера... Гитлер в штатском, со шляпой в руке, торжественно
улыбаясь, склонил голову перед Гинденбургом, а тот, в военной форме, в
прусской каске, при шпаге, с горечью и страхом смотрит на новоявленного
руководителя Германии.
Это страшнейшее свое поражение Сталин прикрыл жалкими словами:
"Установление открытой фашистской диктатуры, разбивая все демократические
иллюзии в массах и освобождая массы из-под влияния социал-демократов,
ускоряет темп развития Германии к пролетарской революции".
Победа фашистов не образумила его, даже не обескуражила. Он упрямо
продолжал считать нацистов противниками Англии и Франции, а
социал-демократов, наоборот, сторонниками Англии и Франции. Следовательно,
победа национал-социалистов в Германии - победа антизападных сил к выгоде
Советского Союза. И наоборот, победа социал-демократов была бы победой
прозападных сил к невыгоде Советского Союза.
И фраза, сказанная Сталиным в прошлом году Будягину: "Мы заинтересованы
в сильной Германии - противовесе Англии и Франции", - не случайная фраза.
Это сущность его политической линии. Все остальное - болтовня.
Что же делать?.. Спокойно взирать на то, как укрепляется фашизм -
злейший враг Советского Союза, злейший враг всего цивилизованного мира?
Или поднять свой голос против этой политики?..
Иван Григорьевич вернулся домой, как всегда, поздно, Лена и Владлен уже
спали, Ашхен Степановна работала в своей комнате. Лектор ЦК по
международным вопросам, она тщательно готовилась к выступлениям,
переводила, по ее словам, казенную галиматью на человеческий язык.
Иван Григорьевич уселся в кресло сбоку от ее маленького стола.
- Есть будешь? - спросила Ашхен Степановна.
- Нет, перекусил в буфете.
С неприязнью обвела Ашхен Степановна взглядом свой столик, лежащие на
нем бумаги и книги, твердо сказала:
- Надо переходить на другую работу.
- Конкретно?
- В какой-нибудь музей: исторический, археологический. А может быть, в
здравоохранение...
- Миленькая, - засмеялся Иван Григорьевич, - медицину ты давно забыла.
- Безусловно. Но я имею в виду административную работу. Я готова на
любую работу, кроме этой. Перед лекцией я обязана представить агитпропу
полный текст своего выступления, его проверяет полуграмотный и трусливый
долдон, вымарывает любую мою мысль, оставляет то, что есть в газетах, и в
том виде, как это напечатано в газетах, и я должна повторять эти слова,
эту нелепицу, эту брань и вранье. И читать это все по бумажке. Для чего я
нужна? По бумажке может прочитать любой. Я не смею даже дать оценку
фактам, а ведь моя тема - международное положение, и оно меняется каждый
день... А я прихожу на лекцию и рассказываю о событиях месячной давности.
О том, что произошло вчера, сегодня, я должна говорить только так: "Как
правильно предвидел это товарищ Сталин", "Как точно предсказал товарищ
Сталин", "Как правильно сказал об этом товарищ Сталин". А он, между
прочим, предвидел, предсказывал и говорил совершенно обратное тому, что
произошло. И люди мало-мальски грамотные смотрят на меня как на
дуру-начетчицу или как на циничную лгунью. А я как-никак двадцать пять лет
в партии.
- Двадцать шесть, - уточнил Иван Григорьевич, - двадцать пять лет, как
мы с тобой познакомились, но ведь это не партстаж, так что не молодись.
Она засмеялась.
- Да, ты прав, - и снова погрустнела. - Иван, ты помнишь Павла
Родионова, он тоже был в Лондоне? Я не хотела тебе рассказывать даже.
Приезжаю в Казань, выступаю, в первом ряду сидит - кто бы ты думал? -
Пашка. Улыбается мне, сколько лет не виделись. Я талдычу по своей бумажке
и вижу что Павел мой опустил глаза. Ему стало стыдно за меня. И после
лекции он ко мне не подошел, дал мне понять, что ему и так все ясно про
меня... Я тогда в гостинице всю ночь не спала. Знаешь, это было последней
каплей.
Родионова Иван Григорьевич прекрасно помнил, он даже когда-то ревновал
Ашхен к нему. Пашка тоже учился на медицинском факультете, кончались
лекции, и он провожал Ашхен до дому. Не изредка, а каждый день увязывался
за ней. Иван Григорьевич как-то увидел их вместе: идут, смеются. Ашхен
тоненькая, двадцать один год всего. Но потом они поженились, и эти
провожания кончились сами собой.
Была она из богатой армянской бакинской семьи, ушла в революцию,
примкнула к большевикам, порвала с родителями, отчаянная, бесстрашная,
истово служила революции. Умница, знала три языка и Ивана Григорьевича
натаскала, день они разговаривали на немецком, день на французском, день
на английском.
Работала с Литвиновым, перевозила в Россию нелегальную литературу
воевала в гражданскую войну начальником политотдела армии, болела
сыпняком. Еле спас он тогда ее, еле спас... Словом, типичная биография
кадровой большевички-подпольщицы. Теперь мотается по стране с лекциями. Но
если стало невмоготу, тогда действительно надо искать другую работу.
- Может быть, тебе перейти к Литвинову, тем более с твоим знанием
языков?
- Нет! - категорически отказалась она. - Эту политику я проводить не
буду. Литвинов пассивен, а куда ОН ведет дело, я вижу.
- Двадцать пятого июля откроется VII конгресс Коминтерна, - сказал Иван
Григорьевич, - я думаю, мне следует отправить свою докладную.
Она резко повернулась к нему. Глаза округлились.
- Это будет стоить тебе головы!
- Но если так рассуждать, Ашхен...
Она перебила его:
- Все так рассуждают. И правильно рассуждают. Упустили время, дорогой!
Вы все думали о том, как бы кого не допустить до власти: Троцкого,
Зиновьева, Каменева, Бухарина. И только ОН один думал о том, _как самому
взять_ власть. И взял. И уничтожит всякого, кто встанет на его пути, -
встал хоть раз на ЕГО пути, будешь уничтожен. А ты никогда ни в каких
оппозициях не состоял, у тебя в этом смысле чистейшая биография. И не
подставляйся сам под удар. Сейчас с НИМ ничего нельзя сделать. Надо ждать.
- Чего?
- Краха его политики.
- Но тогда будет поздно.
- Нет! Если партийные кадры сохранят себя, не будет поздно. Тогда можно
будет выбить власть из его рук. Надо только сохранить себя. Себя и своих
детей. Да, да, детей, не вижу ничего преступного, ничего антипартийного в
том, что люди задумываются над судьбами своих детей. И ведут себя
_благоразумно_.
Иван Григорьевич встал.
- Признаюсь, Ашхен, я не это рассчитывал услышать от тебя.
Она тоже встала, строго и решительно сказала:
- Я вынуждена напомнить тебе, Иван, что Владлену девять лет, а Лена,
как ты вчера узнал, ждет ребенка. Обдумай мои слова.
И вышла из комнаты Иван Григорьевич слышал, как она ходит по его
кабинету, раздвигает диван.
Он усмехнулся. Давняя привычка Ашхен: если бывала им недовольна или не
хотела продолжать разговор, то стелила ему постель в кабинете. Войдя к
себе, он обнял ее за плечи.
- Не сердись!
- Я не сержусь. Но снова напоминаю тебе о твоих детях и о твоем будущем
внуке или внучке. Нельзя ими жертвовать так _безрассудно_!
Иван Григорьевич остался один.
Ашхен боится, как боятся теперь многие. Но имеет ли право бояться он?
Да, трудные времена, тяжелые времена. Но он должен выполнить свой долг,
это заставит выполнить свой долг и других. Сейчас, когда так явно, так
очевидно провалилась сталинская стратегия, когда в результате этой
стратегии к власти пришел Гитлер, самое время поднять свой голос. Иначе
Гитлер наберет такую силу, что Сталин будет вынужден ему уступить, и кто
знает предел этих уступок?!
Иван Григорьевич знал, что Сталин отвергает его позицию, но это еще не
значит, что он не прислушается к его словам. Он часто перенимал идеи у
людей, которых потом уничтожал, чаще сначала уничтожал, потом перенимал.
Объявит ли Сталин на VII конгрессе Коминтерна политику единого фронта,
прекратит ли раскол в рабочем движении, преградит ли тем самым дорогу
фашизму? Другого пути нет. Пропагандистская машина работает против
Гитлера. И все же стратегия это или тактика?
После прошлогодней встречи со Сталиным Будягин написал в ЦК докладную
записку. Весь этот год он колебался, отправлять ее или не отправлять.
Разговор со Сталиным показал, что никаких результатов это не даст. И Ашхен
считает, что отправлять докладную нельзя.
Однако вступление в сентябре прошлого года СССР в Лигу наций после
выхода из нее Германии и Японии, подписание союзных договоров с Францией и
Чехословакией привели его к решению послать в ЦК свой доклад. На VII
конгрессе должна быть выработана политика единого фронта.
Иван Григорьевич снова просмотрел докладную. Он уже убрал из нее
некоторые резкости, которые привели бы Сталина в бешенство. Она и теперь
звучала резко, но критика была направлена в адрес Германской компартии. И
на то, что главная опасность для страны - германская, он тоже указал, хотя
понимал, как на это отреагирует Сталин.



14

К новому замужеству дочери профессор Марасевич отнесся с тем же
безразличием, как и к предыдущему: дети - взрослые люди, лучше понимают
время, чем он, старик, пусть живут как знают.
Зато Вадим пришел в ярость. Как? Выйти замуж за иностранца?! Уехать в
Париж?! Теперь в анкетах на вопрос "Есть ли родственники за границей?" он
должен будет писать: "Да, есть". И не какая-нибудь там нафталиновая тетя,
а родная сестра, сама уехала, вышла замуж, и за кого - за антисоветчика!
Ведь он антисоветчик, этот Шарль.
Уже были две реплики в "Известиях" по поводу его клеветнических
корреспонденции в парижской прессе. Теперь он сам уезжает, можно
представить, какие ушаты грязи будет выливать на Советскую страну ее
муженек. Ее муженек и его зятек... Да, да, его, Вадима Марасевича, зять,
муж его единственной сестры будет публиковать в парижской прессе злобные
антисоветские статьи. Ну и ну!
Еще в школе Вадим пытался перевоспитать сестру, негодовал по поводу ее
образа жизни: тряпичница, шляется по ресторанам. Потом примирился.
Наступили иные времена, сестра вписалась в новый пейзаж, уважения не
прибавилось, сосуществование стало возможным.
Их семья спаялась на удачах, все должны вносить свой вклад в копилку
семейного благополучия, приносить в дом невзгоды не принято, запрещено,
это было условием их жизни, слишком много тяжелого позади. А Вика это
условие нарушила, нанесла удар в спину, разрушила семью, разрушила его
судьбу, его будущее.
Отцу, конечно, ничего, его жизнь состоялась, его званий, окладов и
наград никто не отнимет.
А ему, Вадиму, каково придется? Ведь он так успешно начал. Статьи его с
удовольствием печатает любой журнал, он признан одним из самых
принципиальных критиков. Что теперь скажут Ермилов и Кирпотин, его
покровители? На съезде писателей он им помогал, носил на просмотр
стенограммы и Маршаку - докладчику по детской литературе, и Ставскому -
докладчику о литературной молодежи страны, и Кузьме Горбунову - докладчику
о работе издательств с начинающими писателями, даже был у Николая
Ивановича Бухарина, и у Карла Радека был, и не в качестве посыльного, а
как сотрудник редакционной комиссии: стенограмму можно править, но не
искажать смысл собственной речи. Владимир Владимирович Ермилов был очень
доволен его работой.
Теперь он вынужден будет объяснять, что сестра его - ресторанная шлюха,
спуталась с иностранцем, уехала за границу.
Он ходил по квартире и стонал, словно от зубной боли. Шлюха, шлюха,
чертова шлюха! Наконец не выдержал и ворвался к Вике в комнату.
- Прекрати истерику, - спокойно сказала Вика, - баба! При чем здесь ты?
Брат? Ну и что? Я не из семьи ушла. Я ушла от одного мужа к другому. Я
ушла от Архитектора. Пусть у него и спрашивают: почему он так плохо жил с
женой, что она ушла?
- Ты носишь не его, а нашу фамилию, - закричал Вадим, - почему ты с ним
не зарегистрировалась? Потому, что у него есть официальная жена, а ты не
жена, ты любовница, вот ты кто! Ты всего-навсего спала с ним. Ты
Марасевич, понятно?
- Я с Шарлем официально зарегистрировалась, взяла его фамилию, получила
официальное разрешение на выезд за границу. Чем я нарушила закон?
- Ты нарушила больше, чем закон, ты нарушила элементарный долг
советского гражданина. Высылка за границу - одна из высших мер наказания.
А ты уезжаешь по собственной воле. Позор!
- Ах, ах, - усмехнулась Вика, - какой ты сознательный, какой
правоверный, давно ли ты таким стал? Ведь ты трус, из трусости и служишь
этим хамам. Тебя все презирают. Называют убийцей, я сама слышала, убийцей
и холопом... Так что не беспокойся, тебе за меня ничего не будет. И
вообще, перестань читать мне нотации, надоело! Закрой дверь с той стороны!
Вадим вышел, хлопнув дверью. Дрянь! Проститутка! Сволочь! Если бы ее
посадили за связь с иностранцами, то ему было бы тоже несладко, но все же
лучше. Отбрехался, отговорился бы один раз - сестра в заключении или
выслана за то-то и то-то, и все! А теперь ее муженек будет напоминать о
себе каждую неделю.
Обладая ораторскими способностями, Вадим часто выступал. С лекциями, с
докладами, на собраниях и совещаниях, на редакционных и художественных
советах, много писал. Слово "настораживают" было его любимым словечком. Он
употреблял его по отношению к произведениям, разгрома которых ожидал, и,
когда такой разгром совершался, он принимал в нем законное участие. В
отношении же к произведениям, разгрома которых не ожидал, выражение
"настораживает" он употреблял, говоря о стилистических и композиционных
погрешностях, тусклости отдельных персонажей, скороговорках и так далее.
Если это произведение проходило благополучно, то голос Вадима вливался в
общий поток славословий, которые, безусловно, не исключают отдельных
дружеских и необидных критических замечаний. Если же произведение тоже
подвергалось разгрому, а такое случалось даже с вещами, ранее высочайше
одобренными, то Вадима опять же выручало спасительное слово
"настораживает".
Вадим умел очень ловко, _своими словами_ перефразировать предписанную
свыше официальную точку зрения. В отличие от начетчиков, тупых долдонов,
которые повторяли фразу за фразой, боясь отступиться даже в запятой, Вадим
пользовался изысканными оборотами речи, неожиданными цитатами давно
умерших, а следовательно, безопасных авторов, даже латынью. Это создавало
иллюзию собственной позиции, независимости суждений, мощной эрудиции. Он
прослыл человеком лояльным, но прогрессивным. За первое его ценило
литературное начальство, за второе - литературная интеллигенция.
К тому же простой, доступный, общительный человек Демократ. Этот стиль
Вадим усвоил еще в школе, когда приспосабливался к демократическому
поведению тогдашних комсомольцев, комсомольцев двадцатых годов; когда
старался избавиться от всех видимых признаков своего, так сказать,
буржуазного воспитания. Этот демократизм, этот простецкий стилек, рабочий,
пролетарский, пригодился ему сейчас в общении с долдонами, начетчиками,
гужеедами, которых он боялся, но с которыми держался запанибрата. При
встречах один на один он хвалил их малограмотные говенные статьи, чего,
однако, никогда не делал с трибуны. Но с трибуны никогда долдонов и не
ругал. Таким образом, сохраняя высокий интеллектуальный авторитет, Вадим
сохранял и доверие гужеедов.
В партию он не вступил. Беспартийный большевик - этого достаточно.
Нынче беспартийные большевики в гораздо большей цене, чем большевики
партийные - с тех спрос другой. Раньше принадлежность к партии давала
преимущества, сейчас наоборот - чистки, проверка партийных документов, все
под стеклянным колпаком. Будь он членом партии, он обязан был бы сообщить
в партийную организацию о том, что его сестра вышла замуж за иностранца и
уехала за границу. А будучи беспартийным, он никому не обязан об этом
докладывать. Он обязан указать это в анкете, но все анкеты уже заполнены.
Вне партии его положение было более свободным. В его кругу все понимают
любое иносказание, такие же циники, как и он, принимают условия, в которых
живут, пишут то, что требуется, выступают так, как надо выступать. И между
собой они говорили, как предписано говорить, восхищались тем, чем
полагалось восхищаться, осуждали то, что полагалось осудить. Восхищались
без энтузиазма, осуждали без негодования. Шуточками, прибауточками как бы
скрашивали, оправдывали, камуфлировали предстоящее участие в беспощадном
разгроме или, наоборот, в неумеренных восхвалениях. Что делать? Кусок
пирога даром не дают, надо отрабатывать.
Со временем Вадим и насчет Вики успокоился. Полгода как она уехала, а
никто ни о чем его не спрашивал. Парижские газеты в московских киосках не
продавались, и упражнялся ли ее муженек в пасквилях, Вадим не знал. Вика
домой не писала, все-таки понимает, что этого делать нельзя. Пришли за эти
полгода два письма с московским штемпелем отправления, значит, послала с
оказией. Письма были короткие: жива, здорова, отвечать просила через некую
Нелли Владимирову, сообщила ее телефон. Вадим категорически запретил отцу
отвечать.
- Кто такая Нелли Владимирова? - вопрошал он. - Где гарантия, что она
не понесет это письмо на Лубянку? Связь с заграницей, неужели ты не
понимаешь, чем может кончиться? Те, у кого есть родственники за границей,
это скрывают, а мы будем афишировать?
- Но, Вадим, - растерянно бормотал старик, - неужели я не могу
переписываться с собственной дочерью?
- Не можешь. Даже она это понимает, не" пишет на наш адрес, передает
через кого-то, знает, чем это чревато.
- Но, Вадим!
- Папа, смотри на вещи трезво. Она нас бросила, бросила навсегда. Из
Франции сюда не возвращаются, тех, кто уехал, мы обратно не принимаем. Она
захотела _той_ жизни, не пожелала думать, какой станет _наша_ жизнь здесь
из-за ее отъезда! Тебе придется теперь писать в анкетах: "Дочь уехала за
границу, живет во Франции". Конечно, ты знаменитость... Но
неприкосновенных теперь нет, запомни это. А я на идеологической работе,
там родственники уехавших за границу не нужны, там таким не доверяют. Я,
конечно, понимаю: ты считаешь меня эгоистом, думаю, мол, только о своей
карьере. Нет! Меня в данном случае прежде всего интересует этическая
сторона вопроса: она не посчиталась с нами, почему мы должны считаться с
ней? Самим фактом своего отъезда она поставила нас под удар, почему мы
должны расшаркиваться перед ней. Она ничем не рискует, мы рискуем всем.
Она нас вычеркнула из своей жизни, ее письмо - пустая формальность, она им
тешит свои так называемые родственные чувства... Ах, как же, папенька,
братец... Ах, мон шер, мон фрер, ведь французы это очень любят, еще Лев
Николаевич Толстой подметил... Помнишь, в "Войне и мире": "О, ma mere, ma
pauvre mere..." ["О, моя мать, моя бедная мать..." (фр.)] Все это
притворство... Вот так, отец, я на этом категорически настаиваю.
- Ну что ж, Вадим, поступим, как ты считаешь нужным, - согласился
Андрей Андреевич.
И все же профессор Марасевич позвонил Нелли Владимировой, заехал к ней
и передал Вике письмецо: он и Вадим живы, здоровы, все у них в порядке,
рад, что и у Вики тоже все хорошо.
- Только прошу вас, - сказал старик Нелли, - не обмолвитесь моему сыну,
что я послал это письмо. Он не в ладах с сестрой.
- Пожалуйста, - равнодушно ответила Нелли.


Профессор Марасевич не сообразил, что Вика подтвердит получение его
письма. "Папочка, дорогой, весточку твою получила..." Ответ ее попал в
руки Вадима.
- Ты можешь мне объяснить, что это значит?!
Отец мямлил: позвонил этой даме, просил всего лишь передать привет,
стоит ли создавать проблемы из пустяков...
- Поступай как хочешь, - холодно ответил Вадим, - но, если ты намерен
продолжать переписку, нам придется с тобой разъехаться.
- То есть как? - не понял профессор.
- Нам придется разменять эту квартиру. Я буду жить отдельно.
Такая угроза ошеломила старика. Он не мыслил, не представлял себя вне
этой, известной всей Москве квартиры. Конечно, сейчас, без Вики, дом стал
не тот, гостей стало меньше. Умер Сумбатов-Южин, умер Анатолий Васильевич
Луначарский, постарела Екатерина Васильевна Гельцер, и Качалов постарел, и
Игумнов Константин Николаевич, но звонят, вчера, например, Мейерхольд
звонил, поздравляют и с Новым годом, и с днем рождения, навещают, просят
совета. Театральной молодежи, правда, стало меньше, не жалует ее Вадим, но
она и раньше утомляла Андрея Андреевича. И из-за рубежа гости приезжали
реже; новых знакомств профессор не заводил, но старые друзья, оказавшись в
Москве, обязательно объявлялись, и он их принимал у себя. И вообще, он не
мыслит себя вне этого дома, одинокий, без жены, без дочери, а теперь он
лишается и сына, так надо понимать Вадима.
- Это очень жестоко с твоей стороны, - огорченно пробормотал Андрей
Андреевич.
- Суди меня, как хочешь, но не приведи Господь тебе узнать _на личном
опыте_, насколько я прав. У тебя старомодные понятия, это не ко времени,
понимаешь, не ко времени. Учти это.
- Хорошо, - согласился Андрей Андреевич, растерянный и испуганный
угрозами сына, - больше я писать Виктории не буду.
На этом кончили разговор и разошлись по своим комнатам.
А утром Вадима разбудил телефонный звонок... Черт побери! Так рано! Он
снял трубку, услышал незнакомый мужской казенный голос:
- Вадим Андреевич Марасевич? С вами говорят из Народного комиссариата
внутренних дел. Сегодня в двенадцать часов утра вам надлежит явиться по
адресу: Кузнецкий мост, 24, бюро пропусков, к товарищу Альтману. Поняли?
- Да, я понял, - сразу охрипшим голосом ответил Вадим.
- При себе иметь паспорт. Поняли?
- Понял, конечно.
В трубке раздались короткие гудки, и Вадим положил ее.
Так! Он знал, что рано или поздно этим кончится. Дрянь! Проститутка!
Шлюха! Здесь была шлюха, шлюхой будет и в Париже.
Черт! Почему он не сказал, что занят сегодня, у него заседание,
совещание, не может он быть, не может... И почему его вызывают по
телефону? Если он в чем-либо виноват, пусть вызовут официально, повесткой.
Он им не мальчик! Он член Союза писателей, в конце концов, не последний в
стране критик.
Впрочем, может быть, именно поэтому не вызвали повесткой. Хотят
предупредить, что переписка с Викой накладывает тень на него и на отца и
потому не следует ее вести. Вызвали неофициально из самых лучших
побуждений. А то, что голос хамский, так ведь звонил обыкновенный
исполнитель.
Да и что могут ему предъявить? Он с сестрой давно порвал, еще до ее
отъезда в Париж. Он в прошлом комсомолец, она ресторанная девица. Они даже
не разговаривали друг с другом последние три года. А отец? Что взять со
старика, семейные предрассудки, дочь, видите ли.
О Боже, Боже... А вдруг его не выпустят оттуда?! Впрочем, нет; при
аресте предъявляют ордер. И все же это учреждение внушало ему ужас. Страх,
в котором он рос в детстве, который, казалось, преодолел, вступив в
комсомол, снова обуял его, хотя таким устойчивым казалось его теперешнее
положение. Став одним из самых ортодоксальных критиков, став, в сущности,
"интеллигентной дубинкой" в руках твердолобых, он может ничего не бояться
- он нужен своей стране! Да, именно такие, как он, нужны государству, и
там, куда его вызывают, должны это понимать.
Он стоял перед зеркалом, завязывал галстук. Черт! Руки трясутся. Конец
галстука никак не попадал в петлю. А до двенадцати оставалось мало
времени.
Ну как отец решился на такую глупость - позвонить какой-то Нелли
Владимировой, может быть, она стукачка, подсадная утка, ведь он
предупреждал отца, ведь отец, несмотря на свое высокое положение,
по-прежнему всего боится. Его высокопоставленных пациентов сажают,
высылают, и все его коллеги, все эти профессора и знаменитости дрожат от
страха. А его, Вадима, коллеги? Строят из себя властителей дум и тоже
дрожат от страха. Боятся собственной тени. Если с ним что-либо случится,
их как ветром сдунет, не останется ни одного, еще будут негодовать,
возмущаться. Как это они "проглядели"? Он хорошо знает их самоуверенные
улыбочки, апломб, за которым ничего не стоит.
А не посоветоваться ли с Юркой Шароком?
Они, правда, давно не виделись. Но ведь они друзья, друзья детства,
девять лет почти просидели за одной партой. И потом встречались... Сколько
раз Юра бывал здесь, у них в доме, по его, Вадима, звонкам ходил в театры.
Ведь, в сущности, их двое осталось от школьной компании.
Юрка обязан помочь. Пусть там все объяснит. Возможно, этот Альтман и не
подозревает, что Вадим не только сын знаменитого профессора Марасевича,
консультанта кремлевской больницы, но и сам известный критик. И главное,
Юрка подтвердит, что Вадим твердо стоит на позициях Советской власти.
Да, надо позвонить Юре, посоветоваться, заговорить об этом как бы между
прочим, сохраняя достоинство. Кстати, и у Юры есть основания беспокоиться.
Между ним и Викой что-то было, это факт. Как-то, придя домой, он зашел в
комнату Вики, там сидел Юра, и по их лицам Вадим все понял. А до этого у
Нины на встрече Нового года где-то в коридоре Юра и Вика тискались. Нина
даже скандал устроила. В общем, Юра должен ему помочь, не может не помочь.
Он набрал Юрин номер, услышал в трубке глухой плебейский голос, голос
его отца, портного. Черт возьми, он даже не знает его имени-отчества.
- Нет дома, не знаю, когда будет.
И повесил трубку.
Да... А служебного телефона Юры он не знает. К тому же о таких вещах по
телефону не говорят. Как же быть?
Что за человек этот Альтман? Молодой, старый? Интеллигент, хам?
Вообще-то Альтман - фамилия интеллигентная.
Натан Альтман - художник, известный своей серией