сией, мы должны найти у Панкратова _преднамеренность_. Только при
наличии _умысла_...
- Не виляй!
- О себе скажи, о своей роли!
- Итак, хотел ли Панкратов нанести вред делу партии? Я думаю, что
сознательного намерения не было.
- Примиренец! Замазывает!
- Товарищ Янсон, - сказал Баулин, - вас просят рассказать о собственной
роли в случившемся.
- Никакой моей роли нет. Я газету не выпускал и санкции на ее выпуск не
давал. Доцент Азизян обратился не ко мне, а к вам.
- А почему вы не сняли газету? - спросил Баулин.
- Наверное, вы ее увидели первым.
- А почему вы не увидели? Вам ближе, кажется?
Янсон пожал плечами.
- Если вы придаете этому значение...
- Достаточно! Хватит!
Янсон постоял, опять пожал плечами и пошел на свое место.
Баулин не вышел на трибуну, говорил из-за стола президиума. Повесил
только пиджак на спинку стула, остался в косоворотке. Он уже не улыбался,
не усмехался, рубил категорическими фразами:
- Панкратов рассчитывал на безнаказанность. Рассчитывал на высоких
покровителей. Был уверен, что партийная организация спасует перед их
именами. Но для партийной организации дело партии, чистота партийной линии
выше любого имени, любого авторитета...
Он выдержал паузу, рассчитанную на аплодисменты. В двух-трех местах
раздались недружные хлопки, и Баулин, делая вид, что не дает себе
аплодировать, продолжал:
- Стыдно смотреть на комсомольцев Руночкина, Позднякову, Полужан,
Ковалева. И это без пяти минут инженеры, советские специалисты. Вот каких
беззубых, политически беспомощных людей воспитал товарищ Янсон. Вот почему
они так легко становятся игрушкой в руках классового врага. Вот в чем мы
обвиняем Янсона. Вы, Янсон, создали почву, благодатную для Панкратовых...
Даже здесь вы пытаетесь его выгородить. И это _настораживает_.



5

Юра требовал, чтобы Лена сохраняла их отношения в тайне: он любит ее,
она любит его - больше ничего им не нужно. Именно поэтому он избегает ее
родителей, ее дома, ее знакомых. Лена уступала, боясь задеть его
самолюбие.
Отец не разрешал ему приводить в дом девушек, но дочь народного
комиссара - шутка сказать! _Такой_ у Юрия не было. Старики относились к
Лене сдержанно: ходит к Юрию девушка, и ладно, дело молодое, сойдутся
характерами - поженятся, не сойдутся - разойдутся. В этом смысле они
держались на уровне века. А если поженятся, то должна будет почитать
свекра и свекровь: хоть и наркомовская дочь, а пусть спасибо скажет, на
таких, кто до свадьбы ложится в постель, не больно-то женятся.
Но Лена эту сдержанность расценивала как проявление достоинства.
Родители Юры тоже казались ей необыкновенными. Отец - красивый,
представительный мастер, мать - богомольная старуха, патриархальный уклад
жизни - совсем другой мир, народный, простой, настоящий.
Иногда они обсуждали письма Владимира с Беломорканала, письма
заключенного уголовника, с "дорогим папашей", "дорогой мамашей", "дорогим
родным братом Юрием", со слезливой тюремной поэзией о загубленной
мальчишеской доле, о мечте "пташкой легкой полететь". Юра морщился, видно,
стесняясь Лены, а ее умиляли хмурое внимание отца, грустная озабоченность
матери, стойкость, с какой Юра переносил эту сложность своей биографии.
Ей нравилось все: их непритязательная пища, то, как отец оттирает от
мела руки, стряхивает с пиджака нитки, садится за стол со степенностью
рабочего человека, для которого обод в кругу семьи - награда за тяжелый
труд, нравилось, что именно ему мать кладет первый кусок - он кормилец,
второй кусок - Юре, он мужчина, работник, третий - Лене, она гостья, а уж
что останется - ей, матери, она при кухне, всегда будет сыта. _Семья_,
спаянная, дружная, не похожая на ее семью, где каждый жил своей жизнью и
где неделями не видели друг друга.
Иногда она ходила с Юрой в "Метрополь" послушать Скоморовского, в
"Гранд-отель" - Цфасмана. Лена отстояла свое право тратить деньги наравне
с ним, она работает, получает зарплату, не принимать ее доли не
по-товарищески. Юра снисходительно согласился. Ему льстило, что такая
красавица тратится на него, льстила предупредительность официантов. За
соседними столиками сидели красивые женщины и хорошо одетые мужчины, играл
джаз, в "Метрополе" тушили свет, разноцветные прожекторы освещали в
середине зала фонтан, вокруг которого танцевали. Юра улыбался Лене, сжимал
ее руку, ему правилось, что все обращают на них внимание.
Она уходила от него поздно ночью, разреши он, не уходила бы совсем.
Ворота запирались на ночь, она звонила, выходил заспанный дворник, каждый
раз подозрительно оглядывал ее, она совала ему рубль и выбегала на улицу.
Каблучки ее гулко постукивали по тротуару ночного Арбата. Дома опять
отметят ее поздний приход, обо всем догадываются, но ни о чем не
спрашивают. Отец не любит Юру, говорит о нем насмешливо, даже
презрительно. В конце концов, это его личное дело. Она привязана к семье,
но, если понадобится, уйдет из дома, не задумываясь.


В начале декабря Юру вызвали в Наркомюст. В отделе кадров, в большой
комнате со многими столами, за которыми, однако, никто не сидел, его
приняла средних лет женщина, рыжеватая, узкогрудая, с мелкими подвижными
чертами лица. Она назвалась Мальковой. Показала Юре на стул против своего
стола.
- Кончаете институт, товарищ Шарок, предстоит распределение, хотелось
бы поближе познакомиться. Расскажите о себе.
Чтобы его не взяли в органы суда и прокуратуры, Юре следовало предстать
перед Мальковой в неблагоприятном свете. Но действовали инерция
самосохранения, годами выработанное правило выглядеть безупречным, ни в
чем не запятнанным, скрывать все, что может скомпрометировать. Юра
рассказал о себе так, как рассказывал всегда: сын рабочего швейной
фабрики, сам в прошлом токарь, комсомолец, взысканий не имеет. Есть и
сложность - брат судим за воровство. Упоминание об этой сложности, как ему
казалось, придало только искренность его рассказу.
Малькова внимательно слушала, курила, потом, потушив окурок о дно
пепельницы, спросила:
- Как же вы, комсомолец, упустили брата?
- Когда его посадили, мне было шестнадцать лет.
- В революцию шестнадцатилетние командовали полками.
Малькова сказала это так, будто сама командовала полком в шестнадцать
лет. Может, и командовала?! Держится, как солдат, худющая, в кожаной
куртке, с папиросой в зубах... Ну и что же! Все, что ли, должны
командовать? Полков не хватит! И от этой рыжей воблы зависит, пошлют ли
его на завод или загонят куда-нибудь к черту на кулички. В институте
поговаривают, что весь выпуск распределяют в Западную и Восточную Сибирь.
Юра улыбнулся.
- Брат намного старше меня, как я мог на него влиять?
Малькова просмотрела бумаги на столе, достала нужную.
- Главхимпром затребовал вас на хозяйственно-юридическую работу. Чем
это вызвано?
- До института я работал на химическом заводе, им нужен юрист. Связи с
заводом я не терял, вот они и запросили.
Малькова нахмурилась.
- Все хотят остаться в Москве. А кто будет работать на периферии? В
органах суда и прокуратуры?
Медленно, обдумывая каждое слово, Юра сказал:
- Для работы в органах суда и прокуратуры нужно доверие, нужна
безупречная репутация. Когда брат - заключенный, этого доверия может не
быть.
- Для работы в органах суда и прокуратуры надо быть прежде всего
настоящим советским человеком, - наставительно произнесла Малькова, -
разве история с братом этому мешает?
- Но вы сами спросили: почему я упустил брата? Кроме того, я думаю, что
и в промышленности нужны грамотные юристы.
Вставая, Малькова сказала:
- Я доложу ваше дело начальнику главка, а потом комиссия по
распределению все решит.
Юра тоже встал.
- Я готов работать там, куда меня пошлют.
- Еще бы, - усмехнулась Малькова, - вы получали стипендию, ее надо
отработать.
- Безусловно, я хочу остаться в Москве, - внушительно сказал Шарок, -
здесь мои отец и мать, люди пожилые, больные, а я, по существу,
единственный сын. Но это, - он показал на бумагу, лежащую на столе, -
инициатива завода. Им нужен юрист, знающий химическое производство.
- У всех, кто хочет остаться в Москве, находятся веские доводы, -
сказала Малькова, - и у всех вот такие солидные Запросы.
Она помолчала, потом неожиданно добавила:
- А вот партийная организация института рекомендует вас на другую
работу. Между прочим, тоже в Москве.
- Мне об этом ничего не известно... А где именно?
Она уклончиво ответила:
- Есть вакансии... В прокуратуре, например. Но вы ведь предпочитаете
завод?
- Да, я предпочитаю завод. Там я работал, вырос, оттуда меня послали
учиться. Заводу я обязан очень многим.
Достоинство, с которым Юра это произнес, смягчило Малькову.
- Мы учтем и ваше желание, и запрос Главхимпрома. В общем, комиссия
вынесет свое решение.


От такой бабы зависит его судьба! Сама небось только явилась из
какого-нибудь Орехова-Зуева, а его, коренного москвича, готова заслать,
куда Макар телят не гонял. Правильно говорит отец: "Понаехала в Москву
деревня, куда, спрашивается, городским деваться?" Еще подначивает: вас
рекомендуют для работы в Москве, в прокуратуре. Врет, наверно... А может,
и не врет... У него жилплощадь в Москве, а это они учитывают...
Даже если его действительно рекомендовали, то это еще не значит, что
возьмут. Спросят; почему брат - уголовник? В настоящей рабочей,
пролетарской семье не должно быть уголовников! Значит, семья не та, с
червоточинкой семья-то. Разве нет других, проверенных, _своих_?!
Созданный его мальчишеским воображением романтический образ
независимого адвоката потускнел со временем. Практика в судах показала
обратную сторону медали. Он видел знаменитых адвокатов не только в их
блистательных выступлениях, но и в суетне, грызне, погоне за гонораром,
видел, как заискивают они перед секретаршами в суде, как за пятерку
вдалбливают в юридических консультациях советы бестолковым старухам, знал
цену их роскошным домашним кабинетам, после ухода клиентов превращаемым в
столовые и спальни. И все же только эта жизнь его привлекала.
Но странное дело! Мысль, что в _инстанциях_ откажутся от него,
задевала: им опять пренебрегут. _Своим_ уготованы высокие должности, а он,
послушный исполнитель, будет выполнять черную работу. В лучшем случае, ему
бросят подачку, отпустят на завод, в _юрисконсулы_, как презрительно
выразился Будягин.
О вызове в Наркомат Шарок никому не рассказал. Но от Лены не
ускользнула его обеспокоенность.
Они сидели в театре, сумели наконец попасть на "Негра".
- Чем ты озабочен?
Она смотрела на него своим глубоким, любящим взглядом.
Он улыбнулся, скосил глаза на соседей: не мешай.
Дома, лежа на его руке, она снова спросила, что его тревожит. Он
ответил, что ничего особенного, просто осложняется отзыв его на завод.
- Если хочешь, я поговорю с папой, - предложила Лена.
- Иван Григорьевич сделал все, что мог.
Она не настаивала, понимала, что отец не сделает больше того, что
сделал.
- Вчера к нам приходил Саша, жалко его, - сказала Лена.
- А что такое?
- Ты разве не знаешь? Его исключили из комсомола я института.
Он приподнялся на локте.
- Первый раз слышу.
- Ты не видел его?
- Давно не видел.
Юра говорил неправду, видел Сашу совсем недавно, но тот ничего ему не
сказал. И Юра не хотел говорить этого Лене.
- Из-за этой истории, из-за преподавателя по учету?
- Да. И потом из-за стенгазеты.
- А что он написал в стенгазете?
- Стихи какие-то.
- Разве он пишет стихи?
- Написал или поместил чьи-то. Он торопился, толком ничего не рассказал
и ушел. Жалко его очень.
Саша Панкратов исключен! Так верил человек, а его тряханули! Активист,
твердокаменный, несгибаемый - теперь и он загремел. Даже Будягин не помог.
Дядя, Рязанов, знаменитый человек! Страшновато. Уж если Сашку...
Кто же поможет ему, Шароку, если с ним что-нибудь случится? Отец -
портной? Брат - уголовник? Он не лезет во все дырки, как Сашка, и все
же... Зря он отказался от прокуратуры, там бы его никто не тронул, там бы
он сам тронул кого угодно, уж у него бы никто не вывернулся...


На другой день Юра в воротах столкнулся с Сашей.
- Привет!
- Здравствуй!
- Я слыхал, у тебя неприятности в институте?
- От кого слыхал?
- Видел Лену.
- Все уладилось, - хмуро ответил Саша.
- Да? Ну, прекрасно, - Шарок не скрывал усмешки. - Быстро тебе удалось
восстановиться.
- Удалось. Бывай!



6

"Все уладилось". Так же, как Юре, Саша отвечал всем, не хотел, чтобы
хоть какие-то слухи дошли до мамы.
Приказ Глинской вывесили на следующий день после заседания бюро. Саша,
как "организатор антипартийных выступлений", исключался из института,
Руночкину, Полужан и Поздняковой объявляли выговоры, Ковалеву ставилось на
вид.
Закрутилась машина, искали документы, готовили справки. Лозгачев, уже
назначенный вместо Янсона деканом, быстро и даже предупредительно оформил
Сашину зачетную книжку, его гладкое лицо как бы говорило: лично я против
тебя ничего не имею, так сложились обстоятельства, ну, если тебя
восстановят, буду искренне рад.
В группе Саша попрощался со всеми, только Ковалеву не подал руки.
- С гадами не знаюсь.
Руночкин подтвердил, что Ковалев действительно гад и все вообще гады.
Он никого не боялся, маленький кособокий Руночкин.
Прозвенел звонок. Коридор опустел. До Саши уже никому не было дела.
Документы получены, остается поставить печать и уйти.
Криворучко еще работал заместителем директора по хозяйственной части.
Прикладывая печать, он вполголоса сказал:
- Стандартные справки на декабрь отправлены в карточное бюро.
- Спасибо, - ответил Саша. Справки отправляются позже, просто
Криворучко хочет выдать ему продуктовые карточки. А мог бы и не выдать.
Теперь до конца декабря мама ни о чем не догадается. А к тому времени
его восстановят.


Из одного учреждения в другое, томительное ожидание приема, тягостные
объяснения, недоверчивые лица, неискренние обещания разобраться.
Разбираться никто не хотел - отменить исключение значило взять на себя
ответственность, кому это надо!
В райкоме его делом занималась некая Зайцева, миловидная молодая
женщина. Саша знал, что она хорошо играет в баскетбол, хотя и невысока
ростом. Она выслушала Сашу, задала несколько вопросов, показавшихся Саше
малозначительными, они касались почему-то Криворучко, посоветовала
раздобыть характеристику с завода, на котором он раньше работал,
предупредила, что дело будет разбираться на заседании бюро райкома партии
и комсомола.
Подъезжая к заводу, Саша вспомнил ранние вставания, свежесть утренней
улицы, поток людей, вливающийся через проходную, холодную пустоту
утреннего цеха. Техникой он никогда не увлекался, но работать на заводе
хотел, его привлекало само слово "пролетарий", принадлежность к великому
революционному классу. Начало жизни, поэтичное и незабываемое.
В первый же день его послали на срочную погрузку вагонов. Он мог
отказаться, Юрка Шарок, например, отказался, и его отправили в
механический, учеником к фрезеровщику. А Саша пошел, о нем забыли, и он не
напоминал: кому-то надо грузить вагоны. Жизнь казалась тогда нескончаемой,
все впереди, все еще придет. В брезентовой куртке и брезентовых рукавицах,
под дождем и снегом, в жару и мороз он разгружал и нагружал вагоны на
открытой площадке товарного двора, делал то, что нужно стране. Презирал
чистенького Юрку, устроившегося в теплом светлом цехе.
Всей бригадой они вваливались в столовую, их сторонились - их куртки и
телогрейки были испачканы краской, мелом, алебастром, углем. Они шумели,
матерились. Саша помнил бывшего комдива Морозова, тихого человека,
вышедшего из партии по несогласию с НЭПом и потом спившегося. Помнил
Аверкиева, их бригадира, тоже спившегося - от него ушла жена, - и еще
нескольких таких, сошедших с круга людей. Они не гнались за деньгами,
заработал на четвертинку - и ладно, от сдельной работы отлынивали,
препирались с нарядчиком и десятником, выторговывали работу полегче,
предпочитали повременку, а еще лучше _урок_, определенное задание,
выполнив которое, можно уйти. Тогда они работали быстро, выкладывались, но
только для того, чтобы пораньше смыться. Саша не считал их настоящими
рабочими, но привлекало в них что-то трогательное и человеческое - люди с
неустроенной судьбой. Хитря при получении наряда, они никогда не ловчили
между собой, ничего не перекладывали на товарища. И, хотя Саша не
участвовал в выпивках, не рассказывал казарменных анекдотов, не состязался
в похабных прибаутках, они относились к нему хорошо.
Эту сборную, сбродную, _бросовую_ бригаду посылали обычно на случайные
работы, но иногда и на главную - погрузку в вагоны готовой продукции,
барабанов с краской. Случалось, долго не подавали порожняка, барабаны с
краской высокими штабелями скапливались на товарном дворе, потом вдруг
приходили вагоны, состав за составом, и тогда на погрузку направлялись все
бригады, в том числе и аверкиевская, в которой работал Саша.
Барабан с краской весил восемьдесят килограммов. По сходням его
вкатывали в вагон и ставили: первый ряд, на него второй, на второй третий.
Сходни стояли круто, надо было с разбегу вкатить по ним барабан, в вагоне
развернуть и поставить впритирку с другими, чтобы разместилось положенное
количество. Восемь часов, не разгибая спины, катать цилиндры по
восемьдесят килограммов каждый, взбираться с ними по крутым сходням,ставить на попа - тяжелая работа. И надо торопиться, вслед за тобой бежит
товарищ, он не может дожидаться на крутых сходнях, тоже берет их с
разбегу, и если ты лишнюю секунду ковыряешься со своим барабаном, то
задерживаешь всю цепочку, нарушаешь ритм. Саше первое время не удавалось
сразу ставить барабан в точно положенное место. Потом ему показали: надо
взяться обеими руками за основание цилиндра, рывком поднять его,
развернуть на ребре и поставить. И, как только Саше это показали, он уже
никого не задерживал.
Обычно на краске работали две главные бригады: первая - татары,
приехавшие на заработки из-под Ульяновска, вторая - русские,
профессиональные грузчики, стремившиеся заработать, погрузка краски
оплачивалась хорошо.
Как-то на наряде десятник Малов сказал:
- Аверкиев, выдели одного в первую бригаду, у них человек заболел.
- Сходи, - обратился Аверкиев к татарину Гайнуллину.
- Не пойду, - ответил Гайнуллин.
- Лившиц!
Лившиц, здоровенный низколобый одесский еврей, отшутился:
- Мне к ним нельзя, они свинину не едят.
И тогда Малов сказал:
- Мне ваши дебаты слушать некогда. Не выделите, сам назначу.
Малов был решительный человек, демобилизованный комвзвода, похожий на
борца, сам бывший грузчик, сумевший подчинить себе даже отпетую
аверкиевскую бригаду.
- Назначай, - ответил Аверкиев.
Взгляд Малова остановился на Саше.
- Панкратов, пойдешь в первую!
Малов недолюбливал Сашу. Может быть, ему не нравились образованные
грузчики. Саша здесь считался самым образованным - кончил девятилетку. И
сейчас Малов смотрел на Сашу полувопросительно, полупрезрительно, ожидая,
что тот тоже откажется. Но Саша сказал:
- Хорошо, я пойду.
- Лезешь во все дырки, - недовольно заметил Аверкиев.
Татары не катали барабаны, а носили их на спине. Бегом-бегом по
мосткам, потом по сходням, в вагон и сразу ставили на место. Так быстрее,
но это совсем другая, невыносимая работа: бежать с круглым
восьмидесятикилограммовым цилиндром на спине по шатким мосткам, по крутым
сходням, сбрасывать его так, чтобы он не отдавил ноги и стал точно на
место, бежать весь день именно за тем человеком, за которым ты начал
смену. Кажется, что барабан скатится сейчас со спины, увлечет тебя за
собой, ты рухнешь, но остановиться нельзя даже на секунду, слышишь за
собой бег следующего, его тяжелое дыхание, запах пота, и, если
остановишься, он наскочит на тебя. И ты тянешь изо всех сил, берешь трап с
разбегу, вбегаешь в вагон, сваливаешь барабан и бежишь обратно, чтобы не
отстать от опытных, сильных грузчиков, не дающих пощады никому, а тебе,
чужаку, особенно.
Гудок на обед! Саша упал возле штабеля. Красные круги поплыли перед
глазами, монотонный гул разламывал голову.
Саша то задремывал, то пробуждался. И, когда пробуждался, думал только
о той минуте, когда надо будет подняться, встать в затылок здоровому
рыжему татарину, за которым ходил утром, и снова с барабаном на спине
бежать по шаткому трапу. Знал, что не сумеет отработать еще четыре часа,
упадет, растянется на мостках.
Он мог пойти в контору, заявить, что его прислали сюда получить
квалификацию, а не таскать на спине восьмидесятикилограммовые барабаны,
его прислали но броне в цех, на производство. К чертовой матери!
Добровольно вызвался на срочную работу, а его маринуют в грузчиках...
Может, конечно, это сделать. Но он знал: как только раздастся гудок, он
встанет в затылок рыжему татарину, подставит спину и понесет барабан в
вагон.
Из столовой возвращались рабочие, значит, скоро конец перерыва. Усилием
воли Саша подтянулся, сел, задвигал руками, ногами, головой. Все болело,
все казалось чужим.
Его окликнули, он поднял голову, перед ним стояли бригадир Аверкиев и
грузчик Морозов, бывший комдив. Видно, выпили за обедом, одутловатое лицо
Аверкиева стало совсем красным, голубые глаза Морозова казались еще более
голубыми, светлыми и мечтательными.
- Жуй! - Аверкиев бросил ему на колени кусок хлеба и шматок корейки.
- Спасибо.
- Барабан на всю спину клади, - сказал Аверкиев, - на весь хребет,
понял?! А ну, киньте!
Он выгнул спину, забросил руки назад, Морозов и Саша положили ему на
спину барабан. Барабан ровно лежал на всей спине.
- А ты вот как!
Аверкиев повел корпусом, барабан передвинулся на плечи, он перехватил
его спереди руками.
- На плечах носишь, неправильно, на хребте таскай. Пробуй!
Саша встал, выгнул спину. Аверкиев и Морозов положили на него барабан.
- Куда плечи опускаешь?! - закричал Аверкиев.
Саша приподнял плечи, барабан коснулся спины всеми точками,
распределился равномерно.
- Так и таскай! Навязался и таскай!
Теперь Саша чувствовал себя устойчивее, барабан не сползал со спины. Но
его тяжесть по-прежнему давила, ноги подкашивались. Когда бежал обратно,
спина уже не разгибалась. Как он выдержал вторые полсмены, он не знал, как
добрался домой, не помнил, свалился на кровать в проспал до утра.
А утром Малов сказал:
- Поработай еще пару дней в первой, потом переведу.
Он проработал на краске две недели, научился таскать барабаны. Татары
привыкли к нему, он привык к ним, даже писал им заявления в сельсовет
относительно налога.
В старую бригаду он тоже не вернулся, его послали в гараж, грузчиком на
грузовую машину.
- Будешь учиться на шофера, - сказал Малов. И было непонятно, хочет он
обрадовать Сашу или хочет избавиться от него.
Саша работал в гараже, выучился на шофера, ездил на машине. Но сейчас,
подъезжая к заводу, почему-то вспоминал, именно как работал грузчиком. Это
были первые и самые запомнившиеся месяцы его заводской жизни.
Кого он там встретит? Наверно, никого нет из старых ребят. А может, и
есть, не так много прошло времени, всего четыре года.
Старую деревянную проходную снесли, на новом месте построили каменную,
большую. И ворота поставили на новом месте, тоже каменные, широкие.
Фасадом на площадь стояло новое здание заводоуправления. За высоким
каменным забором высились новые корпуса. Площадь заасфальтировали, на ней
появились магазины, ларьки, павильоны. Завод работал, рос, обстраивался.
Это и есть то настоящее, чем живет страна, чем должен жить и он, несмотря
ни на что!
Секретарем партийной организации оказался Малов. Не совсем приятная
неожиданность! По-прежнему похожий на борца, лысоватый, уже не такой
краснощекий, каким выглядел на товарном дворе, когда распоряжался
грузчиками, похудевший, усталый, желтоватый. За большим письменным столом
он сидел так же, как когда-то сидел на подоконнике, подписывая рабочие
карточки, боком как-то, с края стола. Он сразу узнал Сашу. И так, будто не
было этих четырех лет и Саша по-прежнему работает на заводе, спросил:
- А, Панкратов... Что у тебя?
Саша изложил свое дело.
- Ладно, - сказал Малов, - я буду на бюро, скажу...
И этот уклоняется, не хочет давать характеристику...
- Зайцева просила принести письменную характеристику...
- Бумажка ей нужна, - проворчал Малов, - ладно, напишу. Напомни, где ты
работал, какие нагрузки нес.
Он записал перечисленные Сашей нагрузки, потом поднял глаза, насмешливо
спросил:
- Влип наконец?
- Почему "наконец"?
- К тому шло. Ладно. Погуляй часок, сочиню характеристику.
- Я бы хотел пройти на завод, повидать ребят...
Центральная часть завода осталась прежней, новые корпуса строились в
стороне. Первый, второй, третий цеха, механический, котельная, вот и
гараж... На яме черный директорский "форд", у верстака Сергей Васильевич,
директорский шофер. Он тоже узнал Сашу.
- На завод вернулся?
- По делу пришел.
Сергей Васильевич носил черный кожаный костюм, пыжиковую шапку и
фетровые валенки с галошами, плотный, важный, независимый, еще из
дореволюционных шоферов, приближенное к директору лицо.
Удивительно, как многое забылось и вспомнилось только сейчас, когда он
пришел сюда и снова увидел цеха, проезды, услышал звуки завода. Все тогда
было просто и ясно - работай, получай зарплату, выполняй комсомольские
поручения. Он не помнил случая, чтобы кому-нибудь шили политическое дело,
здесь давали продукцию, строили завод. А может быть, и здесь теперь
по-другому?! Интересно, какую характеристику даст ему Малов?
Характеристику Малов дал такую; "Дана Панкратову А.П. в том, что он
работал на заводе с 1928 по 1930 годы в качестве грузчика, затем шофера. К
работе относился добросовестно, данные ему поручения выполнял. Участвовал
в общественной работе в качестве секретаря ячейки ВЛКСМ транспортного
цеха. Взысканий не имел".
- Буду на бюро, добавлю что надо, - пообещал Малов.



7

Возвратившись с завода, Саша увидел в дырочках почтового ящика синий
конверт. Письмо от отца, его почерк. Никогда эти письма не приносили
радости. Отец просил выслать технологические справочники. "Они лежат на
нижней полке шкафа, ты, наверно, знаешь, где нижняя полка. Я бы не посмел
обременять тебя такой просьбой, но больше мне просить некого. А ехать за
ними в Москву... Мой приезд никому не доставит удовольствия".
Это был голос отца, так он всегда разговаривал. Когда мама спрашивала:
"Будешь обедать?" - он отвечал: "Могу не обедать". - "Ты идешь на
заседание?" - "Я иду танцевать..." Глуховатый, он не дослышивал, думал,
что говорят про него, ругался. Ругался, не получив яблока утром или стакан
простокваши на ночь. Мать немела от страха, едва заслышав его шаги в
коридоре, он возвращался с работы, уже заранее недовольный домом, женой,
сыном, готовый сделать замечание, выговор, учинить скандал.
Мама не боялась его, только когда ревновала. Сашино сердце изнывало от
того, что творилось тогда в доме: криков, хлопанья дверьми, от злого,
кроличьего выражения маминого лица, ее плача.
Отец уже шесть лет не жил с ними. А она по-прежнему боялась его даже на
расстоянии. И сейчас при виде письма у нее снова на лице появилось
знакомое и тягостное выражение тревоги и страха.
- От папы?
- Просит прислать справочники.
С тем же испуганным лицом Софья Александровна взяла письмо, и выражение
испуга не исчезло, пока она его не прочитала.
Сашу больше всего страшила мысль о том, что будет с мамой, когда она
все узнает. И он вел себя так, чтобы она ничего не узнала. Уходил из дома,
делая, вид, что едет в институт. Декабрьскую стипендию заработал,
разгружая вагоны на Киевской-товарной. Когда некуда было деваться, шел к
Нине Ивановой.
Она дала ему ключ от квартиры, и по утрам он там читал или занимался.
Потом из школы приходила Варя, младшая сестра Нины, в темном пальто, в
крошечных туфельках, платок она снимала по дороге, прямые черные волосы
спускались на воротник. Она садилась на кровать, перекидывала ногу на
ногу, вытягивала пухлые губы, сдувая челку со лба, и смотрела Саше в глаза
тем взглядом, каким красивые девочки смущают мальчиков.
Стол под облупившейся клеенкой делил комнату на две половины: половину
Нины с книгами и тетрадями, разбросанными на столе, со стоптанными
домашними туфлями под кроватью, и половину Вари с яркой косынкой на
подушке, патефоном на подоконнике и бронзовым атлетом с лампочкой в
вытянутой мускулистой руке.
- За что тебя из института выгнали?
- Восстановят.
- Я бы их всех самих исключила, у нас в школе тоже есть такие сволочи,
только и смотрят, кого бы угробить. Вчера у нас было классное, Лякин
говорит: "Иванова пишет шпаргалки на коленках". Я ноги вытянула и
спрашиваю: "Где шпаргалка?"
Она вытянула ноги, показывая, как сделала это в классе.
- А Кузя, математик, покраснел, как помидор: прекратите, Иванова! А я
при чем? Ведь это Лякин. В прошлом году хулиганил, отнимал у девчонок
портфели, а теперь в учкоме. Сам скатывает, а на других ябедничает.
Терпеть не могу таких.
- Как же ты делаешь шпаргалки?
- Очень просто, - она похлопала по коленкам, обтянутым нитяными
чулками, - напишу чернильным карандашом и скатываю.
- А без шпаргалки не можешь?
- Могу, но не хочу.
Она смотрела на него с вызовом, этакая козявка, сидит с открытыми
коленками. Саше было смешно, но он старался быть серьезным, знал, сколько
хлопот доставляет Варя сестре.
Девочки выросли без отца, потом умерла и мать. Саша помнил заседание
бюро - они обсуждали, как помочь Нине воспитать сестру, выхлопотали
пенсию, утвердили Нину платным вожатым. Потом окончили школу, разошлись, и
вспомнил он о Варе, увидев ее уже в подворотне с такими же, как она,
подростками.
- Ты комсомолка?
- А зачем?
- Лучше в подворотне стоять?
- Мне нравится.
- Дома не ночуешь.
- Ха-ха! Один раз заночевала у подруги на даче, боялась на станцию
идти. Нинка бы тоже ночью не пошла. Она еще большая трусиха, чем я, во сто
раз. Выходила бы за своего Макса, ничего не умеет, а Максу ничего и не
надо, будут ходить в столовую.
- Тебе не рано давать такие советы?
- Пусть не лезет и в мои дела. Шумит, а толку чуть.
- Кем ты хочешь быть?
Вместо ответа она запела высоким детским голоском:

Цветок душистых прерий,
Твой смех нежней свирели,
Твои глаза, как небо голубое
Родных степей отважного ковбоя...

В коридоре раздался звонок.
- Нинка пришла, - не двигаясь с места, объявила Варя, - опять ключи
забыла.
- Откуда ты знаешь, что она?
- Я знаю, как каждый жилец звонит.
Вошла Нина, увидела Варю на кровати в позе, которую сочла неприличной,
увидела ее открытые колени, и началось:
- На уме мальчики, лак для ногтей, губная помада морковного цвета,
разбирается. Часами сидит перед зеркалом и загибает ресницы кухонным
ножом.
- Ножом? - удивился Саша.
- Или висит на телефоне, только и слышишь: крепжоржет, вельвет, красное
маркизетовое, голубое шелковое... Я пять лет носила одну кофточку, каждый
день ее стирала и до сих пор не знаю, из какого она материала. А сестрица
моя три дня бегала по магазинам, искала пуговицы к платью. Галош не
признает, валенки презирает. Украла у меня туфли, стоптала на танцах,
потом подбросила в ванную. Сегодня туфли, завтра стащит деньги, а так как
денег у меня нет, пойдет воровать.
- Не пугай! - сказал Саша. - Не пугай себя и не пугай ее.
Но Варя не пугалась. Притворно зевнула, сделала скучающие глаза -
слышала все это, слышала сто раз.
- Меня поражает ее жестокость. Смеется над Максимом. Разве это ее дело?
Низко, бестактно.
- У Макса невеселый вид, - дипломатично заметил Саша.
У Нины потемнели глаза.
- Я ценю Макса, прекрасный, чистый парень. Но о чем я могу думать? Я
вот _это_ должна еще поставить на ноги.
- Пожалуйста, не сваливай на меня, - сказала Варя.
- Поручили выпустить стенгазету, - продолжала Нива. - Она пошла в
соседний класс и списала там номер от слова до слова, даже фамилии
поленилась изменить. К чему она придет, что ее ждет?
Варя нащупала ногой туфли, встала.

Цветок душистых прерий,
Твой смех нежней свирели...


В райком Саша шел спокойно. Вот инстанция, которая не побоится все
решить. Вести заседание будет первый секретарь Столпер.
Саша долго сидел в коридоре, дожидаясь, пока его вызовут. За дверью
слышались голоса, обрывки выступлений, но всех перебивал, обрывал,
останавливал высокий, резкий голос. Испуганные люди выскакивали из
кабинета, бежали к шкафам, хватали папки, высокий, раздраженный голос
несся им вдогонку. Саше нравилось, что Столпер гоняет этих чиновников. Так
он будет гонять и Баулина, и всех, кто приклеил ему, Саше, ярлык врага.
Дверь приоткрылась.
- Панкратов!
Народу собралось много, люди сидели вдоль стен и за длинным столом,
покрытым зеленым сукном. Столпер, худой человек со злыми, усталыми
глазами, хмуро посмотрел на Сашу, кивнул Зайцевой.
- Докладывайте! И покороче.
Зайцева голосом аккуратной ученицы огласила материалы дела. Когда она
читала эпиграммы, кто-то засмеялся. Эпиграммы звучали глупо. Потом Зайцева
сказала, что эти факты должны рассматриваться в связи с главным.
И тут Саша впервые услышал, что Криворучко - бывший участник оппозиции,
какой именно, Саша не понял. Зайцева упомянула Одиннадцатый съезд партии,
"рабочую оппозицию", затем коллективное письмо в ЦК партии, подписанное и
Криворучко, что это за письмо, Зайцева не сказала. Потом она сообщила, что
_в свое время_ Криворучко исключали из партии за то, что _не порвал
связи_. Какие это связи, с кем, когда, тоже не сказала, только добавила,
что в партии его восстановили, по объявили выговор. Потом еще один выговор
он получил за засоренность железной дороги социально чуждыми и классово
враждебными элементами. Что за дорога и кем был на ней Криворучко, Зайцева
тоже не сказала. И вот опять исключен, на этот раз за срыв строительства.
Хотя список исключений и выговоров был в личном деле Криворучко, Зайцева
говорила так, будто это она его вывела на чистую воду, сама потрясенная
тем, что ей удалось обнаружить человека, замешанного в преступлениях, о
которых она знала из учебников.
Слушая Зайцеву, Саша понимал, что дело Криворучко вовсе не так просто.
Над Криворучко тяготеет прошлое. Саша не мог понять только, какое
отношение это имеет к нему лично.
Столпер взял Сашино дело, перелистал. Все молчали. Только слышался
быстрый шелест раздраженно перекидываемых страниц.
- Что у тебя творится, Баулин?
Баулин встал, резко проговорил:
- Криворучко исключен нами из партии.
- Общежития не построил, - подхватил Столпер, - а эта его работа, - он
ударил ладонью по папке, - проглядели? Спохватились, когда они выпустили
антипартийный листок.
- У нас нет данных о связи Панкратова с Криворучко.
- У него нет данных! - Столпер скривил губы. - Панкратов выступает
против марксизма в науке, и _после этого_ ему доверяют выпуск праздничного
номера газеты, он и превращает его в антипартийный листок. Панкратов
защищает Криворучко, этот декан, как его?..
- Янсон, - быстро подсказала Зайцева, показывая, как хорошо она
_выучила_ дело.
- Янсон защищает Панкратова. Ведь это _клубок_! Где его политическая
оценка? Объясните: почему _именно_ Панкратов защищал Криворучко?
- Панкратов за это тоже исключен, - отрезал Баулин.
- Нет, не за это! - закричал Столпер. - Его исключили, когда он уже
выступил с открытым забралом. А то, что он защищал Криворучко, вас не
насторожило? Члены бюро предлагали принять решение, а вы, товарищ Баулин,
не захотели. Товарищ Лозгачев предлагал. А вы, Баулин, отложили дело и
дали возможность Панкратову выпустить антипартийный листок. У вас под
носом Криворучко разлагал студентов. Или вы думаете, что Панкратов _сам по
себе_ выпустил газету, сам по себе выступал против марксизма в науке? Кто
за его спиной? Не хотите разобраться! Кого боитесь?
- Мы никого не боимся, - грубо ответил Баулин, имея в виду самого
Столпера. И Столпер это понял. Он пристально посмотрел на Баулина и
неожиданно спокойно сказал:
- Придется разобраться в обстановке института.
- Пожалуйста, - сказал Баулин.
- Что значит "пожалуйста"? - опять взорвался Столпер. - Мы у вас на это
разрешения не спрашиваем, товарищ Баулин. Почему Янсон не явился на разбор
дела?
- Болен.
- Болен... А где директор института?
Баулин пожал плечами.
- Не пришла.
- Ничего себе организация, - усмехнулся Столпер, - не случайно вас
обводят вокруг пальца. Вот еще товарищ Малой раздобрился, раздает
хвалебные характеристики. Ты знал, Малов, зачем Панкратову она
понадобилась?
Малов поднялся со своего места, высокий, широкий, сутулый, борец в
пиджачной паре. Он сидел у стены, почти рядом с Сашей, но Саша только
сейчас его заметил.
- Знал.
- Он тебе рассказал, за что исключен?
- Рассказал.
- Так рассказал, как ты здесь слышал?
- Именно так.
- И после этого ты выдал характеристику? - После этого и выдал.
- Как это понимать, товарищ Малов?
- Я написал, что было четыре года назад.
- А может быть, он и тогда обманывал партию?
- Он тогда партию не обманывал, он тогда краску на спине таскал.
- Какую краску?
- А вот, - Малов показал на стол, - которой ваше сукно красят.
- Что значит "ваше"? - побагровел Столпер.
- А что на вашем столе лежит.
- И что из этого следует?
- Парнишка, комсомолец, работал, завод строил. Что я должен написать?
Что было, то было.
- Было одно, стало другое, - сказал Столпер примирительно, по-отечески,
- если бы Панкратов обратился _только_ к тебе - это одно, а когда человек
бегает по наркомам, использует родственные связи - это другое. Вот чего вы
не учли, товарищ Малов.
- Может, и не учел, - упрямо возразил Малов, - только я его на работе
видел. И трудно мне поверить, что он враг партии.
- Не такие люди становились врагами партии, - сказал Столпер. -
Послушаем Панкратова...
Саша встал. Его исключат, это ясно. Все, что здесь говорилось, нелепо,
но чем дальше катится дело, тем больше обрастает обвинениями, и он никак
не может выбраться из этого рокового круга. Он не сумеет их переубедить.
Нелепые эпиграммы, инцидент с Азизяном, Криворучко - вот факты. Действует
неумолимая сила. И все-таки надо защищаться.
- Что касается Криворучко, - сказал Саша, - то на бюро я рассказал про
случай с лопатами.
- Какие лопаты? - перебил его Столпер.
- Лопаты на стройке, кладовщика не было...
- Не крутите вола! - рассвирепел Столпер. - Отвечайте: почему вы
защищали Криворучко?
- Я его не защищал. Я сказал только, что действительно стройматериалов
не было.
- Значит, не только лопат, а и материалов не было, - усмехнулся
Столпер, - так бы и говорили. Хорошо, продолжайте, - добавил он устало,
подчеркивая этим, что задавать Саше вопросы бесполезно - выкручивается.
- Я не был знаком с Криворучко, никогда с ним в жизни не разговаривал.
Столпер покачал головой, причмокнул губами, но ничего не сказал.
- Что касается преподавателя по учету, то он вел курс халтурно.
- Марксизм - халтура? - Столпер в упор смотрел на Сашу.
- Нет, но...
- Все, Панкратов, хватит! - Столпер встал, одернул гимнастерку, она
сидела на нем неуклюже, как сидит военная форма на узкогрудом и узкоплечем
штатском человеке. - Мы вас выслушали. Вы не желаете разоружиться перед
партией, вы и здесь пытаетесь нас обмануть. Вы свободны, идите!



8

Новый год встречали у Нины Ивановой. Стол украшал гусь с капустой,
зажаренный Варей, бог знает, где она этому научилась. И надо веселиться до
утра - ночью добираться не на чем. А утром прямо на работу, первое января
- обычный рабочий день.
В единственном кресле, перекинув ногу за ногу и потягивая папиросу,
сидела Вика Марасевич, сестра Вадима. Толстая, ленивая девочка, из тех,
кто вечно спрашивает "что мне делать?", когда остальные работают, выросла
в высокую белокурую надменную девицу. Таких в субботу вечером можно
встретить в "Метрополе", а в воскресенье днем в "Национале". В последнюю
минуту перед Новым годом она поссорилась с поклонником, поэтому очутилась
здесь, что и давала понять своим скучающим видом.
Развеселить ее попытался Юра Шарок, начал за ней ухаживать, как бы
скрывая этим свои отношения с Леной. Выглядело это странно. Их связь давно
перестала быть тайной для всех, кроме Вадима Марасевича. Вадим еще не знал
женщин, не допускал мысли об отношениях, которых сам не испытал и которые,
по убеждению его, коренным образом меняют человека. В Лене он таких
изменений не заметил.
Вадим рассуждал о разных разностях, перескакивал с оправдания Димитрова
на постановку "Мертвых душ" во МХАТе, с "нового курса" Рузвельта на смерть
Луначарского в Ментоне. Даже о вещах всем известных Вадим умел говорить
так, будто их подноготная известна ему одному.
Перед тем как прийти сюда, Юра Шарок выпил с отцом, был оживлен и
развязен. Его ухаживание за Викой всех бесит? Прекрасно! Тем более он
будет ухаживать за ней.
Варя осталась дома якобы из-за гуся, не могла доверить его Нине. На
самом деле взрослая компания привлекала ее больше, чем школьная. И Максим
сказал, что приведет товарища, танцующего румбу. Сейчас этот молоденький
курсант со странным именем Серафим старательно крутил ручку патефона.
Рядом с Серафимом стоял грустный Макс. Произошло решительное объяснение
с Ниной, она отказала ему, даже не обнадежила. И делами Сашки он был
расстроен - любил его, уважал, преклонялся перед ним.
Каково бы ни было настроение Саши, он не мог не прийти, он должен жить,
как жил раньше. Новый год, он встретит Новый год.
И вот они сидят за столом, покрытым белой скатертью. Во главе стола -
Нина, справа от нее - Максим, Саша, Варя, Серафим, слева - Вадим, Лена,
Юра и Вика. Все блестит и сверкает, все расставлено, вкусно пахнет,
вызывает аппетит, возбуждает веселье. За окнами морозная ночь, а им тепло,
девушки в фильдеперсовых чулках, в туфлях на высоких каблуках. Планета
несется по своему неумолимому пути, звездный мир совершает свое вечное
движение, а они встречают от рождества Христова одна тысяча девятьсот
тридцать четвертый год, у них водка, портвейн и рислинг, так они встречали
одна тысяча девятьсот тридцать третий год, и селедка у них есть под
горчичным соусом, и ветчина из коммерческого магазина, так они встретят и
тридцать пятый, и тридцать шестой, и тридцать седьмой, и еще много других
годов. Они молоды, не представляют себе ни смерти, ни старости, они
рождены не для смерти, не для старости, а для жизни, для молодости, для
счастья.
- Проводим старый год, - сказал Вадим Марасевич, - он был годом нашей
жизни. Как говорят в Одессе, никто не устлал нашего пути розами. Но путь,
устланный розами, это не путь жизни. Путь истинной жизни выстлан
терниями...
Раздался бой часов, все задвигали стульями, встали, подняли рюмки.
- С Новым годом, с новым счастьем, ура! - гаркнул Вадим.
Зазвенели рюмки, тарелки с закуской пошли по рукам. Макс ловко резал
гуся.
- Мастер! - сказал Саша.
- Был бы гусь... - Юра протянул свою тарелку.
- Максим, мне ножку, - подала наконец голос Вика.
- Вторую мне! - Вадим любил поесть.
- Марасевичи все заграбастают!
- Остановите Марасевичей!
Вадим постучал ножом о тарелку.
- Подымаю бокал за Макса, надежду Красной Армии!
- Макс! Максимушко! Не обдели, родной!
- Товарищи, у меня сперли вилку!
Вадим опять постучал ножом о тарелку.
- Выпьем за Серафима, единственного нашего гостя и тоже надежду Красной
Армии.
- Молодой человек, ваше здоровье!
- Молодость не порок, а большое свинство!
- Серафим, где твой брат Георгий?!
Серафим порозовел лицом, встал, раскланялся, робея в этом шумном
обществе.
Вадим провозгласил тост за Лену - нашу красавицу, за Вику - тоже
ничего, он никому не хотел уступать площадку, этот говорун Вадим.
- Выпьем за школу! - предложил Максим.
- Привет сентиментальному бегемотику! - вставил Юра.
Макс исподлобья посмотрел на него.
- Отречемся и отряхнем?
- Я поддерживаю тост Макса, - вмешался Вадим, - не следует забывать о
родных пенатах, об альма матер, о дорогих пепелищах.
- За школу, единую, трудовую! - иронически возгласил Юра.
Сопли! Слюни! Но хрен с ними! Хотят выпить за школу, он выпьет за
школу, ему все равно за что пить.
- Юра, не делай нам одолжения, - заметила Нина. Ей не нравилось его
ухаживание за Викой, она терпеть ее не могла, никто не звал ее сюда,
возмущало, что Шарок обижает Лену.
Вадим обошел опасный риф.
- За Юрия Шарока, будущего генерального прокурора!
- Когда посадят - выручай, - добродушно добавил Макс.
- А теперь, - Вадим салфеткой вытер губы, - за хозяйку дома, за нашу
Нину, сердце, душу и мозг нашей компании!
- Ниночка! Нинок!
- Тогда уж за обеих хозяек, - Саша обернулся к Варе.
Тоненькая, изящная, самая юная среди них, она молчала, опасаясь сказать
что-то не так, Серафим делал робкие попытки с ней заговорить. Сашу
забавляло его смущение, он сам обратился к ней, пытаясь втянуть в разговор
и Серафима. Варя ответила охотно, обернулась к Саше, он близко увидел ее
малайские глаза, нежное лицо.
Загремели стулья, отодвинули стол, все пошли танцевать. "Ах, эти черные
глаза меня пленили, их позабыть не в силах я", - неслось из патефона. Юра
танцевал с Викой, Вадим с Леной, Варя с Серафимом. Потом к ним
присоединились Макс и Нина.
Когда меняли пластинку, Саша сказал:
- Братцы, дайте и мне потанцевать.
Он пошел с Варей, чувствуя ее гибкую фигурку, ее легкий шаг, ее
радость. И он понял: все, что раздражало Нину - пудра, духи, подворотня,
мальчики, - чепуха, не более как жадное любопытство маленькой женщины,
входящей в жизнь, в прекрасный мир, молодой, светлый, от которого его
теперь отрывают с кровью.
Ссора произошла неожиданно. Юра и Вика вышли в коридор, это и взорвало
Нину.
- Ведь я просила не шуметь. У меня со-се-ди! - с красным от гнева лицом
говорила она. - Нет! Обязательно надо толкаться в коридоре, как будто
здесь мало места.
- Перестань, ну что такого, - улыбаясь, возразила Лена. Ей было
неудобно: Нина подчеркнула и без того оскорбительное поведение Юры.
- Не заводись, - добродушно посоветовал Макс.
- Поражает такая беспардонность, - с тем же возбужденным лицом
продолжала Нина. - Они уйдут, а мне с этими людьми жить.
- Прекрати, - сказал Саша. Ему тоже были неприятны и Юра и Вика, но он
не хотел скандала.
Вадим попытался все обернуть в шутку:
- Моя сестра редко находит дорогу в туалет.
Все знали эти вспышки бешенства у рассудительной Нины, они проходили
так же быстро, как и начинались. И наступил тот переломный час новогодней
ночи, когда все уже устали, хотят спать и раздражаются по пустякам.
Юра сел с Леной, положил руку ей на плечо, холодно сказал:
- Очередная истерика старой девы.
Юра сказал это спокойно, обдуманно, положив руку на плечо Лены и тем
подчеркивая, что их отношения касаются только их двоих. У него это не
вырвалось.
- Прикуси язык, Шарок! - Саша исподлобья смотрел на него. Теперь есть
повод за все с ним рассчитаться. Это Юркина мать рассказала Сашиной маме
об исключении из института, вылезла с новостью. Саша чувствовал за этим
Юркину недоброжелательность.
- Все выпили... - примирительно начал Вадим.
- Я давно знал, _что_ ты такое, - продолжал Саша. - Хочешь обрадовать
этим открытием и других?
Юра побледнел.
- Что ты знаешь? Что, скажи!
- Не место, не время и не всем интересно!
- А почему ты выбираешь время и место? Почему _ты_ диктуешь? Высоко
себя ставишь. Вот и допрыгался.
- Заткнись! - сказал Макс.
- Удар ниже пояса, - пробормотал Вадим.
- Это касается только меня, - спокойно ответил Саша, - а никак не тебя
и твоих родственников. Мое мнение о тебе? Ты мелкий эгоист и себялюбец. На
этом моя сторона заканчивает дискуссию.
- А ты голый король, - ответил Юра, - генерал без армии. На этом моя
сторона тоже заканчивает дискуссию. - Он встал. - Идем, Лена!
- Лена! - окликнул ее Саша.
- Что? - Лена обернулась, дружелюбной улыбкой пытаясь сгладить
конфликт.
- Большего дерьма ты себе не нашла?
Лена залилась краской и выбежала из комнаты. Юра задержался в дверях,
посмотрел на Сашу и вышел за ней.
- Зря ты его так, - беззлобно заметил Макс.
- Не люблю прохвостов, - ответил Саша мрачно.
Но стало еще грустней. Не сумел сдержать себя и испортил новогодний
вечер.



9

Лучше бы мама плакала. Она застыла, онемела, не спрашивала о
подробностях. С Сашей катастрофа - вот главное.
Ее остановившийся взгляд разрывал Саше сердце. Вечерами она читала, не
видя букв, механически переворачивала страницы, днем и ночью думала только
об одном: рядом с Сашей нет мужчины, она не сумела сохранить семью, их
несчастная жизнь травмировала его с детства.
Павел Николаевич сообщил, что приедет, как только освободится, месяца
через полтора. Софья Александровна знала мужа - он рассчитывал, что за эти
полтора месяца все уладится без него. Спрашивал: "Неужели Марк не может
ничего сделать?" Вечный упрек, адресованный ее родственникам! Она написала
Марку. Тот ответил, что скоро приедет на съезд и надеется все уладить. Эти
письма ее не успокоили, Саша по-прежнему беззащитен.
Софья Александровна стала надолго уходить из дома. Саша смотрел, как
она идет по двору, маленькая, полная, седая, одинокая. Он сам разогревал
обед, иногда не разогревал - обеда не было. Куда она исчезает? Он звонил
ее сестрам - она там не появлялась. Ходит по учреждениям, хлопочет за
него, ищет влиятельных знакомых? Но нет у нее таких знакомых, всех ее
знакомых он знал наперечет.
- Где ты была, где ты пропадаешь?
Она отмалчивалась или отговаривалась - нигде не была, ходила по Арбату,
сидела во дворе.
Саша тоже бродил по Арбату, по знакомым с детства переулкам, вдоль
старых барских особняков: колонны, лепной орнамент, ярко-зеленые крыши,
белые оштукатуренные фасады. В Кривоарбатском на месте школьной площадки
теперь выстроил дом архитектор Мельников; странное круглое здание. В школе
окна подвалов, занавешенные ситцевыми занавесками, светились по-прежнему -
как и раньше, здесь жили технические работники.
Саша вспомнил, как он вожатым отряда ездил с пионерами в лагерь в
Рублево. "Едем в лагерь мы в Рублево, там давно уж все готово, вещи там
давно у них, не хватает нас одних..." Он наводил тогда дисциплину железной
рукой, пионеры его побаивались, не мог справиться только с Костей
Шабриным, сыном школьного столяра, озорным и непослушным мальчишкой. После
очередного проступка Саша решил отправить его домой.
Школьная повариха сказала тогда:
- Не отсылай, Саша, убьет его отец.
Что значит, убьет? Никто не имеет права убивать. Саше было жалко Костю,
ребята просили за него, но отменить распоряжение значило подорвать
собственный авторитет.
Они вернулись из лагеря, начались занятия. Отец Кости ничего не сказал
Саше, однажды только остановился в коридоре и посмотрел на него долгим
пристальным взглядом. Этот взгляд запомнился Саше навсегда. Как он жестоко
и глупо все-таки поступил тогда. Интересы коллектива требовали дисциплины,
ей в жертву он и принес маленького Костю. Он думал, что такое наказание
будет полезно самому Косте. Подумал ли он о том, _как_ Костя предстанет
перед отцом?
Из Плотникова переулка он сворачивал в Могильцевский, затем в Мертвый.
Здесь в особняке против датского посольства помещался когда-то
Хамовнический райком комсомола, тут восемь лет назад его принимали в
комсомол. Он носил тогда кожаную куртку, презирал пижонов, никогда ничем
не дорожил, кроме книг, и те, прочитав, дарил библиотеке, даже пытался
создать школьную коммуну - воображение заносило его бог весть куда.
Почему именно с ним это случилось? Не должен ли он положиться на мнение
большинства? Но Баулин, Лозгачев, Столпер - еще не большинство. Написать
Сталину? Сталин понимает, что стране нужны специалисты, а не недоучки,
презирает болтунов, а Азизян - болтун, Сталин не любит карьеристов, а
Лозгачев - карьерист, ненавидит держиморд, а Баулин - держиморда. Со своим
чувством юмора Сталин правильно бы оценил эти невинные эпиграммы. Но
обращаться к Сталину по личному делу нескромно.


Как-то, возвращаясь домой, Саша увидел маму. Она стояла в воротах,
кого-то высматривая.
Дойдя с ним до подъезда, сказала:
- Иди, я еще немного похожу.
- Замерзнешь.
- Я еще немного похожу, - повторила она, и на лице ее появилось
упрямое, кроличье выражение, которое раньше предвещало новый скандал и
ссору с отцом.
В другой раз Саша увидел ее на Арбате. Она медленно прошла мимо ворот
их дома, остановилась у часовой мастерской, сделала вид, что рассматривает
выставленные за стеклом часы, пошла назад, опять вглядываясь в
противоположную сторону улицы, дошла до аптеки, остановилась, повернула
назад. За кем-то подсматривает, кого-то выслеживает, как выслеживала отца,
когда думала, что он встречается с их соседкой Милицей Петровной. Но отца
нет, нет предполагаемых любовниц, нет больше ревности, а она опять во
власти какой-то навязчивой идеи, смотрит в одну точку с тем же
сосредоточенным, напряженным, упрямым выражением. Затем перешла улицу, как
всегда, низко опустив голову, не глядя по сторонам, боясь увидеть
надвигающиеся на нее машины. Шоферы резко тормозили, высовывались из
кабин, ругались, а она, не оглядываясь, не оборачиваясь, не поднимая
головы, спешила достичь спасительного тротуара.
Он спросил ее:
- Кого ты высматриваешь?
Она заметалась, боясь сказать то, во что Саша не поверит.
- Что ты скрываешь от меня?
Она посмотрела на него широко раскрытыми от страха